Детство 2 Панфилов Василий

Десятая глава

Вкусно отобедав и немного подремав днём, проснулся в самом што ни на есть хорошем настроении, отдохнувший и свежий. Потянувшись с зевком, разбудил Саньку, тут же севшево на топчане.

— Эх! — зевнул он. — Жить хорошо!

— А хорошо жить ещё лучше! — поддержал я ево. Умывшись, выскочили во двор, и почти тут же сверху донёсся пронзительный голос Фиры:

— Давайте наверх, мама вкусное к чаю напекла!

На широкой веранде суетилась тётя Песя, накладывая на широкое медное блюдо посреди стола подоспевшую выпечку.

— Кушайте, деточки, кушайте, штоб ви били здоровы! Молодым и растущим организмам нужно много, вкусно и полезно кушать для строительства клеточков тела!

Она попеременно гладила по голове вкусно пахнущей рукой, то нас с Санькой, то своих. Мелкие Фирины братья ещё не проснулись толком, и лупали на нас сонными глазами.

— В парк? — поинтересовалась Фира, дуя на чай.

— Угу. В шахматы со Львом Сергеевичем договорился на севодня.

— Я с тобой? — и ресницами хлоп!

— Да хоть с братами вместе, — благодушно киваю я, — только штоб не слишком близко, а вокруг.

— Ма-ам!?

— Ой, да на здоровье! — всплеснула руками тётя Песя. — Хоть на каждый день такое счастье! Я своих сыночек очень люблю, но иногда хочется любить их издалека. Сейчас денежек немного на…

— Тётя Песя!

— Ой! — меня обняли сзаду, вжав затылок в объёмистую грудь, — я забываю иногда, што ты таки Егорка, а не Шломо! Гуляйте отсюда и то самого вечера! Верните мне их тихими, нагулянными и засыпающими на ходу. Можно даже не очень чистыми, это я с болью в сердце, но таки переживу.

До парка собирались только мы с тётипесиными, но как-то так оказалось, што ещё до выхода из Молдаванки до нас присоседились пыхтящие и дожёвывающие на ходу што-то вкусное с чесноком близнецы. Затем был Ёсик, Лёвка со своими знакомцами, и ещё целая куча разнокалиберново народу.

— То ли переезд цыгансково табора, то ли парад-алле, — смеялся Чиж, оглядываясь на тянущуюся за нами процессию.

— Скорее уж исход с Молдаванки головной боли и счастья тамошних мамочек, — философски сказал Ёсик.

— А вечером заход будет! — засмеялась Фира.

— Оно как бы многовато для нашево присмотра, — озадачился я.

— А! — махнул рукой Ёсик. — Это не присмотр, а за компанию! Не берись отвечать за тех, за кого тебя не просили.

— Да и если просили, — добавил Товия, — тоже не очень и берись. А то быстро окажешься в положении цыганской лошади, которая на празднике вроде как и в цветах, а жопа всё равно в мыле, и глаза навыкате.

Парк встретил нас прохладой и медвяно пахнущими тягучими каплями тлиной росы, срывающимися с деревьев. Падая на горячие камни, они пахли кондитерской, леденцами и мёдными рядами на рынке. Рот наполнился слюной и остро захотелось чево-нибудь сладково, вслед за выпасавшими тлей муравьями.

Время и Лев Сергеевич ещё терпят, так што прогулялись немного по парку, задержавшись у небольшого пруда с островком посредине и ведущим туда мостком. Несколько пожилых одесситов кормили хлебом плавающих там уток и лебедей, отчево моя деревенская натура в очередной раз ажно взвилась на дыбки. Хлеб вот так вот… зажрались!

— Ето не прецедент на всё время, а от хорошево настроения на севодня, — предупредил я громко, покупая мороженое на всю толпу.

Денег мне не жалко, потому как есть они, деньги-то. Да и вокруг не то штобы вовсе чужие люди, а всё свои, наши, да почти што. Другое дело, что с идишами часто слабину давать нельзя, потому как пользуются безо всяково стеснения.

Давать же укорот и вообще – понимать, когда льзя и нужно, а когда совсем не душеспасительно, я пока не умею. Через Фиру и тётю Песю понимать учусь здешнее што, где и через почём, и как ето што не только для других, но и себе на пользу.

Оно можно и даже нужно и со здешними благотворительностью заниматься, но через понимание. Если нет, то только смешочки в спину и добро в воду. А когда понимаешь и соответствуешь, то даже и через годы благодарность тебе будет.

В общем, сложно всё! Но полезно и местами даже интересно. Такие себе психологические шарады.

На подходе к условленной лавочке кышнул прочих, да и вручил Саньке и Фире по полтиннику на развлечься. Фира стесняется брать, но вроде как и нравится – не деньги, а иное што, бабье. Я ето не понимаю, а так, чувствую.

Санька проще – поначалу дичился, а потом я пояснил, што он мне брат. Так-то родня мы дальняя, но он ещё и дружок первеющий, проверенный по-всякому, да и побратались кровно на Хитровке уже. Сейчас я в помогальщиках, а што там через десять или пятьдесят лет, ещё и неизвестно. Да и не дело ето, деньгами промеж родни чиниться!

Лев Сергеевич подошёл чуть запыхавшийся, обтирая на ходу потное лицо клетчатым носовым платком с монограммой.

— День добрый, Шломо.

— Добрый день, Лев Сергеевич.

— Прошу прощения за опоздание, — повинился он, подёрнув модные штаны из чесучи[20], и присаживаясь на лавочку. — Встретилась знакомая дама и вцепилась английским бульдогом.

— Ничего страшного, такие дамы как стихийное бедствие, нужно просто смириться и переждать. Ну или бежать стремглав со всех ног, едва завидя приближающуюся грозу!

— Не с моей комплекцией от грозы бегать, — мужчина похлопал себя по объёмистому животу, — ну-с…

Мы погрузились в шахматную баталию, не забывая переворачивать песочные часы. Ходить по жребию выпало мне, и я выбрал староиндийское начало, дебют флангового типа, атаковав сильную сторону противника с центра доски.

Оба свои ходы записываем – для анализа и вообще. Я так-то неплохой шахматист, но часто беру не анализом, а памятью оттуда ещё. Раз! И всплывают интересные комбинации, знакомые по прошлой жизни. Потому и записываю, што оно как из памяти вылетело, так и обратно влететь может.

Атаковав место D5, я взял его под контроль через слона, и довёл игру до логического победного финала.

— Да за такую игру никаких денег не жалко! — Лев Сергеевич подвинул мне рублевик и протёр лицом платком. — Азарт, яростный напор, риск, и великолепная кульминация!

Я надулся от такой похвалы жабой, но походу, Лев Сергеевич меня сглазил и следующие партии я продул, причём две почти што позорно.

— Так-с, — азартно блестел он глазами и потным лицом, выстраивая ловушку под негромкие разговоры собравшихся вокруг нас болельщиков, — и мат! Да, брат, расслабился ты сегодня! Ещё?

— Ну… да! Только давайте договоримся сразу! Ви таки пришли сюда расслабляться и получать удовольствие от игры, а я – от заработка. Так что пусть каждый из нас получает своё удовольствие, и не лезет в чужое!

Лев Сергеевич басовито захохотал, мотая головой.

— Ох… не обещаю!

Похоже, Лев Сергеевич всё-таки расслабился, ну или я малость напрягся, так што вскоре игра пошла через моё удовольствие.

— Перерывчик, Лев Сергеевич? — тру виски. — Похоже, голова от мыслительных процессов перегрелась.

— Добро! — кивнул он, зашарив глазами по болельщикам. — О, Всеслав Игоревич! Не откажете в партии?!

— С превеликим удовольствием, Лев Сергеевич, — охотно откликнулся пожилой одышливый мужчина, присаживаясь на нагретое место, — по гривенничку для начала? Боюсь, ваш накал страстей для меня излишне разорителен!

Оставив шахматистов, отхожу в сторону, бренча в кармане выигранными деньгами и выискивая глазами своих. Фира расположилась чуть в стороне от аллеи, заняв братов и парочку ребятишек постарше каким-то ботаническим ползаньем по траве. То ли гербарий собирают, то ли жучков.

Ёсик с близнецами, Лёвкой и парой других ребят в карты устроились на щелбаны. Прямо на траве расселись, по-туркски.

Санька с другой стороны от Фиры, подальше от мелких, потому как с книжкой, штоб не мешали. Пристрастился к хорошей литературе, значицца. Читает хоть и медленно, мало што не по складам, зато и память!

Сидит с книжкой на коленях, и… чиркает што-то? Подошёл сзаду, да и наклонился через плечо – рисует, как есть рисует! И здорово ведь получается! Ну то есть если понимать, што он вообще никогда раньше не рисовал и навыков ну просто вот никаких! Я когда с Юлей жил, научился разбираться.

Кака-така Юля? – озадачился я выползшему из глубин подсознания, но не получил ответа. У меня часто так – чем более личная информация, тем хуже помню.

Классную свою руководительницу, Ольгу Михайловну – помню до последнего прыщика на угрястом лице, хотя и терпеть не могу ажно до следующей жизни! А маму как звали – нет. Так вот.

Заметив меня, Санька захлопнул книжку с листком и густо покраснел.

— Так, — сказал он сдавленно, — баловство!

— Можно?

— Ну… тока не смейся, ладно?

— И не думал! — удивляюсь я. — Вообще здоровски нарисовано.

— Да ну тебя! — он сделал попытку вырвать лист, на котором схематично, но удивительно схоже, виднелись мы со Львом Сергеевичем. — Што я, не видел настоящие картины?

— Сравнил! То художники, годами учатся! А так вот штобы – раз, и понятно всё, тут талант нужен! Талант, Саня, талант! Я ж на Хитровке не только с босяками общался, но и с другими всякими, так што насмотрелся и напонимался.

— Скажешь тоже! — Санька зарозовел лицом, глядя на меня с такой отчаянной надеждой, што у меня сразу в голове закрутилося всё, как надо.

— Ма-ам! — сказала за ужином Фира. — Егор говорит, что Санька настоящий художник, прямо-таки талант.

— Ой! — всплеснула та руками радостно, но тут же прижала их к груди вместе с полотенцем. — А ты таки уверен? Потому што если да, то это таки здорово, но а если таки нет, то штоб и не радоваться чему нет.

— Таки да, — дожевав, важно сказал я, — да ещё как! Вот!

Рисунок Саньки заходил по рукам.

— Меня учили подделки отличать, — делаю паузу, и проникшаяся тётя Песя закивала, глядя на меня будто даже с новым уважением поверх старого, — так што и по искусству тоже понимаю. Ето ещё не искусство, но таки может им стать!

— Прям даже искусством? — робко засомневалась тётя Песя, чуть вытянув шею вперёд.

— Таки да! — забираю у малых рисунок и тыкаю под нос женщине. — Видите? Всего несколько скупых линий обычным карандашом, и вот нас можно даже опознать! Ето, я вам скажу, верный признак…

Сбиваюсь, морща лоб.

— …в общем, признак таланта. Значица, у Саньки всё хорошо с глазомером, мелкой моторикой и етой… визуализацией! Врождённое, значицца, навроде абсолютного музыкальнова слуха, и даже лучше!

— Так што, — решительно откладываю салфетку, — пойду до дяди Фимы и решу через нево вопрос с учителем.

Санька зарозовел и расплылся в улыбке, тут же засмущавшись.

— Да! — Фира вскинула кулак. — Я всегда в тебя верила! Пойдём!

Она схватила меня за руку и потащила вниз ко двору, на ходу вытирая рот схваченной со стола салфеткой и тараторя:

— Са… то есть Рувим! Не отставай! И давай ещё по музыке тебе, да? Ты же на гитаре уже умеешь, только пока не здорово! То есть хорошо, но совсем хорошо потом будет, а не как сейчас! У тебя денег хватит или у дяди Фимы попросим?

— Хватит на два раза и ещё полстолько! — хлопаю себя по карману, в котором покоятся выигранные денюжки. Ни много, ни мало, а четырнадцать рублей за севодня! Удачный день, очень даже.

— Ну! — Фира схватила второй рукой Саньку и потащила уже двоих. — Так чего стоим!? Побежали!

И мы побежали куда-то, и вот ей-ей! Даже не к дяде Фиме Бляйшману, хотя вроде как и к нему, а куда-то в будущее, которое непременно окажется светлым.

Одиннадцатая глава

— Ой-вэй! — Песса Израилевна схватилась за сердце и медленно опустилась на табурет. Вспомнив, што сердце таки слева, переменила руки.

— Доча, — медленно сказала она, выждав драматическую паузы, — ты брала у него деньги?

Чуть вытянув шею вперёд, она смотрела на дочь, не моргая. В больших, выразительных глазах женщины были слёзы, вся скорбь еврейского народа и воспалённые сосудики от печного жара и чистящегося лука.

— Ну…

— Не нукай! Я тебе не извозчик, а мама, или ты имеешь таки какие-то сомнения на этот счёт? Тогда озвучь их сразу, а не держи на потом!

— Ма-ам!

— Не мамкай, а говори! — надавила женщина голосом.

— Два разочка только, — слукавила девочка, ни разу не понявшая сути обвинений, но сходу прочувствовавшая их тяжесть.

— Два! — Песса Израилевна скорбно воздела руки к небу, и с некоторым опозданием – лицо. — Ты слышишь это? Моя доча пошла по наклонному пути, начав брать деньги у почти посторонних мужчин!

— Ма-ам!? — испуганно вытаращила глаза Фира и заревела.

— Ой-вэй! — расстроенно сказала мать, прижимая её к себе и гладя по голове и спине. — Поняла наконец?

— У… угу! — отчаянно закивала Фира. — Я не дума-ала! У-у! Просто… ик! Давал на мороженое и всякое такое, а я брала-а… ик! Когда гуля-али!

— Успокойся! — Песса Израилевна отстранила дочку и высморкала её в фартук. — Вот, снова похожа на красивую еврейскую девочку, а не чудовище из подвала! Видел кто-нибудь?

— Не… — для убедительности девочка замотала головой, отчего кудрявые волосы окончательно растрепались.

— Ну и то, — вздохнула мать, снова прижимая её к себе и гладя по голове. — Совсем уж такого люди не подумают, потому как возраст. Но за воспитание могут посмотреть косо, а оно тебе надо? Оно ни тебе не нужно, ни твоей бедной мамеле, штоб она была здорова и богата за хорошим зятем!

— Так што слушай сюда и запоминай как надо, а не в одно ухо! — Песса Израилевна отодвинула дочку и внимательно вгляделась ей в лицо. — Таки понимаешь, или как всегда?

Девочка закивала, и кудрявые волосы замотались в такт.

— Будем надеяться, — женщина подняла голову вверх, призывая Бога в свидетели, — што это значит таки да, а не таки ой через какое-то снова! Очень не хочется вкладывать ум через ремень, но если меня таки прижмёт, то я не пожалею ни своих рук, ни твоей задницы!

Песса Израилевна долго ещё воспитывала дочь, то пугая её возможными последствиями, то утешая и высмаркивая. Зато запомнит!

А с Егоркой она потом поговорит, осторожно. Иногда она забывает, што мальчик немножечко гой и Егор, а не Шломо, настолько привыкла видеть его за будущего зятя. Умненький мальчик, но воспитывался таки не правильной еврейской мамеле, а затем в хедере[21], а всё больше Хитровкой. А это таки ой!

Мальчик не всегда понимает, где надо што, особенно в воспитании. Так што она, не поправит осторожно будущего зятя под своё и дочкино надо?!

Цимес будет, а не зять! Все соседки обзавидуются, хотя и через поджатые губы за гойство. Но здесь таки Одесса, а не Бердичево, и если мнение ребе пойдёт поперёк счастья дочки, то ой будет ему, а никак не Фире!

* * *

Лёва стоял перед нами таинственный и надутый, растопырив упёртые в бока тонкие руки. Я заинтересовался сразу, но сделал вид равнодушный и ленивый, потому как человек бывалый и тёртый. Понимание имею, с кем надо как для своево удобства!

Покрутившись мал-мала вокруг нас с самым таинственным видом и чуть не лопаясь от интересных тайн, Лёва наконец начал потихонечку сдаваться.

— А я такое место знаю! — сказал он таинственным громким шёпотом, забавно играя тонкими белесыми бровями, што на ево физии смотрелось ну очень потешно.

Вытащив из-под себя затёкшую от долгого сиденья ногу, кидаю на нево самый равнодушный взгляд, и переворачиваю страницу. Лёвка начинает пыхтеть…

— Пойдём! Одно место покажу!

— Не надо мне места показывать! — отмахиваюсь от нево. — У меня самово всё есть!

— Дурак! — краснеет тот, легко поведясь на первую же подначку. — Не «это» место, а просто место!

— Ты словами-то можешь сказать, а не намёки намёкивать? — поинтересовался я, положив палец меж страницами книги, но не торопясь укладывать заместо него закладку.

— Пещера! — выпаливает он. — В катакомбах! Вход знаю, нашёл случайно, она тупиковая, большая!

Вроде как нехотя встаю с лавочки, што под деревом во дворе, и мотнув головой еле заметно улыбающемуся Саньке, иду за Лёвой. Дразнить ево бывает интересно, потому как он из тех людей, што умственно старше своево возраста, а психологически младше. Етот, как ево… диссонанс! Или дисбаланс?

В общем, забавно бывает. Но не увлекаюсь, вот ей-ей! Лёвка смешной и очень добрый, отчево на Молдаванке драться с ним считается вроде как дурным тоном.

Не трусло! За щеней, было дело, в огонь лазал, со скал высоких в море прыгает. А человека ударить не может, потому што тому больно! Ну и што за драка такая, в одну сторону?

Был бы чужинцем, оно бы может и нашлись такие, што без опаски ответной по мордам постучать любят! Есть такие, везде есть. А так, среди своих, да с кучей не самой травоядной родни, оно как бы и ничево, благоденствует.

Зашли сперва до Ёсика, потому как вдруг только Лёвка мнит пещеру бесхозной? Начнёшь так обустраиваться, а там раз! И контрабандисты товар перехранивают или монеты там штампуют.

А товары, они иногда такие бывают, што любого стороннево на корм рыбам отправят. Просто потому што.

Пошатались по проулкам, да Лёвка в кусты на склоне куда-то нырь! Мы за ним, а там щель и голова оттуда Лёвкина, да рука машущая.

Вроде как и неширокая щель, тока-тока человеку пройти, да и та как-то боком, а не прямо вырублена. Вроде как завиточек такой скала делает, и штоб щель увидеть, ето подойти впритык надобно.

Мы факелы заготовленные зажгли, да и вперёд! Прямо метров тридцать, вниз, потом чуть влево метров пятьдесят, и вот она – пещера!

— Я там норы с отнорочками проверил, — тараторит радостно наш проводник, — так все тупиковые! Парочка камнем заложена, ну я и не стал ковырять!

— Бывает, — с видом знатока подтвердил Ёсик, мерцая под светом факелов. — Когда бесконтрольную добычу камня запретили, многие вот так вот, втихомолку. Для себя! А потом построили, что себе нужно, и замуровали лишнее, чтоб не лезли всякие.

Полазали немного по отноркам, интересно ведь! Ёсик сказал, што пещера свежая относительно, потому как сталактитов и сталагмитов мало наросло.

Потом он гадал, под чьими же домами катакомба ета? Вид сделал таинственный и хитрый, но быстро сдулся. Потому как мы с Санькой не местные и раскладов здешних не знаем, а если бы и знали, то не лезли! А Лёвка… ну, Лёвка и есть! Не перед кем, в общем, вид Ёсику делать.

А вообще – здоровски! Собственная пещера, а?! Не знаю пока, куда и как её приспособить, но как в самонастоящих авантюрных романах – тайный ход, пещера! Осталось только тайное общество организовать для восстания против какого-нибудь тирана, ну или контрабандистами стать.

Ух, как завистью кольнуло! К одесситам-то! Интересного-то сколько!

Кольнуло, да и отпустило. Под Москвой, чай, тоже подземелья есть! Правда, бесхозных нет, и вот ето жаль. Хочется иногда всякое – библиотеку Грозного найти, к примеру.

Есть ведь разное всякое, есть! Как та мебель старинная у иванов, когда в карты с ними через Максима Сергеевича попал. Небось не у купчин из усадеб на горбах таскали, в подземье-то! Скока раз Москва горела, а? Не один подвал завалило, не один подземный ход потерян!

И ходы ети – царские да боярские, монастырские, да Бог весть ково ещё. Столица! Много небось накопано. С Сухарёвки знаю ещё, што чуть не каждый уважающий себя боярин, имевший усадьбу в Москве, имел тайные подвалы и подземные ходы – для надо и для гонору, штоб не хуже других!

Другое дело, что потому-то и хрена! В Одессе всё-таки камень добывали для города, а тайники всякие контрабандистские, ето так, побочно!

В Москве же изначально – ходы да тайники. Куда ни сунься, сплошь или домовладения частные, или государственное што серьёзное, ну или иванами да сбродом всяким уголовным занято. Опасно!

— Ну!? — воскликнул Лёва, поводя вокруг руками. — Как вам!

— Да ничево так, — цвиркнул я слюной на пол, показывая интерес. — Был бы помладше или подуристей, так в игрушки играть – самое то! Штаб там какой организовать или ещё што такое. Хотя…

Я задумался о разном, усевшись на корты и делая умный вид. Вот хочется! Пусть и я взрослый – шутка ли, двенадцать годков стукнуло! А хочется всё равно иногда етаково… в индейцев там поиграть, ну или в тайные организации со штабом. Главное, што пещера – вот она! Уже есть. Тайная!

— А может, заниматься здесь? — нерешительно предложил Санька. — Акробатикой! Не подглядит никто, да и под руку лезть не будет, а? Лампы развесить… я проверил, сквозит здесь нормально, не угорим! И заниматься!

— И клятву взять! — весомо бухнул Лёвка, блестя глазами и выпячивая тощую грудь. — Чтоб совсем тайна!

… и я позволил себе уговорить.

— …Бесплатно, значит бесплатно, — отрезаю я, — не больше восьми человек, включая тебя и Лёвку, если только захотите. За большим количеством не угляжу без калеченья.

— А…

— Ёся, — перебиваю ево, — я понимаю за твой гешефт на мне, но не нужно считать меня за последнего поца! Если я молчу иногда, ето не значит, што я не понимаю! На што мне ети гроши, которые ты хочешь заработать на мне, Ёся?

— Не знаю, — говорю уже чуть медленней, поглядывая на расстроенного идиша, идущево рядом нахохлившимся больным воробьём, — што ты там хочешь заработать на акробатике через меня – деньги или моральный авторитет. Забудь!

— Ёся! — беру приятеля за плечи и поворачиваю мордой лица до себя. — Я в шахматы в хороший день зарабатываю больше, чем ты хочешь заработать через меня за месяц на акробатике! И кто я тебе, штобы драть за занятия деньги, да ещё и через твоё посредничество? Патентованный гимнаст или известный циркач с кучей афиш со своей размалёванной физиономией? Меня с твоими запросами пошлют далеко и надолго, и я таки не скажу, што они будут неправы!

Ёся сопел, Ёся морщился, но таки понял свою неправоту и повинился.

— Заносит меня, — вздыхал он, — а всё мамеле, побольше ей здоровья, а мине терпенья! Не устаёт напоминать, каким хватким был её муж и мой папеле в моём возрасте, уже зарабатывая и крутясь по всякому.

— Ёся! Твоя матушка, штоб она была здорова и подальше от меня, говорить таки может што угодно, но ты не забывай делить ето на много! Тебе лучше её знать – на два или на десять! Ты уже зарабатываешь через дядю Фиму Бляйшмана, и крутишься таки через серьёзных людей! Лет через несколько сможешь зарабатывать просто потому, што знаешь всех, а все знают тебя! А начнёшь дурковать над копейками, таки заработаешь их, но промотаешь репутацию.

— Ты таки хочешь всё жизнь вокруг копеек крутиться? — я выразительно смотрю на нево. — Я почему-то думаю, што таки нет, и ты поправь меня, если я ошибаюсь! Не хочешь? Тогда, Ёся, учись думать перспективой!

Двенадцатая глава

Бывает иногда такое, што хочется побыть одному, и раздражают даже ближние, навроде Саньки с Фирой. Не потому, што настроение какой-нибудь поц испортил походя или нарошно, а потому што вот! Сложилось так. Звёзды сошлись.

Забиваюсь в таки дни куда подальше, пока не отпустит, штоб не видеть и не слышать никово и ничево. В Москве обычно лез на крышу, да там и сидел, глядя сверху на город и чувствуя отчуждённость от него.

Иногда просто бродил по улочкам там, где меня никто не знает и знать не может. Штоб не окликнул никто. Такой себе видимый, но никому ненужный и неинтересный. Не человек-невидимка, а так – глаз соскакивает.

В Одессе никогда таково не было, но вот случилось опять. Потренировались поутру с Санькой, позанимался с местными акробатикой, да и чувствую – накатывает такое, што огрызаться начну и свариться. А оно мне надо? Людей обижать?

В одиночестве побыть надо. А то ведь всё время то я при ком-то, то кто-то при мне.

— Отдыхай, — буркнул я Саньке, да и вышел наружу из подвальчика, напившись сперва воды с лимоном из чайника так, што в отпятившемся пузе булькать стало.

Дневная жара оглушила тяжёлым молотом, ударив солнцем и запахами нагретово камня пополам с человеческим жильём, забивая даже резко пахнущие южные деревья и солоноватую нотку моря. Сунув руки в карманы и попомнив себе в который уже раз купить шляпу из соломки помимо кепки, и медленно потянулся к выходу со двора, стараясь идти по теням.

— Мрав? — шевельнул хвостом распластавшийся в тени под деревом всехний рыжий кот, приподняв голову.

— Сам ты мрав, а я гулять, — зачем-то объяснил я ему, присев на минутку нагладить за ушами. — Ну всё, брат! Не скучай!

Козырёк кепки на нос, руки в карманы, а рубашка неприлично расстёгнута на две пуговицы. Дикая роскошь босяков с Молдаванки, которой в летнюю пору завидуют все чистенькие и аккуратные гимназисты Одессы, плавящие по жаре.

Молдаванка как вымерла в ету пору, и если бы не несколько встреченных домохозяек, которым вот кровь из носу, а нужно што-то куда-то успеть по хозяйству, то прям как и нет людей. Кто может себе позволить, те сиестят до вечера, а кто не может, работают.

Ето только поначалу кажется так, што вокруг все сплошь аферами и контрабандой помышляют, а приглянёшься, так и нет! Рабочий люд в основном. Со спецификой.

В Москве оно более чётко границы проведены. Есть Хитровка и ещё пара мест, где воровской народ гуртуется. Не только и даже не столько он, но вроде как заправилы и старожилы.

Крестьяне, што на заработки приехали, живут вроде как промеж ворья, да наособицу, своими артелями. Почитай, и не соприкасаются миры ети.

В трущобах, где беднота городская, так она, беднота, в основном одна и есть. Так только, полузаконный люд иногда паразитирует на них.

На Молдаванке жё всё интересней и чудней. Есть бандиты откровенные и панамщики. А есть честные работяги. Вроде как.

А присмотришься, так то-то и оно, што вроде! Работает себе человек в порту, например, но не прочь подработать и на стороне иногда. Контрабанду, скажем, придержать у себя, или весточку кому передать. Разное бывает.

И так штобы вовсе чистых, так наверное, и нет таких. Оно вроде бы и не все тому рады, но Молдаванка через воров живёт, через их законы. Но и воры ети тоже черту не переступают, потому как среди людей живут.

Странно, в общем. Непривычно.

Вышел было на Балковскую, да от каменной мостовой и высоких, до четырёх етажей домов, потянуло такой жарой, што голове сразу ой, и как кувалдой! Дошатался проулочками до мороженщика случайно встреченного, да купил у нево пломбир, а заодно и выпросил льда, под кепку положить. Дал! Што же не дать, когда я семь штук подъел. Клиент!

Народу в ето время в городе почитай и никого нет. Так тока, кто по долгу службы или иному надо на улицы выползли. Городовые редкие плавятся в своих мундирах да моряки проходят, красномордые от загара, жары и порционной выпивки. Приказчики в магазинах прячутся, да извозчики, загнав екипажи в тень, устроились на подремать.

Ноги как-то сами понесли меня в сторону моря, а потом и от города. Не так штобы совсем далеко, но и не близко. Полез было поплавать, а вода тёплая такая, што и волны не волны, а будто из банных шаек в морду плещут, только што вода солёная. Ну никаково удовольствия!

Вылез, да и камешки покидал в море, штоб блинчиками. Дурное занятие, но накидался до тово, что локотушки болеть стали. С правой, с левой, с разворота!

Присесть, да и насобирать наново камушком плоских, да и по новой – с правой, с левой!

Но чую, отпускать начало. Выкидал, значицца, усталость психологическую от людей. Не так штобы совсем хорошо, но уже ничево так, жить можно. Выгулялся, набросался, так теперь чутка пройтись одному-одинёшеньку, да и совсем хорошо.

Пошарился я меж камней за ящерицами, да и вот те! Вход в катакомбы. Из тех, што в глаза не бросаются. И так меня туда поманило-потянуло прохладой, што и не раздумывая – нырь! И ну обследовать!

Щель сперва узкая. Не так штобы вовсе, но локотки уже не растопыришь, стесать о камень можно, потому как ещё и темно. А потом зал такой, и после тёмнышка даже видно немножечко, потому как свет чутка пробивается. Еле-еле, но хватает.

И факела! Лежит несколько связок, ну чисто дрова. Мне бы задуматься, да и уйти на всякий случай, ан думалка на жаре перегрелась. Мыслей и нет в голове, тока любопытство глупое и осталось. Да ещё желание от жары в прохладе катакомбной отдохнуть.

Поджёг факел, и давай пещёру исследовать! Один отнорочек тупиковый, второй куда-то там ведёт, и разветвлений прям много. Посмотрел, да и назад, потому как заблудиться боюсь. Мне стока страшилок про катакомбы одесские понарасказывали, што даже если на десять делить, то ого!

Тут тебе и греческие колонии камень добывали, да прообраз лабиринта для Тезея и Минотавра именно здесь! Здесь-здесь! Пацаны молдаванские ручаются! И цверги гномские обитают, туннели свои обустраивая, и… В общем, интересно – когда ты в компании. А так-то оюшки! Сцыкливо малость. То и дело ожидаешь всякое нехорошее спиной да затылком, отчево волосы на всём теле шевелятся.

И так мне к людям обратно захотелось! Какое там одному побыть?! Побольше, побольше народу! Штоб рядышком были, локтями да спинами прижаться.

Голосам от входа я обрадовался поначалу, но то ли голова охладилась, то ли ещё што, но радость, она тово, быстро прошла. Потому как факелы и вообще!