Тэмуджин. Книга 3 Гатапов Алексей

XXIV

Джамуха сидел в малой юрте один. Низко свесив голову, опустив плечи, он исподлобья смотрел в очаг. Огонь еле теплился, тягучие синие язычки, тускло светясь, напоследок перемигивались над углями.

Становилось холодно. Рядом с очагом стояла полная корзина аргала, стоило протянуть руку и подбросить в огонь, чтобы вновь раздулось жаркое пламя, но Джамуха не шевелился. Застывшими глазами смотрел он на гаснущие угольки, не замечая, как с него сползал овчинный дэгэл, холодом одевало плечи в тонкой замшевой рубахе…

Девять дней назад, когда умер отец, Джамуху охватила какая-то непонятная душевная болезнь. Будто деревянными обручами обхватило ему нутро, отбило разум и несколько дней ходил он как в смутном, полузабытом сне.

Болезнь позже отступила, но за эти дни она вывернула и скрутила ему душу – прежде легкую, открытую – заставила ужаться, словно сырую баранью шкуру в летний зной, и теперь смотрел он вокруг боязливым, затравленным взглядом.

* * *

В тот день он ранним утром уехал вместе со сверстниками в степь поохотиться на дзеренов и вернулся в курень лишь перед вечером. В сумерках подъезжая к своему айлу, он увидел, как возле их юрт густой толпой собирается народ. Люди шли со всех сторон, стояли кучками, тихо переговаривались между собой.

Среди невнятного гомона он скорее чутьем, чем слухом, уловил:

– Хара Хадан умер!

Еще не осознавая до конца услышанного, он ворвался в свой айл на недавно объезженном жеребце, расталкивая народ. Двое или трое перед ним упали, сбитые с ног, едва не попав под копыта.

Спрыгнув с седла, он вбежал в большую юрту и увидел бездыханого отца, с застывшим лицом лежащего на своей кровати. Вокруг в безмолвии сидели домочадцы. И в этот миг Джамуху вдруг пронзила резкая, нестерпимая боль в голове. Он упал, теряя память, и бился головой об землю; изо рта его, как потом рассказывали ему, обильным потоком шла пена.

Когда его привели в чувство, боль в голове понемногу утихла, однако болезнь перешла в другое место – сильно заныло в груди; казалось ему, будто там порвалась какая-то жила. В глазах словно померк свет, все стало серо и тускло, исчезли все цвета и мир покрылся мертвой тоской. До этого веселый, словоохотливый, теперь он ни на кого не смотрел, ни с кем не разговаривал, на слова домашних отвечал глухим молчанием.

Сгорбившись, он бродил по айлу, будто искал себе места и не находил. Не ел, пока не усаживали за стол, а сев вместе со всеми, еле проглатывал кусок и с отвращением отодвигал еду; не ложился, пока не звали, а когда ложился, то долго лежал с открытыми глазами, бесчувственно глядя в темноту, и лишь под утро забывался прерывистым, беспокойным сном.

На второй день отца хоронили. Сородичи обряжали его в далекий путь, прощались с ним в большой юрте, но Джамуха и тогда не пришел в себя. Неузнающими глазами смотрел он на неживого родителя, когда тот, одетый во все праздничное, сидел на хойморе за накрытым столом.

На похоронах, когда в сопровождении сотен сородичей и гостей отца везли в землю предков, когда его опускали в огромную, застывшую от мороза яму, Джамуха стоял вместе со всеми рядом и словно во сне – безразлично, будто чужой – смотрел на происходящее. Даже мать, подавленная горем, зная, что теперь для их семьи настали нелегкие времена, после возвращения с земли предков набросилась на него с горячими упреками.

– Что же ты так опустился, сынок?! – с отчаянием, сквозь слезы выговаривала она ему. – Отец покинул нас, да еще ты будешь висеть на нашей шее, что же тогда будет? Да и ведь люди смотрят, а ты не маленький, должен вести себя прилично…

На Джамуху не воздействовали ее слова, он продолжал молчать, уставившись перед собой остывшим взглядом. Мать тогда не на шутку встревожилась, пошла к дяде Ухэру, просила его поговорить с ним, но тот, нагруженный хлопотами, отмахнулся, мол, не до вас. Обеспокоенные домочадцы позвали шамана. Тот посмотрел Джамухе в глаза, подержал руку на темени и успокоил всех, сказав, что болезнь временная и скоро пройдет. Джамуху оставили в покое, и теперь он целыми днями просиживал в малой юрте.

Ему приносили еду, уносили почти нетронутой, мать заходила проведать, поддерживала огонь, стелила ему на ночь постель.

После похорон он медленно стал отходить от болезненного удара, понемногу обретая способность понимать происходящее. И чем больше приходил в себя, тем яснее он осознавал всю глубину несчастья, которое его постигло, тем тяжелее становилось у него на душе.

Весь последний год Джамуха жил так, что ему позавидовал бы любой из сыновей больших нойонов. Он ездил на лучших иноходцах и рысаках, ему готовили луки и стрелы лучшие умельцы, дарили разное оружие приезжавшие к отцу нойоны. На облавах дзеренов, на которые он теперь часто выезжал с толпой своих сверстников, его неизменно избирали тобши.

Отец после того, как прошлым летом ему неожиданно пришлось участвовать в женитьбе Тэмуджина, вдруг по-иному стал смотреть и на своего сына. Раньше он не баловал его вниманием, следя лишь за тем, чтобы он старался в делах, приличных для его возраста – владеть оружием, объезжать лошадей, охотиться на зверя, и считал, что этого ему достаточно. Теперь же он часто стал призывать его к себе для беседы. Подолгу уединяясь с ним, говорил ему о делах рода и племени, рассказывал ему разное о том, что было между родами и племенами прежде и что стало позже, расспрашивал о его мыслях, испытывая ум и смекалку. А в самое последнее время, после ранения, отец стал допускать Джамуху на свои советы с другими керуленскими нойонами. Сидя рядом с отцом, он слушал, что говорят старшие, видел, как решаются важные дела. Отец исподволь начал натаскивать его к жизни нойона, как старый вожак учит молодого волка, и словно чуя близость своей кончины, старался обучить его всему, наверстывал упущенное в прежние годы.

Все это наполняло сладким чувством гордости самолюбивое сердце Джамухи, он уже начинал смотреть на себя как на будущего большого вождя, которому подчиняются и другие вожди. Отцу же теперь подчинялись все керуленские нойоны, и однажды тот в разговоре с ним дал намек, что готовится стать ханом, и это вознесло Джамуху в своих мыслях до самых небес. «Потом и я буду ханом?» – удивленно спрашивал он себя и тут же радостно и уверенно утверждал: – «Да, я буду ханом!». Теперь он часто, закрыв глаза, с несказанным блаженством представлял себе, как гордо и грозно восседает на высоком троне, а ему кланяются нойоны больших и малых родов, приносят в дар лучших жеребцов, юных пленниц, оружие…

Следуя примеру анды Тэмуджина, Джамуха попросил отца, чтобы он просватал за него невесту – и здесь он не встретил отказа. Осенью они вместе ездили к джелаирам и просватали красивую девушку из семьи тамошних нойонов.

В начале зимы Джамуху вместе со сверстниками принимали в воины, и когда, по обычаю их рода, юноши облавили в степи дзеренов, он на спор попал в правую почку бегущему самцу и этим заслужил звание мэргэна.

Правда, отец зимой не взял его на войну с борджигинами и запретил ему ходить в походы, пока не женится и у него не родится первый сын, однако звание мэргэна и без этого высоко возносило его имя. Оно навсегда причисляло его к прославленным людям рода, и отныне его слово на любом совете должно было иметь вес, и это еще больше радовало Джамуху.

Все шло хорошо, и в последнее время он уже стал подумывать: «Отец стареет, улус у него немалый, потом ведь все достанется мне, а пока, после женитьбы, можно будет попросить его выделить мне владение, чтобы зажить отдельным куренем, как другие нойоны. Вот тогда-то и начнется у меня настоящая жизнь!..»

Все рухнуло в один день, и теперь, приходя в себя после страшного горя, он осознавал, что счастье его кончилось, даже и не начавшись.

Сначала было неясно, как поступят дядья с отцовским улусом, со знаменем, и Джамуха изнывал в ожидании их решения: дадут ли ему какую-то часть владения?

Дядя Ухэр, самый близкий из всех, поначалу молчал, был хмур и раздражителен. Он подолгу думал о чем-то своем, часто уходил на советы и встречался с кем-то, и Джамуха не решался его расспрашивать. Другие дядья, раньше приветливые и веселые в общении с ним, теперь смотрели на него отчужденно и при встрече отводили глаза, показывая, что не собираются баловать его, как раньше. Они часто удалялись в одну из юрт дяди Ухэра и совещались в тайне от других.

По соседним айлам ходили чужие нойоны с толпами своих нукеров. Они то и дело наведывались в айл дяди Ухэра, вели какие-то разговоры, чего-то допытывались, требовали.

Джамуха пытался по обрывкам разговоров понять, что сейчас происходит, что решают взрослые, и не мог. Голова его быстро уставала от перенесенного горя, и он отмахивался от всего, думая: «Пусть будет так, как решат боги, лишь бы все побыстрее закончилось, а там все само устроится…».

Временами, особенно ночью, к нему приходил вяжущий душу страх чего-то неведомого и он сам не мог понять, чего он боится. Иногда ему мерещился приход страшных убийц-тайчиутов во главе со своим Таргудаем, то ему думалось, что дядья собираются отобрать у них все до последнего и бросить одних в степи, как бросили когда-то кияты семью анды Тэмуджина…

На третий день после похорон, когда разъехались почти все нойоны и закончились поминки по отцу, к нему, наконец, пришел дядя Ухэр. Джамуха взглянул на него и сразу понял, что наступило худшее.

Все так же хмурясь, тот присел рядом у очага, сказал:

– Дело наше плохо. Дядья твои решили улус поделить между собой. Я один был против и не смог ничего сделать.

– А что же нам останется? – осевшим голосом спросил Джамуха.

– Будете жить со мной, – Ухэр, не отрываясь, смотрел в очаг. – Они обещают решить все потом. Наверно, без ничего не оставят, что-нибудь дадут… Но ты не падай духом, привыкай к новой жизни. Тебе еще хорошо, у тебя есть такой сородич, как я. Бывает, что и такого рядом не окажется. Вон, анда твой, с кем остался, что перенес после смерти отца? Вот и подумай… А владение себе потом соберешь, голова у тебя не глупая. Главное, у тебя есть знамя и это я доказал перед старейшинами, что ты должен наследовать хотя бы это. Дядьям пришлось согласиться, – Ухэр горько усмехнулся, – тебе ведь уже тринадцать, да и они ведь старшего между собой так и не выбрали. Потому и оставили знамя, чтобы никому из них оно не досталось, чтобы никто не возвысился над остальными. Так что твое счастье, что не дружны оказались дядья.

– А как же войско, табуны, наши подданные? – беспомощно смотрел на него Джамуха. – Их ведь так много в нашем улусе. Разве у нас ничего не останется? Как же мы будем жить?

– Будете жить, как все живут, – раздраженно сказал дядя. – Домашнее стадо и ездовых меринов никто не забирает… куска мяса не лишают, седло из-под тебя не вырывают. А я сделал все, что мог… У других хуже бывает, – повторил он, – радуйся, что хоть знамя оставили…

Наутро больше половины куреня откочевало по разным сторонам. Через день ушла половина от оставшихся. Через два дня ушла еще какая-то часть… Остались айлы небольшого улуса дяди Ухэра в сотню с лишним юрт, и при Джамухе – восемь айлов старинных отцовских нукеров…

* * *

Джамуха, наконец, опомнился от своих дум, заметил, что оказался в полной темноте. Лишь несколько маленьких угольков светились под пеплом. Он ощупью нашел корзину с аргалом, взял сухой кусок, разломил на мелкие части и, сложив над самым большим угольком, стал раздувать. Вскоре вспыхнул огонь. Джамуха еще подбросил и подождал, когда пламя раздулось в очаге, освещая все вокруг красноватым неровным светом, играя на решетчатых стенах юрты.

«Что же мне делать? – еще раз устало подумал он. – Неужели осталось жить нукером у слабосильного дяди? Неужели это и есть моя доля?».

Мысли, словно голодные волки на облаве, смыкались цепью вокруг него, не давая выхода. «У других хуже бывает, с кем остался твой анда… – мысленно повторил он слова дяди и вспомнил о Тэмуджине. – У анды тоже осталось одно лишь знамя, а он тогда, позапрошлой осенью, кажется, и не горевал об этом. Уверенный в себе ходил, ничего не боялся, – вспоминал он, ощущая в себе легкую зависть к нему. – Да и этим летом, когда он забирал свою невесту у хонгиратского нойона, держался так, словно и не терял отцовского улуса и даже со взрослыми нойонами держался будто на равных. Вот кто знает, как нужно жить… Но почему он так уверенно держится? На что надеется? Ведь если он ни на что не полагался бы, то и гордости такой не было бы, ведь он умный парень, знает, что дает силу нойону. Вот у кого бы мне поучиться, с кем поговорить…».

Мысли об анде облегчили тоску на сердце. «Я не один такой… – по-другому стал думать он, – можно и так прожить…».

Обдумав, Джамуха загорелся мыслью связаться с андой, известить его о случившемся и заодно пригласить к себе, может быть, и пожить одним стойбищем. «Если сам не знаешь, как жить, тянись к тем, кто знает», – вспомнил он поговорку, услышанную им когда-то, и решился окончательно.

Наутро он, позвав к себе ровесника-нукера, одного из немногих, кто остался с ним в курене, и подробно высказал ему свой приказ:

– В одном дне пути отсюда вверх по Керулену найдешь стойбище хонхотанских шаманов, Мэнлига и Кокэчу, у них спросишь дорогу к айлу моего анды Тэмуджина. Анде моему передашь слова: друг мой и названный брат, вот и я оказался в таком же положении, что и ты в позапрошлом году. Умер мой отец, который был вместо твоего отца, когда ты забирал свою невесту у хонгиратов, а дядья мои, как и твои, растащили весь наш улус по кускам. Остался я один с младшими братьями, и судьба моя теперь такая же, как у тебя. Приезжай, брат мой, если хочешь, ко мне со своим айлом, будем жить вместе, будем вместе думать о том, как наладить нашу жизнь…

Джамуха дал нукеру лучшего своего рысака из оставшихся ездовых коней и, не сказав ничего дяде Ухэру, отправил посла в дорогу.

* * *

В это же утро далеко на востоке, от куреня хонгиратов на север, в сторону Онона отправилась полусотня всадников. Это были керуленские нойоны. Без щитов и доспехов, вместо шлемов одев лисьи и выдровые шапки, они вели за собой вьючных лошадей, нагруженных подарками грозному тайчиутскому нойону. Отъехав на расстояние одного перестрела, они остановились, взяли в руки свои луки и вынули из колчанов по стреле. Разом натянув, пустили стрелы в сторону оставшегося позади куреня – в знак того, что вернутся за своими стрелами.

Вслед им от крайних юрт куреня смотрела толпа провожавших. Среди неподвижно застывших людей выделялись старики и шаманы, они брызгали вслед отъезжающим вином и молоком, громкими криками просили у богов помощи в поездке их нойонов к грозным борджигинам.

XXV

Незаметно отходили холодные месяцы; исподволь приближалась весна. Снег местами еще держался, а по южным склонам гор и сопок уже оголилась прошлогодняя трава. Отощавший скот требовал корма. К концу зимы борджигинские курени стали делиться на части и мелкими кочевьями, по десять-пятнадцать айлов, устремились от рек к горным склонам в поисках лучших пастбищ.

В один из таких дней к Таргудаю, сделав трехдневный переход по степи, прискакал его лазутчик из джадаранского куреня, прикормленный им еще в давние годы, и сообщил ему о смерти Хара Хадана. Рассказал он и о том, что джадараны разделили войско и улус покойного.

– Керуленский народ сейчас как табун без вожака, – рассказывал он. – Мечутся в страхе, не знают, что делать, какого конца им ждать.

Таргудай, вне себя от радости, вновь созвал борджигинских нойонов на совет и, как величайшее благо, объявил им эту новость. Словно в праздник, он был одет в новые шелковые одежды.

– Я вам говорил, говорил вам!.. – захлебываясь словами, не сдерживая дикой радости на лице, доказывал он. – Что не нужно унывать, что надо выждать время… И это я вам всем подсказал принести жертвы восточным богам. Помните вы или нет?.. Вот боги и смилостивились, усмирили свой гнев и теперь нам помогают, а не им… Был среди керуленских единственный настоящий вождь, и того забрали хозяева восточного неба – тут и гадать нечего, это тринадцать богов Асарангина пошли к нам навстречу и убрали его с нашей дороги. Остальные нойоны у южных – никчемные бараны, их можно с кнутами в плен забирать. Джадараны теперь раздробились, ослабли, а остальных там и собрать будет некому. Они теперь сами распадутся, надо только подождать до летней травы, а потом и ударить по ним всеми силами…

Однако нойоны, наученные недавним уроком, не были настроены столь решительно. Баруласский нойон высказался прямо:

– Может быть, и нет у них больше такого вождя, как Хара Хадан, да только они уже раз попробовали нашей крови и теперь не такие бараны, как раньше.

Его тут же поддержали другие.

– Правильно, – зашумели они, – даже смирная собака, раз отведав звериной крови, может стать охотницей.

– Нельзя их недооценивать.

– Так только себя обманывать…

– А мы уже обманулись этой зимой.

– Прошлой зимой с онгутами тоже ведь так же ошиблись.

– И хватит, пора уж нам стать поумнее.

Как ни уговаривал их Таргудай, те стояли на своем: не будем воевать. Так и разъехались они, показав Таргудаю – мягко, но решительно, что не собираются идти за ним в новое злоключение.

Однако на другой же день после этого прибыли к Таргудаю керуленские нойоны – с поклонами и богатыми подарками. Приунывший было Таргудай, увидев вдруг у своей коновязи разнаряженных южных нойонов с мирными, подобострастными лицами, без шлемов и доспехов, в лисьих шапках и легких бараньих шубах, подшитых шелками, поначалу был изумлен до крайности, не понимая, как и для чего они тут оказались. После, внимательно выслушав хонгиратского Дэй Сэсэна, сказавшего слово от всех о готовности признать его ханом всего племени, он едва не потерял разум, не веря своим ушам и свалившемуся на него счастью.

«Уж не сплю ли я? Не спьяну мерещится мне все это? – испуганно спрашивал он себя и незаметно, поглаживая бороду, щипал себя за ухо. – Нет, трезвый я, и голова вроде бы не кружится…».

Он тут же послал за всеми борджигинскими нойонами гонцов со строгим наказом немедленно явиться на новый совет в его ставку. Те приехали не на шутку раздраженные, ругаясь сквозь зубы (что еще придумал этот несносный пьяница?), готовые, наконец, прямо осадить его и отвадить от новых выдумок. Однако, увидев в тайчиутской ставке керуленских нойонов, этих злейших врагов, с которыми еще недавно насмерть бились в южных степях, они были сбиты с толку и окончательно растеряны.

В большой юрте тайчиутского вождя едва разместились все – южные и северные нойоны. Керуленские, как почетные гости, были усажены по правую руку от хоймора, свои, борджигинские, теснились по левой стороне. Не зная еще в чем дело, борджигины кидали нетерпеливые взгляды на тайчиутов, те загадочно отмалчивались, поджимая суженные рты под вислыми усами.

Таргудай еще заранее договорился с керуленскими, чтобы они свою просьбу принять их в подданство и готовность признать его ханом торжественно повторили на совете, в присутствии всех борджигинских нойонов.

Когда все собрались и совет начался, вожди южных родов встали со своих мест, разом низко поклонились сидевшему на хойморе Таргудаю и хонгиратский Дэй Сэсэн сказал свою речь:

– Мы, двадцать семь керуленских родов, низко кланяемся и просим старшего борджигинского вождя Таргудая принять нас в свое подданство. Мы считаем его самым достойным из всех монгольских нойонов и готовы признать его своим ханом. На своем совете мы решили отделиться от джадаранов и соединиться с нашими братьями борджигинами, чтобы, как и раньше, в будущем всегда быть с ними вместе. На джадаранов мы теперь насмотрелись и окончательно поняли, что они недостойны быть вождями. Если они заартачатся и не признают нового хана монголов – Таргудая-нойона, то все мы, южные монголы, готовы будем вместе с борджигинами выступить против них и призвать их к порядку. А сегодня мы в честь нашей покорности Таргудаю-нойону преподносим наши дары…

Дэй Сэсэн первым подошел к хоймору и положил перед ним на пестрый черно-желтый ковер по три собольих, лисьих и выдровых шкурки – всего числом девять. Он с поклоном, как от хана, попятился назад и за ним по очереди стали подходить старшие от других родов – со своими шкурками.

Когда поднес свой подарок последний, перед Таргудаем выросла высокая, по пояс, копна из отборных шкурок. Черные, огненно-рыжие, буро-коричневые меха, перемешиваясь, искрились тысячами огней, отсвечивая от пламени очага.

Таргудай полюбовался дорогими подарками и, с плохо скрываемым блаженством на лице кивнув, отвел взгляд. Несколько молодых нукеров взяли в охапки керуленские подарки, унесли их к онгонам у задней стены и сложили у старого знамени, завалив снизу толстое, черное от грязи и жира березовое древко.

Таргудай, словно его уже сейчас подняли на трон, сидел важно приосанившись, исполненный гордого величия. С высоко поднятой головой он торжествующим взглядом окинул притихших борджигинских нойонов и провозгласил:

– Что должно было быть в нашем племени, то и сбывается. Племя не должно жить без единого вождя. Прежде, когда у нас были свои ханы, был единый для всех порядок, никто не смел ослушаться и делать, что ему вздумалось. Я принимаю под свою руку всех вас, двадцать семь керуленских родов. Однако, эти ваши джадараны, которые не пришли вместе с вами поклониться мне, должны быть строго наказаны. В ханстве не должно быть таких, которые рушат порядок и единство. Тех, кто идет против нас и против единства, следует рассеять, чтобы они больше не могли собираться вместе и строить нам козни. Поэтому джадаранов мы должны взять силой и разделить по другим улусам. Стада и табуны их должны быть разделены между всеми нами честно и справедливо. Нойонов их – от старых до малых – казнить, чтобы в будущем не было от них смуты. Дело это я назначаю на начало лета. Все мы, собравшись вместе – и ононские, и керуленские – пойдем на этих врагов, отберем у них подданных и скот, пополним свои улусы. Каждому, кто пойдет на них, достанется своя доля, а улус у них немалый, сами знаете, всем нам будет чем поживиться.

Радостным гомоном отозвались на его речь и борджигинские и керуленские нойоны.

– Никто не будет против такого решения? – громко спрашивал Таргудай, взглядывая направо и налево. – Или есть такие?

– Откуда среди нас таким глупцам быть? – шутили в ответ те и другие. – Мы все согласны.

– Ну, тогда мы решили это дело, – покрывая бурно разгоревшийся шум голосов, постановил Таргудай. – Мы все решили восстановить порядок в племени, наказать виновных и установить закон. И мы сделаем это. Но перед этим в начале лета мы все соберемся на курултай, исполним все обряды по обычаю и, наконец, будет у нас свое ханство! Ведь все вы хотите иметь своего хана?!

– Хотим! – взревели нойоны, окончательно утверждая новое решение.

– Пусть будет у нас ханство!

– Хура-ай!!!

Таргудай, уже не стараясь скрывать переполнявшую его великую радость, в взволнованной улыбке обнажал свои крупные желтые зубы. Подождав, оглядываясь направо и налево, он крепко хлопнул в ладоши.

– Пировать! – громогласно объявил он, весело оглядывая и борджигинских и керуленских нойонов. – Будем пить, пока все не свалимся за столами.

– Пировать! Пировать! – вторили ему борджигины и обращались к керуленским уже по-свойски, подмигивая и улыбаясь: – Сейчас вы узнаете щедрость нашего нойона! Когда он в духе, сотню голов для пира не пожалеет, всех угостит!

Уже заносили поспешно в юрту низкие китайские столы, расставляли их широким кругом перед сидящими, уставляли их переполненными чашами с разваренным мясом и кровью, из открытых винных туесов запахло крепкой арзой и хорзой.

Через малое время юрта шумела и гремела на разные лады. Ононские и керуленские нойоны пересаживались друг к другу, находя и узнавая своих старых знакомых по татарским войнам и походам, радостно смотрели друг на друга, обнимались и говорили слова примирения.

– Наконец-то рода монголов объединятся, – с умудренным видом качали они головами, – уже хватит нам жить по разным углам.

– Так и до греха недалеко, между собой взялись воевать, куда это годится?

И уже никто в пылу горячих речей не помнил того, как всего полмесяца назад они с обнаженными клинками неслись друг на друга, стремясь пустить друг другу кровь, снести голову, разрубить на части, в жажде уничтожить противника вместе со всем его родом и завладеть его добром.

XXVI

В самом конце зимы, в последних днях месяца ехэ улаан[16], в Бурги Эрги, наконец, выпал большой снег. Боги, видно, дав возможность семье Есугея переждать в тайге самое опасное время, когда в степи шла война между родами, в конце концов решили восполнить и то, что должно было быть в горах, дать и сюда нужное количество вод, чтобы и тайга получила нужную ей влагу и не высохла летом. За несколько дней навалило сугробов по колено и Тэмуджин, спасая свое маленькое поголовье, решил на короткое время перекочевать в степь.

Выйдя из гор по заснеженному льду Керулена, он резко повернул на юго-запад и отошел от реки на четверть дня пути – туда, где кончались курени и айлы керуленских монголов и начиналась пустынная степь, тянувшаяся на запад до владений кереитов. Здесь он расположил свое стойбище на открытом со всех сторон, продуваемом месте, с чистым от снежных сугробов пастбищем.

Жить в открытой степи было опаснее, чем в горах, но хорошо было то, что место это находилось в стороне от войны между монгольскими родами. И еще успокаивало матерей, пугавшихся от каждого шороха, то, что сейчас, в конце зимы, даже простые разбойники переставали рыскать по степи – в бескормицу все берегли своих коней от лишней гоньбы, да и настоящей добычи им в эту пору не было: обессилевший от плохого корма скот далеко не угонишь. Полагаясь на это, семья Тэмуджина жила в укромной ложбине между тремя сопками, поставив две жилые юрты.

Братья и нукеры пасли небольшое стадо по низинам, не выгоняя на высокие склоны, стараясь не быть на виду от дальних просторов. Они старательно откармливали своих ездовых коней, каждый день выискивая для них лучшие места с хорошей ветошью.

Из соплеменников о их новом месте знали лишь Мэнлиг и Кокэчу. С известием к ним Тэмуджин отправлял Хасара и Бэлгутэя, когда они были еще в пути, проезжая с кочевкой поблизости от их стойбища по Керулену.

Они прожили в степи около месяца, когда за два дня до полнолуния месяца бага улаан[17] к ним приехал человек от анды Джамухи. Тэмуджин внимательно выслушал переданные ему слова и крепко задумался.

Смерть Хара Хадана могла разрушить все его надежды на будущее. Неясным становилось положение отцовского тумэна: отныне джадаранские нойоны в любой день могли потребовать освободить те пастбища, на которых сейчас отцовские воины держали свой скот. Да и на будущее, когда сам он встанет во главе улуса, Тэмуджин рассчитывал на поддержку Хара Хадана.

«Когда между родами идут раздоры, – часто подумывал он до этого, – и неясно, как повернется жизнь завтра, лучше всего иметь в своем племени сильного друга. К хану Тогорилу по каждой мелочи бегать не будешь…».

И найдя такого друга в лице Хара Хадана, Тэмуджин внутренне радовался, что все так удачно сложилось: теперь союзником ему будет вождь сильного рода, противник его врагов – тайчиутов – и к тому же отец его анды. Анда же Джамуха со временем должен быть сесть на место своего отца и тогда они могли бы держаться вместе, всю жизнь помогая друг другу. Джамуха, встав во главе своего рода и имея влияние на керуленских монголов, мог поддержать его в то время, когда он, по предсказанию шаманов, взошел бы на ханский трон. Лучшего исхода на будущее нельзя было придумать, а теперь, когда Хара Хадана умер, на все это нечего было рассчитывать. Джамуху теперь ждала незавидная судьба.

Чем больше думал Тэмуджин об этом, тем тревожнее становилось у него на душе. Из прошлого разговора с Мэнлигом выходило, что в нынешнем противостоянии южных монголов против борджигинов все держалось на одном Хара Хадане, и другого такого нойона, способного собрать вокруг себя остальные рода и повести их, у керуленских больше нет. Получалось, что теперь, после ухода такого вождя, у южных монголов начнется разброд и они не смогут выстоять против своих врагов.

«Перед борджигинами теперь нет никаких препятствий, – напряженно соображая, приходил к выводу Тэмуджин, – они разгромят керуленских, а там доберутся и до отцовского войска. Таргудай заставит старейшин вынести решение о его разделе, тумэн разобьют на мелкие части и разведут по разным улусам, так, что потом не соберешь их… Тогда и для меня не будет никакой защиты».

Надо было что-то делать – и делать быстро, чтобы спасти главную силу южных монголов – улус Хара Хадана. Единственным верным способом было сделать так, чтобы улус вернули Джамухе – лишь в этом случае можно было надеяться на защиту от Таргудая. От этого зависело все будущее – и Джамухи, и Тэмуджина.

«Можно придраться к тому, что дядья незаконно забрали у Джамухи отцовское наследство, – размышлял Тэмуджин, – а кто сможет заставить их вернуть улус? Нойоны, старейшины и шаманы! Надо к ним обращаться, а сделать это могут лишь Мэнлиг и Кокэчу, им надо без промедления взяться за это…».

Не глядя на позднее время, Тэмуджин взял с собой Боорчи и в сумерках выехал в стойбище Мэнлига.

В полночь они были на месте. Кокэчу, как всегда, дома не оказалось. Разбуженный ото сна Мэнлиг был хмур и неприветлив. Молча слушая его доводы, он кутался в овчинный дэгэл, наброшенный на плечи, кривил рот, через силу удерживаясь от того, чтобы открыто не зевать при гостях.

– Если сейчас не спасти улус Хара Хадана, всем керуленским придет гибель, – горячо доказывал ему Тэмуджин, – сами же джадараны раздробят его войско, а потом, при надобности выйти дружно против борджигинов, у них не хватит ни ума, ни духа, вы это сами мне говорили, они будут прятаться по своим окраинам. Надо всем керуленским нойонам и старейшинам навалиться на джадаранов, припереть их в угол и заставить отдать улус Джамухе. Тогда они сообща устоят против борджигинов.

– Да знаю я все это, – досадливо, как от назойливого мальчишки, отмахнулся от него Мэнлиг, – я ведь сам там был, своими глазами все видел. И пытались от них добиться этого нойоны, да ничего не вышло… Это дело прошедшее, а сейчас там уже что-то другое надвигается, что-то там не по нашему замыслу идет…

На вопросительный взгляд Тэмуджина он, помявшись, неохотно пояснил:

– Мы там что-то важное просмотрели, упустили: семь дней назад я был на Хурхе и попросил тамошних шаманов посмотреть для меня на керуленских. Они смотрели в ключевую воду и сказали, что те замыслили какое-то дело, которое приведет к повороту в войне с борджигинами, как будто вражда между южными монголами и борджигинами скоро прекратится, а как все это будет, они, как ни пытались, не смогли разузнать… Но я не верю им, они что-то путают, не может такого быть, чтобы южные с северными так быстро примирились… Ну, да ладно, вот приедет Кокэчу и я велю ему посмотреть, а ты об этом не беспокойся, эти керуленские от нас никуда не денутся… А про джадаранских нойонов я все знаю, они не хотят отдавать улус Джамухе, уперлись рогами, мол, не ваше это дело. И ничего им не скажешь, это их владение.

– Но ведь они поступили не по закону, – стоял на своем Тэмуджин, – Джамухе уже тринадцать лет.

– Да, не по закону, – вздыхал Мэнлиг и, набираясь терпения, объяснял ему: – да только судить их некому: у нас нет хана, а старейшин в такую пору никто не будет слушать…

– А как же вы, шаманы? Ведь вы можете указать им, пригрозить…

– Ты что, забыл, что мы борджигинские, а не керуленские шаманы? – Мэнлиг уже раздраженно смотрел на него. – Как я пойду звать своих борджигинских помогать объединяться керуленским, когда те воюют с нашими родами? Ни один борджигинский шаман не пойдет на это, да и Кокэчу я заранее отправил подальше от этой смуты, и тебя прошу не впутывать его.

– А вы разве не можете тайно поговорить с керуленскими шаманами? – настаивал Тэмуджин. – Может быть, вы им только подскажете, а те поговорят с джадаранами, чтобы вернули улус Джамухе, пусть хорошенько припугнут их.

– Нет, – наотрез отказался Мэнлиг, – я и так с головой влез в эту свару, привел к керуленским войско твоего отца, за это борджигинские нойоны давно уж обвиняют меня, как изменника, не хочу больше в это вмешиваться.

Тэмуджин помолчал, собираясь с мыслями, и предпринял еще одну попытку уговорить его.

– Мэнлиг-аха, – просящим тоном сказал он, пуская в ход свой последний довод, – дело ведь такое важное, что если мы Джамуху посадим во главе джадаранского улуса, в будущем мы будем иметь такую силу среди южных монголов, что они будут во всем послушны нам…

– Знаю, – перебил его Мэнлиг, – знаю, что мы сейчас теряем, но о будущем ты не беспокойся. Будущее это моя забота, обойдемся и без джадаранского улуса. Главное, сейчас суметь выждать, поэтому ты сиди тихо и не высовывайся из норы. Мы выйдем на свет, когда все ослабнут в этой войне, тогда и решим, что делать.

– Но ведь Тагудай сейчас перебьет всех и наше войско заберет.

– Не бойся, – пренебрежительно махнул Мэнлиг. – Да, теперь он снова нападет на южных, но сразу перебить всех керуленских у борджигинов не выйдет. Эти тоже не овцы, те прижмут их, этим некуда будет деваться, придется им всем взяться за оружие и вот тогда снова начнется резня, да не малая. Насмерть будут грызться, до конца будут истреблять друг друга. А о нашем войске ты не беспокойся. Это мое дело. Положись на меня и жди.

Говорить больше было не о чем. Надежда, которую он теплил в душе, вскачь поспешая к Мэнлигу, рухнула, и Тэмуджин, жестоко разочарованный, через силу удерживал в себе обиду. «Жалеете себя, все со сторонки, исподтишка норовите… – зло обжигали его запоздалые мысли, – что вам племя, смерть людей, вам своя выгода дороже…».

Успокаиваясь, свыкаясь с тем, что от шаманов не будет помощи, он силой заставил себя больше не думать об этом. Уже не глядя на Мэнлига, он думал о своем.

«Что же делать? – борясь с усталью, отчаянно шевелились в голове мысли. – К кому обратиться?»

Оставался единственный человек на свете, помощь которого он берег для себя как последнюю стрелу в колчане – хан Тогорил. Еще раз подумав, Тэмуджин решился. Он распрощался с Мэнлигом и, решительно отказавшись на уговоры ночевать, выехал в свое стойбище.

XXVII

Вернувшись домой, Тэмуджин с Боорчи остаток ночи продремали в тепле у очага. Домочадцы наспех собирали им еду и вещи в дорогу. Бортэ готовила обоим одежду, зашивала порванное, наносила новые заплатки. Сочигэл ушла в молочную юрту и там вместе с Хоахчин варила в большом котле мясо.

Мать Оэлун долго молилась онгонам, прося их заступиться за своих потомков перед богами, упросить их, чтобы те присмотрели за ними в дальней дороге. Потом она вместе с Джэлмэ и Хасаром выходила на восточную сторону стойбища – втроем они брызгали арзу небожителям.

Едва рассвело, Тэмуджин и Боорчи встряхнулись ото сна, старательно поели, напоследок набивая свои желудки жирным изюбриным мясом, запили горячим супом и с восходом солнца выехали с заводными конями в западную сторону, в кереитскую степь. Вслед им, столпившись у коновязи, смотрели домочадцы. Бортэ и Оэлун, высоко поднимая чаши, кропили в западное небо молоком и архи.

Тэмуджин спешил. «Только бы не случилось чего-нибудь еще, не опередил бы Таргудай, а Тогорил не откажет мне в помощи, – крепя в себе надежду, рысил он, понукая жеребца поводьями, не давая ему замедляться. – Главное, суметь мне верно все ему объяснить».

Они часто меняли лошадей, пересаживаясь на ходу с одного на другого, и в течение двух дней, пока не добрались до кереитских владений, не останавливались даже на ночь. Придержав коней, переведя их на шаг, они спали на ходу, сидя в седлах. Подремав короткое время, ослабив тяжесть сна, они снова разгоняли коней на крупную рысь и продолжали путь.

К западу уже потеплело, приближалась весна. Снег здесь уже повсюду растаял, на вершинах и южных склонах холмов земля полностью оголилась и скот мог отъедаться от зимней бескормицы.

– Вот где хорошие пастбища, – говорил Боорчи, поводя плеткой в сторону дальних увалов, – пригнать бы нашим скот сюда и жить привольно, но нет, вместо этого они будут драться из-за клочка земли, пускать друг другу кровь неизвестно за что… Тэмуджин, почему наши не селятся здесь, ведь тут никого нет? – спрашивал он, стараясь разговорить его и отвлечь от тяжелых дум.

Тэмуджин, будто не слышал, упорно молчал, и тогда Боорчи сам же себе и отвечал:

– Боятся удаляться от своих, думают, вдруг нападут чужие, а помощи ждать неоткуда. Вот и жмутся друг к другу в одной и той же долине, дерутся между собой, но расставаться не хотят, а тут такие пастбища пропадают. Глупы ведь люди…

К концу второго дня в стороне от своего пути, под склоном дальней сопки, они увидели кереитский курень. Тэмуджин смело повернул к нему и, встретившись со старшим вождем, назвал себя и попросил дать провожатого в дорогу. Тот без расспросов дал ему двоих молодых воинов и еще дал в дорогу по свежему заводному коню. Обрадованный такой удачей, Тэмуджин с возросшей надеждой пустился дальше.

В середине третьего дня они были в главной ставке Тогорила. Уже у входа в курень Тэмуджина ждала еще одна добрая примета: их встречал тот самый начальник охраны, который здесь же встречал его прошлым летом. Узнав Тэмуджина, он с приветливым лицом, как хорошему знакомому, поклонился и без задержки пропустил их вовнутрь.

«Хорошее начало, – отметил про себя Тэмуджин, проезжая по куреню, – меня как будто уже во всем ханстве знают и встречают как своего. Не иначе, сам хан так распорядился…».

В огромном кереитском курене было так же шумно и многолюдно, как и в прошлый их приезд. Как и тогда, было видно много людей благородного вида, разодетых в пышные шелка и бархат. Степенные, с достойными лицами, эти люди безмятежно ходили между юртами, кучками стояли на открытых местах, неторопливо беседовали. Тут и там слышался беспечный мальчишеский смех.

Проезжая мимо одной большой юрты из белого войлока, Тэмуджин услышал переливчатые звуки нескольких хуров, и вперемешку с ними раздавался тонкий, словно от серебряных шаманских подвесок, приятный звон. Звуки то чередовались, то сливались в одну общую струю и шли так стройно и согласно, что Тэмуджин, на мгновенье забыв о своих тяжелых думах, прислушался к завораживающим переливам, ощущая в себе какие-то неведомые, легкие и светлые чувства. Звуки так и струились безудержно и вольно, как струится звон ледяного горного ручья сквозь пение лесных птиц. Хотелось остановиться и послушать еще, но Тэмуджин не натянул поводьев, с сожалением отдаляясь от юрты, продолжал путь.

Не поворачивая головы, одними глазами незаметно кося по сторонам, он осматривал главный курень кереитов, примечая во всем признаки благополучия. Не было здесь и намека на войну, на страх и опасность; степенно текла мирная жизнь, давно позабытая в монгольских куренях.

Тогорила уже предупредили о нем, и он сам вышел встречать гостя. Быстро выйдя из юрты, он встревоженным взглядом окинул Тэмуджина и, увидев его почтительную улыбку, успокоенно кивнул, приветствуя.

Тэмуджин, чувствуя радушный прием, сошел с коня и, кланяясь, облегченно вздохнул про себя.

– Ну, как у тебя в семье, все благополучно? – спрашивал Тогорил, подходя и беря его за руки. – А я уже подумал было, что беда случилась.

– В семье все хорошо, западные боги присматривают за нами, – промолвил Тэмуджин. – Но неспокойно в племени…

– Ну, главное, что в семье хорошо, – Тогорил сдвинул его лисью шапку назад и по-отцовски поцеловал в голову. – Об остальном поговорим. Ну, пойдем в дом.

Боорчи и двоих их спутников ханские слуги увели куда-то в сторону. Тэмуджин вместе с Тогорилом прошел в большую юрту.

– Вижу, вижу отцовского сына, – усаживаясь, улыбался Тогорил и указывал ему рукой, чтобы садился, – и Есугей был такой же непоседливый… Знаю, что у вас идет война между своими. Однако, ведь ты их не остановишь, значит, всему свое время. Ну, рассказывай, что тебя привело на этот раз, что у тебя нового?

Волнуясь и сдерживая себя, Тэмуджин рассказал.

– Если джадаранский улус не будет в одних руках, он скоро рассеется и тогда всем керуленским монголам придет конец, – говорил он, – борджигины их перебьют, а там и войско моего отца захватят… Это одно, а другое то, что в будущем я рассчитывал на анду Джамуху, что он будет держать всех керуленских в своих руках и будет моим союзником, а теперь, если он останется без улуса, сила джадаранов разойдется по чужим владениям и надеяться мне там будет не на кого…

Тогорил, внимательно выслушав, движением руки остановил его.

– Я тебя понял, – сказал он. – Ты прав, надо вернуть улус Джамухе. Раз он твой анда, значит, он и мне не чужой человек.

– Благодарю вас! – порывисто сказал Тэмуджин и прижал руку к сердцу. – Я верил, что вы мне поможете и надеялся только на вас.

Он разом почувствовал огромное облегчение, словно тяжелая канга свалилась с плеч – как когда-то после тайчиутского плена. Освободившись от сомнений и тревог последних дней, он тут же почувствовал, как сильно устал. Бессильно опустив плечи, он теперь прислушивался к тому, как у него ноет шея и трудно ей удерживать голову. Вмиг отяжелели веки, его неодолимо клонило ко сну.

Тогорил, присмотревшись к нему, увидел, что с ним творится и, понимающе улыбнувшись, махнул рукой:

– Я тут сам подумаю обо всем, а ты иди отдыхать.

Тэмуджин неловко улыбнулся, стыдясь своей слабости, но, не в силах больше владеть собой, с трудом поднялся и, через силу поклонившись, на нетвердых ногах направился к выходу.

Его привели в гостевую юрту, где уже отдыхал Боорчи. Двух других воинов не было. Боорчи спал, лежа ничком на мягком войлоке и не проснулся, когда вошел Тэмуджин. Мельком взглянув на него, Тэмуджин свалился у стены и тут же, словно конским арканом, затянуло его в глубокий, вяжущий сон.

XXVIII

Проводив Тэмуджина, Тогорил долго сидел неподвижно, глядя в огонь очага, кутаясь в наброшенный на плечи ягнячий халат. Думал о сыне покойного анды, не веря только что увиденной им остроте ума и дальновидности юноши.

«Безошибочно чует, словно он уже матерый зверь, когда нужно не ждать, а броситься и вмешаться в дело, – изумленно восхищался он, ощущая в себе теплые, почти отцовские чувства к нему. – И в прошлый раз удивил меня: прошел такие испытания, и голод, и одиночество, и плен, но выжил, да еще и невесту смог забрать… и брата убил в такие-то годы! – значит, уже понимает, что нужно делать, чтобы в будущем не иметь лишнего соперника… а это нелегко, очень нелегко убить брата…».

Тогорил невольно вспомнил о том, чего не любил вспоминать, – как он сам в одну ночь расправился с двумя своими младшими братьями, удавив их волосяным арканом, когда понял, что те не повинуются ему. Было это давно. После смерти их отца, Хурчахус-Буюруг-хана, в улусе начались смуты, дядья стали натравливать против него младших братьев, и пришлось ему двоих самых ретивых отправить к предкам. Однако другой брат, Эрхэ Хара, которого он считал своим сторонником, вдруг испугался чего-то и убежал к найманам. Снюхался с ними и договорился, чтобы те посадили его на отцовский трон, – видно, пообещал им немалые куски от ханства.

Найманы пришли пятидесятитысячным войском, захватили все западные земли, а самого Тогорила разбили в главном сражении. С остатками войска Тогорил отступил на восток, оставив земли своего владения. То были дни, когда он уже не надеялся вернуть отцовский трон. Встав вблизи от верховий Керулена, он решил сделать последнюю попытку собрать силы и обратился за помощью к монгольским нойонам.

На клич его отозвался один лишь молодой Есугей. Пятнадцать тысяч отборных воинов, обученных в татарской войне, привел он с собой. У самого Тогорила оставалась лишь половина тумэна – остальные погибли или разбежались. С этими объединенными силами в двадцать тысяч воинов они и ударили по не ожидавшим такого поворота найманам.

У найманов, по расчетам Тогорила, оставалось около сорока с лишним тысяч всадников, но они уже не ожидали от поверженных кереитов большого сопротивления, раздробили свое войско по всему его ханству и занимались грабежом, уводя скот и людей. В это-то время и ударили по ним Тогорил и Есугей. Настигая их отряды в степи, и истребляя один за другим, они погнали врагов на запад. Когда найманы опомнились, было уже поздно.

Гнали их Тогорил и Есугей до самого Алтая. Вновь собрал Тогорил свои войска и прошлись они по найманской земле так, что те надолго запомнили, каково связываться с кереитским ханством. Десятки тысяч рабов, верблюдов, лошадей и коров пригнали они из-за Алтая. Щедро поделился Тогорил военной добычей с Есугеем и в пылу дружеских чувств даже побратался с ним.

С тех пор и шла дружба между ними. С той поры и пугал Тогорил своих врагов союзом с воинственными монголами.

После найманской войны на его границах наступило долгожданное затишье. Ближние и дальние властители – чжурчжени, тангуты, уйгуры, хара-хитады – увидели, что он далеко не беззащитен и теперь старались лишний раз не задирать его.

Пользуясь мирным временем, Тогорил навел порядок в расшатанном после смерти отца ханстве. Одного за другим он разгромил и прогнал враждебные рода, вождями в своем войске поставил верных ему нойонов. Дядья, видя его усиление, утихомирились, а из братьев оставались самые младшие, Чжаха-Гамбу и Селенгийн Ялга, которые во времена смуты были еще малы и теперь были во всем послушны ему.

Весть о смерти анды Есугея по-настоящему огорчила его. Знал он, что такого надежного друга, который может прийти на помощь в трудную пору, не скоро встретишь. И не встречал он таких людей после.

Думал он, кого можно подобрать из монгольских нойонов в союзники вместо Есугея, да так и не выбрал. Все крупные нойоны, такие как Таргудай или Хара Хадан, были уже в годах, а с ними он не хотел связываться. Друзья, равные годами, более требовательны, к старости станут медлительны, чаще будут просить помощи для своих нужд, да еще втянут в свои войны с татарами или с чжурчженями, а сами пригодятся ему когда-нибудь или нет, еще неизвестно. Друг должен быть сильный, но молодой, считал он, чтобы имел почтение и больше помогал, чем просил. Среди молодых монгольских нойонов, сколько ни узнавал он, достойных не находилось.

После к нему пришло известие, что на монголов напали онгуты вместе с чжурчженями и татарами. Когда он узнал причину этой войны – неудачный зимний набег борджигинов на онгутов, тогда он и возблагодарил бога Иисуса за то, что удержал его от союза с теми нойонами и окончательно махнул рукой на них. Изредка доходили до него слухи о смутах и грызне между монгольскими родами, но он уже был безразличен к ним.

Оставшись без такого ловкого союзника, как Есугей, Тогорил чувствовал себя неуютно. За годы дружбы с ним он привык чувствовать за спиной его поддержку, и это давало ему уверенность в сношениях с крупными и сильными ханствами, стоявшими на юге и западе.

Вступать же в союзы с такими, как тангуты или хара-хитады, он не торопился – властители их горды и чванливы, много возни и хлопот с ними, того и гляди, втянут в войну с теми же чжурчженями или сартами, и знать не будешь, как отделаться от их дружбы. Ему нужны были такие, как монголы, – простые, неприхотливые, не имеющие больших связей с широким миром, не искушенные в кознях и хитростях между большими владетелями.

Кроме монголов, поблизости были меркиты и татары, но с ними Тогорил был в давней вражде – еще прадеды их имели кровные счеты. Дед Тогорила, великий Маркус, был предан татарами чжурчженскому Алтан-хану и гвоздями прибит к деревянному ослу, а сам он еще ребенком успел побывать и в татарском, и в меркитском плену, поэтому с ними он мог разговаривать лишь на языке стрел и мечей.

Когда в конце прошлого лета к нему пришли сыновья анды Есугея, которых он считал уже пропавшими, да еще с дорогой собольей шубой в подарок, Тогорил, присмотревшись к старшему – Тэмуджину, по-настоящему обрадовался. Он тут же смекнул, что со временем этот парень встанет вместо своего отца и будет ему таким же союзником. Оценив его дерзкие замыслы и убедившись в его уме и твердости, он окончательно решил помочь ему. Понравился Тэмуджин и своей почтительностью – будучи сам в нищете, подарил свою единственную соболью доху – только такой годился ему в союзники.

На этот же раз, когда речь пошла о сыне погибшего вождя большого и сильного джадаранского рода, Тогорил оценил положение и вовсе обрадовался – нашелся еще один молодой нойон среди монголов, годный ему в подручные.

«Видно, что Тэмуджин не будет связываться с ничтожными людьми, – думал он. – Если это его анда, значит, тоже стоящий парень. И эти двое молодых в будущем возьмут в свои руки все монгольское племя и будут помогать мне. Это даже хорошо, что их двое – легче будет ими управлять. Значит, надо помочь и тому и другому, потом они оба будут мне благодарны и обязаны… Года мои уже немолодые, – заглядывал он дальше, – сын мой Нилха-Сангум будет дружить с ними и тогда устоит мое ханство, которое я отстоял с таким трудом и заплатил за него такую дорогую цену…».

Обдумав все, Тогорил встал и подошел к задней стене, где среди родовых онгонов висел большой серебряный крест. Он трижды перекрестил себя и поклонился ему, прошептав:

– О, великий Иисус, помогай нам, грешным…

XXIX

Вечером Тэмуджина позвали к хану.

Когда он, выспавшийся и посвежевший, пришел в большую ханскую юрту, там стоял накрытый для пира стол. Сидели вокруг него близкие хана – супруга, пожилая дородная женщина с белым, будто запыленным чем-то лицом; сын, парень на год или два старше Тэмуджина, и двое уже немолодых мужчин, округлыми чертами лица отдаленно напоминающие самого Тогорила.

«Младшие братья хана, – догадался Тэмуджин, тут же отмечая про себя богатство одежды и убранства ханской родни. – Все словно на праздник вырядились…».

На всех были разноцветные бархатные и шелковые халаты и гутулы, мужчины были подпоясаны ремнями из толстой гладкой кожи, на которых висели ножи в разукрашенных ножнах, огнива и кресала – все в золоте и серебре. Ханская супруга была увешана крупными и мелкими коралловыми бусами, с синей бархатной шапки свисали тяжелые золотые подвески. Все на них было так красиво и ловко подогнано, ухожено, к месту заправлена была каждая складка на одежде, что Тэмуджин с невольным восхищением подумал: «Так же и боги на небе, должно быть, одеваются…».

Повернув головы, они с любопытством рассматривали его.

«Надо было взять с собой праздничную одежду», – кланяясь всем, Тэмуджин с досадой оглядел свои поношенные, засаленные на коленях замшевые штаны.

– Ну, проходи сюда, – позвал его с хоймора Тогорил, – садись рядом со мной.

Чувствуя смущение, борясь с непрошенной слабостью в душе, он прошел с мужской стороны, сел на свободное место.

– Посмотрите, как он похож на своего отца, Есугея-багатура, – с улыбкой сказал Тогорил, обращаясь к жене и братьям, – можно сказать, что вторая почка, помните его?

– Да, помню, те же глаза, что у отца, и огонь в них, – сказала супруга хана, с теплой, ласковой улыбкой глядя на Тэмуджина.