Дань псам. Том 2 Эриксон Стивен

– Не думаю, что они станут что-то делать, – сказал Дукер, – просто всё продадут да уедут.

– Вот как, – сказал бард, вздохнув. – Ну, это неважно. В любом случае один я в этом деле не останусь.

– Ты это о чем?

– Я только что попросил вернуть один старый должок, историк. Хотя обычно-то я… не вмешиваюсь.

– Но сейчас тебя разозлили, – заметила Скиллара, которой наконец удалось разглядеть в глазах старика странное спокойствие, спокойствие того рода, что приходит перед тем, как начинают убивать. Оказывается, у поэта есть клыки. И вообще, если присмотреться, не так-то он и стар.

– Это верно.

Снизу долетел звук громкого, с треском, удара, а следом за ним – изумленные возгласы. Все трое сразу же вскочили на ноги. Предводительствуемые Дукером, они кинулись в кухню, а оттуда – вниз в погреб по узкой лестнице. Колеблющийся свет факела в дальнем конце кладовой отбрасывал диковатые тени на поразительную сцену. По земляному полу разлилась пахучая жидкость, явно не желающая впитываться, рядом полукругом стояли двое малазанцев и Баратол с Чауром – лицом к стене, к большой разбитой бочке.

Скиллара решила, что Мураш попросту пнул ее со всей дури.

Бочка лопнула, из нее выплеснулся маринад, и взглядам предстал объект, который жидкость безупречно сохранила.

Сложенный вдвое – колени под подбородком, руки охватывают щиколотки.

На лице маска, а на ней, рядком через весь лоб – четыре вертикальные полоски.

Бард хмыкнул.

– Меня всегда интересовало, – негромко пробормотал он, – куда подевались те, предыдущие.

Жидкость все же стала впитываться – по краям двух свежих могильных холмиков.

Сотня камней, пляшущие волны, жизнь города, одна жизнь – и в то же время бесчисленные жизни. Игнорировать это обстоятельство – то же самое, что отрицать братские и сестринские чувства, ту общность, которая, если ее раскрепостить, сделала бы мир менее жестоким, менее порочным. Только у кого на это достанет времени? Беги туда, прыгай сюда, избегай чужих глаз, не позволяй узнаванию вспыхнуть ни в одном из мелькающих мимо лиц. Пляска неуверенности в себе, как же ты утомительна!

Если посмеешь, задержи свой взгляд и попытайся проследить эту трепещущую рябь, эти жизни, жизни! Ты увидишь Скаллу Менакис, которую скрутило раскаяние, которую терзает вина. Она спит очень мало или даже совсем не спит (да и рискнет ли кто-нибудь заглянуть ночью к ней в спальню, не опасаясь увидеть во мраке блеск бессонных глаз?). Она трепещет, ее нервы натянуты, словно пылающие струны, а бедный Мурильо держится в сторонке, не зная, как ее утешить, как снова открыть захлопнувшиеся между ними двери.

Орава же юных дикарей, вооруженных деревянными шпагами, с воплями носится по двору школы без всякого присмотра, и это просто чудо, что ни один еще не лишился глаза или не рухнул на брусчатку с пробитым горлом.

Тем временем в мастерской неподалеку за гончарным кругом сидит, уставившись в пространство, Тисерра, а кусок глины перед ней все кружится и кружится в такт ее нажимающей на педаль ноге – она застыла, пораженная ошеломляющим осознанием того, как сильно любит своего мужа. Ее любовь пылает столь ярко, что она пришла в ужас, поняв наконец, насколько беззащитна.

Волшебное чувство! Наслаждение и ужас одновременно. Экстаз.

Улыбнись вместе с ней. О, улыбнись же!

В то же самое время предмет обожания Тисерры меряет шагами двор усадьбы Варады, где он нашел себе работу. Его мыслями, которые по пути сюда от дома были вполне безмятежны, сейчас овладевает смутное беспокойство. Отправив Ожога и Леффа по домам, он стоял у ворот и смотрел им вслед, а те ковыляли, словно ожившие мертвецы, и тем напомнили ему, что самое опасное время суток, когда затеявшим недоброе лучше всего наносить удар, – перед восходом. Вот только кому это может понадобиться? И что, собственно, такое затевает таинственная госпожа Варада?

Понятно, что она добивается места в Совете, но достаточная ли это причина, чтобы ее убить? И с чего ему вообще лезут в головы подобные мысли? По городу бродили слухи – он слышал их самолично, стоя рядом с тележкой не вполне трезвого пекаря, – что прошлой ночью Гильдия убийц провела массированную операцию, только обернулась она для наемников не лучшим образом, вот ведь беда-то, согласитесь? И, после многозначительной паузы – мне вон тех пирожков, будьте добры.

Сейчас он застыл во дворе при виде недавно нанятых охранников, своих загадочных подчиненных с сомнительным прошлым и, весьма вероятно, подозрительными мотивами. О да, теперь они воссоединились с управляющим, с печально знаменитым Наученным Замком. Мадрун и Лазан Двер швыряли костяшки о стену усадьбы справа от него. Формально-то их смена уже закончилась, но Торвальд Ном подозревал, что игра продолжается достаточно давно. Сделать им очередной выговор? Но нет, он уже пал духом, как всегда случалось, если в нем пробуждалось чувство, что ему пудрят глаза, пытаются одурачить за нос – так любила говаривать матушка, прижав юного Торвальда к полу одной ногой и глядя на него сверху вниз, пока тот бился и извивался (в основном, само собой, чисто ради приличия: весила она не больше сторожевого пса, но в отличие от него не кусалась). Только попробуй меня дурачить за нос, мальчик мой, я все равно разберусь, где собака зарыта, и уж как вытащу ее из мешка, никакого шила ты от меня не утаишь!

Матушка, будь она благословенна, всю жизнь путалась в сложных метафорах.

Внезапно приуныв до такой степени, что ему вообще не захотелось афишировать своего присутствия, Торвальд Ном направился к себе в кабинет с намерением перелезть через стол и подремать на стуле до тех пор, пока не прозвонят к обеду. По крайней мере поваров-то в этот дом наняли знающих свое дело.

Там мы его и оставим, чтобы прокатиться на гребне последней волны, за пределы города и вдоль озера, на запад, к пыльной дымящейся яме, где самые обездоленные проводят всю свою недолгую жизнь в тяжких трудах ради того, чтобы существа наподобие Горласа Видикаса или Скромного Вклада пользовались тем уровнем благосостояния и комфорта, который полагают праведным. Впрочем, будем справедливы, труды эти идут также на поддержание общего ощущения цивилизации, измеряемого обычно техническими ресурсами, представлениями о прогрессе и структурной стабильностью – хотя большей частью всего этого означенные труженики могут воспользоваться разве что в собственном воображении.

Мальчик Драсти получил десять плетей за то, что лазал, куда не полагается, и хлестали его весьма сурово, так что сейчас он неподвижно лежит, распростертый вниз лицом на собственной койке, а в раны у него на спине медленно впитывается густая мазь.

Бэйниск, который схлопотал кнутом по левому плечу – это будет его третьим шрамом за пренебрежение обязанностями старшего в Пыхтелках, – пришел и сел рядом с Драсти, глядя на своего юного подчиненного в молчании, выносить которое становилось все тяжелей.

Пока Драсти, наконец, не произнес:

– Прости меня, Бэйниск. Я…

– Это все ерунда. Вот только мне хотелось бы знать, что ты такое затеял. Не думал, что у тебя от меня найдутся тайны, право слово, не думал. Веназ, тот только и повторяет: «А я что говорил?» Повторяет, что ты никуда не годный крот и что лучше бы мне тебя отправить на земляные работы.

На земляных работах дети долго не живут.

– Веназ снова хочет стать твоим лучшим кротом.

– Знаю, только он уже переросток.

– Такие, как он, никогда не любят таких, как я, – сказал Драсти. Не жалуясь, просто как факт.

– Потому что ты его умнее, а то, что он старше, ничего не значит, это даже хуже для него, потому что башкой ты его давно обогнал, если не всех нас тут. Послушай, Драсти, я тебя не первого такого здесь вижу, такие иногда появляются, только надолго не задерживаются. Иногда их колотят до тех пор, пока они не поглупеют. А иногда просто убивают. Или при попытке к бегству, или когда они начинают перечить начальству. Твоя сообразительность тебя же и погубит, понимаешь?

– Да, Бэйниск. Прости меня.

– Зачем ты лазаешь по штрекам?

Он был готов все ему рассказать. Казалось, что сейчас для этого самый подходящий момент. Только Драсти, когда накатывали подобные чувства, себе уже не доверял. Любые объяснения опасны. И могут навлечь на них еще больше неприятностей.

– Ты еще кости с собой таскал, – сказал Бэйниск. – Эти кости, на них ведь проклятье.

– Почему?

– Проклятье, да и все.

– Но почему, Бэйниск?

– Потому что их нашли там, где никаких костей не положено, вот почему. На такой глубине никого не хоронят – да и кто станет хоронить дохлых зверей? Нет, кости эти принадлежат демонам, что живут прямо в камнях, во мраке. В самых недрах земли. Никогда не прикасайся к таким костям, Драсти, и даже не вздумай относить их обратно!

Значит, вот в чем Бэйниск его подозревает?

– Мне… мне было страшно, – сказал Драсти. – Я думал, выходит, мы вроде как могилы раскапываем. И поэтому в последнее время у нас столько несчастных случаев…

– Несчастные случаи у нас оттого, что новое начальство слишком круто берет, гонит нас в штреки, где потолки в трещинах и воздух плохой – такой, от которого видишь то, чего нет.

– Может, со мной так и вышло?

– Может, – сказал Бэйниск, поднимаясь на ноги, – да вот только я так не думаю.

И ушел. Завтра Драсти снова выходить на работу. Он этого побаивался, потому что спина здорово болела, но надо будет выйти, чтобы облегчить жизнь Бэйниску, которого и так наказали ни за что. Драсти будет работать изо всех сил, невзирая ни на какую боль. Будет работать изо всех сил, чтобы снова понравиться Бэйниску.

Потому что если в подобном месте ты еще и никому не нравишься, то и жить-то особо незачем.

Из внешнего мира до лежащего на животе Драсти, который только что начал очередной год своей жизни, никакие волны не докатывались. И он чувствовал себя одиноким. Может статься, он только что навсегда потерял друга, это чувство тоже не радовало. Может статься, теперь его единственный друг – огромный скелет в глубине шахты, да и тот, быть может, уже ушел прочь на своих новых ногах, растворился в темноте, оставив Драсти на память лишь несколько спрятанных под койкой инструментов.

Ребенку нелегко думать о будущем, поскольку большинство мыслей о будущем основаны на воспоминаниях прошлого – продолжая их либо от них отталкиваясь, – а дети из своего прошлого мало что помнят. Мир ребенка обрезан спереди и позади. Измерь его весь, от мизинца на ноге до макушки, погладь мимоходом копну спутанных волос, и, когда ничего другого уже не осталось, просто надейся на лучшее.

Т'лан имасс поднялся на ноги среди неясного свечения фосфорных потеков на камнях и некоторое время постоял на месте, как если бы разучился ходить. Толстые искривленные бедренные кости эмлава вынудили его наклониться вперед, словно бы готовясь к прыжку, а их гребнистые шарообразные навершия издавали скребущие звуки, царапая по выемкам таза, когда он пытался удержать равновесие.

Незнакомое ему волшебство. Он наблюдал, как соединительная ткань прирастает к чужеродным костям, причем поначалу не самым лучшим образом, но потом осознал, что большинство этих подробностей имеют место лишь у него в воображении. Ритуал обеспечивал оживление без лишних тонкостей, любые физические изменения происходили при этом с черепашьей скоростью, однако их незавершенность на способность новых ног держать его вес совершенно не влияла – как и на его способность их передвигать, сделав первый неуверенный шаг, затем второй.

Он подумал, что по мере того, как притираются суставы, скрежет должен утихнуть, но вот стоять так же прямо, как раньше, он уже вряд ли сможет.

Но это и не важно. Дев'ад Анан Тол снова способен двигаться. Он стоял, а внутри него темной волной поднимались воспоминания.

Заканчивавшиеся тем последним мгновением, когда яггутский тиран Рейст возвышался над ним с окровавленной палицей в руке, а сам Дев'ад с навеки раздробленными ногами извивался на каменном полу.

Нет, его не сбрасывали в пропасть. Иногда приходится и солгать.

Он задался вопросом, сохранилось ли его оружие – выкованное им самим, теперь уже давным-давно, и спрятанное в потайном месте. Неподалеку отсюда. После непродолжительной паузы т'лан имасс двинулся вперед. Ступни его шаркали по камню, тело раскачивалось из стороны в сторону.

Нечеловеческое лицо Рейста кривилось от неудовольствия. От возмущения. Рабам надлежит быть рабами. Ни один не смеет восставать, бросать вызов хозяину. Ни один не смеет строить планы по его свержению, тем более продвинуться в их исполнении так далеко, как Дев'ад. Да, это возмутительно, это преступление против законов самой природы.

– Я сломал тебя, т'лан. И оставляю тебя здесь, в яме, в нескончаемой тьме. Чтобы ты тут умер. И сгнил. Никто ничего не узнает о твоих безумных намерениях. Сама память о тебе выветрится и исчезнет. От тебя не останется ничего. Знай, что будь я способен оставить тебя здесь в живых навеки, я бы так и поступил – и даже подобной пытки было бы тебе недостаточно. В моем вынужденном безразличии, т'лан, заключено милосердие.

Вот и взгляни на меня. Я пережил тебя, Рейст. А вот, приятель, и мое милосердие.

Он добрался до потайного места, до глубокой расщелины в камне, и запустил туда руку. Ладонь сомкнулась на тяжелом волнистом лезвии, и Дев'ад извлек оружие.

Т'ланы знали камень. Камень, что был водой, и воду, что была камнем. Железо принадлежало яггутам.

Он держал в руках меч, выкованный им бесчисленные тысячелетия назад. Да, формой это был кремень, каждую отколотую с лезвия пластинку окружал небольшой гребень, волнистая последовательность сбитых с обеих сторон чешуек, две параллельные канавки, бегущие вдоль обушка, столь же волнистого. Олений рог, из которого сделана рукоять, от времени минерализировался, приобретя приятный и удобный вес.

Действительно, формой это кремень. Однако меч был из стали, закаленной в священном огне Телланна. Огромное оружие, недоступное ни ржавчине, ни распаду, цвета самой первой из ночей, той глубокой синевы, которая осталась, когда угас последний луч утонувшего солнца. Миг, когда родились первые звезды – о да, лезвие было именно такого цвета.

Прислонив его к стене, острием вниз, он снова запустил руку в расщелину и извлек наружу парный мечу кинжал – тяжелый, словно еще один меч, но поменьше. Кожаные ножны давно сгнили и распались в прах, но скоро он сделает новые.

Древнего тирана больше нет. Это значит, что где-то неподалеку ждет пустой трон.

И ждет он Дев'ада Анана Тола. Который был калекой, но теперь уже не калека.

Он воздел вверх оба лезвия, кинжал в правой руке, меч в левой. Вспышки первой из ночей, в тот миг, когда родились звезды. Сталь, притворяющаяся камнем, сталь, притворяющаяся камнем, который есть вода, вода, которая есть камень, камень, который есть сталь. Тирания яггутов – в руках т'лан имасса.

Увы, боги – не более чем болваны, которые полагают, будто им знакома каждая фигура на доске. Будто правила игры общеизвестны и общеприняты, будто каждая ставка подсчитана, учтена и сверкает сейчас на столе, открытая взглядам. Боги прокладывают для себя идеальные дороги к идеальным тронам, каждый из которых олицетворяет идеальную власть.

Но боги – болваны, ибо им даже не приходит в голову, что двигаться можно и по бездорожью.

Глава четырнадцатая

• Под небом, похожим на побитый в сражениях щит,
• В черном седле на черном коне восседает всадник.
• Из-под железного шлема вьются седые кудри.
• Он не знает, как сюда попал, как здесь оказался.
• Знает лишь, что он сейчас оказался нигде
• И что путь его вряд ли лежит далеко отсюда.
• Борода у всадника цвета грязного снега,
• И глазам тоже никогда не оттаять.

• Конь его под черным седлом не дышит.
• Не дышит и сам всадник, лишь ветер воет,
• Врываясь ему в дыры ржавой кольчуги.
• Он не в силах шевельнуться, когда подъезжают,
• Правя мертвыми лошадьми с пустыми глазами,
• Еще двое всадников, явившись справа и слева.
• Молча замирают рядом, странно знакомые
• И легко признавшие в нем командира.

• Почва под ними навек лишена жизни,
• А внутри у каждого песнь мрачных воспоминаний
• Ворошит прах, скользит, сочится досадой.
• Но все это уже в прошлом, кони недвижны.
• Сжав зубы, он смотрит направо и там встречает
• Взгляд единственного глаза, смутно ему знакомый.
• Тот видит его кривую усмешку, но ждет чего-то,
• И он спрашивает: «Все ли готовы, капрал?»

• «Все собраны и стоят на мертвой равнине,
• Не того ли ты, сержант, от нас и хотел?»
• Пожав плечами, он переводит взгляд на другого.
• «Узнаю твои цвета, сударь, как и тебя – но не помню».
• Мрачный чернобородый воин, лоб в трещинах,
• В тяжкой броне, что не всякому по плечу,
• Лишь ухмыляется в ответ на его слова.
• «Так узнай же Брухалиана из Серых Клинков».

• Неверную почву сотрясает медленный гром,
• Нарастает, словно пробудилось огромное сердце.
• Щит над головами отражает его отголоски.
• Железо дрожит в предвкушенье неизбежной атаки.

• «Итак, мостожогам снова пора на войну».
• Брухалиан добавляет: «Как и павшим Серым Клинкам.
• Названный тобой капралом возродился, чтоб вновь умереть,
• Но мост между нами, мой сударь, возведен заново».

• Они разворачивают бездыханных коней
• И видят армию, заполнившую равнину.
• Все готовы идти на войну, где бы и кем бы ни были.
• Заново познать то, что уже когда-то познали.
• На пустоши, где вереск никогда не цветет,
• А пролитая кровь не течет и не льется,
• Сакув Арес, Птица-Вор, верхом на черном коне
• Еще один раз принимает командование.

«Меч и щит» Рыбак кель Тат

Блаженствовать на прогретом солнцем песчаном пляже уединенного острова тому, кто азартен и любит разнообразие, довольно скоро надоедает. И чем меньше остров, тем быстрей наскучивает пейзаж. К такому выводу пришел Остряк, заканчивая тридцатый круг вдоль белой прибрежной кромки и обнаружив, что даже собственные следы уже начали вызывать в нем интерес. Особенно когда он приметил рядом с ними другие следы. Он уже успел достичь такой степени отупения, что даже не сразу сообразил остановиться и обернуться, чтобы взглянуть, кто это там за ним гоняется.

Потный и задыхающийся Мастер Квелл пробивался через мягкий песок, как, вероятно, через всю собственную жизнь – шажок, тяжкий вздох, еще шажок. Половина его тела – лицо, шея, голое предплечье, лодыжка, ступня – обгорела на солнце, когда он неудачно прилег вздремнуть. Было очевидно, что он уже какое-то время преследует Остряка, поскольку следы его успели замкнуть полный круг. Остряк даже удивился, отчего было просто не окликнуть. Не обрати он внимания на новые следы, они могли бы так целый день кружить по острову, поскольку догоняемый для догоняющего был слишком уж быстр.

– Хватило бы одного оклика, – заметил он, когда маг приблизился.

– Я, уф, не хотел, уф, привлекать к нам, уф, излишнего внимания.

– Что у тебя такое с голосом?

– Мне необходимо отлить.

– Так за чем же дело…

– Я не могу. Вернее, могу, но не всегда. И чаще всего, ну, когда об этом не думаю.

– Ага. Но если с этим обратиться к целителю…

– Да, да, я знаю. Это сейчас неважно. Послушай…

– Мастер Квелл, – перебил Остряк, – вряд ли нам таким образом удастся избежать ненужного внимания – поскольку все остальные сидят совсем рядышком, в тенечке под фургоном, и уже какое-то время за нами наблюдают. За мной, во всяком случае. Братья Валуны мне вообще на каждом круге руками машут.

Оба бросили взгляд в сторону фургона – разумеется, Амба и Юла тут же им помахали.

Мастер Квелл потер рукой свой двуцветный, красно-белый лоб.

– Мне нужно сопровождение.

– Зачем? И куда?

– Назад, в царство мертвых. Нет-нет, не в фургоне. Просто ты и я. Мне нужно понять, что происходит. Мы с тобой, Остряк, туда просто, ну, прокрадемся. Быстренько оглядимся и сразу обратно.

– А после?

Квелл вытаращил глаза.

– После? Разумеется, продолжим путешествие.

– И в каком же качестве я должен тебя сопровождать в Худов край? Телохранителем, что ли?

Во взгляде мага появилось недовольство.

– Согласно паевому договору, который ты подписал с Гильдией, в твои обязанности входит выполнение индивидуальных заданий, полученных от навигатора.

Остряк пожал плечами.

– Я всего лишь поинтересовался, Мастер Квелл, какой там от меня будет прок, учитывая, что край переполнен толпами бешеных покойников.

– Я же сказал – мы туда потихоньку проникнем!

– Можно просто спросить у пассажира, которого мы там подобрали.

– Какого пассажира? Он что, еще здесь?

– Под пальмами.

– Под пальмами? Подобная глупость только покойнику в башку и придет. Хорошо, пойдем, попробуем что-нибудь у него выяснить – хотя мне все равно нужно будет глянуть собственными глазами.

Вся команда, и вместе с ней Маппо, провожали их взглядами. Они подошли к раздвоенной пальме и ступили – не без опаски – под ее сень, где тощий оборванный мертвец укладывал кокосовые орехи в аккуратные пирамидки, словно готовя боекомплект для катапульты. Пришельцев он не заметил и работы своей не прекратил. Очередной кокос тяжко ударил в песок совсем рядом – Квелл и Остряк одновременно дернулись.

– Эй, ты, – сказал Квелл.

Мертвец обратил к ним свою жуткую физиономию с запавшими глазами.

– Вам они нравятся? Вот эти фигуры? Обожаю фигуры.

– Рад за тебя, – пробормотал Квелл. – Сколь долго ты пробыл в краю мертвых?

– А сколь глубоко проникает в почву корень растения?

– Что-что? Ну, если ты мне покажешь этот корень, то я отвечу.

– Втрое глубже, чем та его часть, которая наверху. Во всяком случае, у кустарников из рода «барака». Справедливо ли то же соотношение для прочих растений? Не следует ли нам это выяснить?

– Нет. Я хочу сказать – не сейчас. Послушай, ты маршировал по краю Худа вместе со всеми остальными. Зачем? Куда вы направлялись? Или – откуда шли? Вас призвал сам Худ? Он теперь командует армией мертвых?

– Худ никогда не командует.

– Я тоже так считал, и однако…

– Однако на этот раз он отдал команду.

Глаза Квелла округлились.

– Отдал команду?

– Сколь обширно небо? Сколь глубок океан? Я постоянно размышляю над подобными вещами.

Обнаружив, что Квелл разинул рот, словно выброшенная на песок рыба, Остряк подхватил нить разговора:

– Как тебя звали, сударь, пока ты был жив?

– Как меня звали? Не помню. То есть – не помню, как был жив. Но, надо полагать, все-таки был. Меня зовут Картограф.

– Это больше похоже на профессию.

Мертвец почесал лоб, с которого посыпались клочья кожи.

– Действительно. На редкость необычное совпадение. О чем только думали мои родители?

– Может, ты просто путаешь? Может, тебя выучили на картографа, и ты расчерчивал атласы и разные прочие схемы.

– Тогда выходит, что они выбрали очень удачное имя? Какие мудрые у меня были родители!

– Какую команду, Картограф, отдал вам Худ?

– Ну, он скомандовал «Ко мне!», вот и все. Команда не из тех, что способны привести в замешательство или вызвать споры относительно ее правильной интерпретации. Очень простая команда. Такую даже собаки способны понять. Собаки и акулы. Я обнаружил на этом пляже семнадцать разновидностей моллюсков. И это неопровержимо доказывает, что мир круглый.

Еще один кокос глухо ударил в песок.

– Наше присутствие острову не нравится, – сказал Картограф. – Деревья, и те пытаются нас убить. Впрочем, я и так мертвый. – Он поднялся на ноги, рассыпая вокруг себя мелкие кусочки собственной плоти, отряхнул с ладоней песок вместе с кожей. – Пора отправляться?

– Да, – подтвердил Мастер Квелл, взгляд которого оставался несколько диковатым. – Мы отправляемся обратно в край Худа и охотно возьмем тебя с собой.

– О нет, туда я не пойду. Еще не время.

– Самое время, так что пойдешь, – возразил Мастер Квелл.

– Нет, еще не время, и нет, не пойду. Худ отдал еще одну команду, теперь уже мне одному. Он повелел «Иди!», что я и сделал. Возвращаться еще не время. Пока оно не наступит, я остаюсь с вами.

– Тот, кто едет с фургоном, – угрожающе прорычал Квелл, – обязан отработать проезд.

– Верно, я уже начал. – Он махнул рукой в сторону кокосовых пирамид. – По краям фургона у вас привязаны сети, предположительно для того, чтобы люди с него не падали. Если мы собираемся плыть, означенные сети можно заполнить орехами. В качестве поплавков, на случай, если кто-нибудь упадет за борт. – Он сделал костлявой рукой движение, как если бы выуживал рыбу. – С этой целью их нужно будет снабдить веревками.

– Вполне может сработать, – признал Остряк.

– Нижние боги, – пробормотал Мастер Квелл. – Вот только с мертвецами мне не хватало пререкаться. Остряк, приготовить оружие. Мы отправляемся.

– Оружие-то зачем?

– На всякий случай. А теперь – отставить разговорчики!

Квелл открыл портал в Худов Путь – тонкий, продолговатый разрез, похожий на щелочку между задвинутых штор, из него тут же дохнуло холодным безжизненным воздухом, взметнув песок. Остряк, которому чуть не запорошило глаза, шагнул в щель вслед за магом, но сперва оглянулся. Амба и Юла помахали ему вслед.

Они оказались на вершине холма, одного из длинной вереницы холмов, похожих друг на друга настолько, что их можно было принять за курганы – хотя Остряк понятия не имел, откуда и зачем в обители мертвых еще и курганы.

Широкая долина под ними являла сейчас собой полноводную реку из серых фигур – десятки тысяч их двигались по ней единым маршем. Драные штандарты вяло болтались на древках, словно дико завывающий ветер был им нипочем. Неярко поблескивало оружие.

– Нижние боги, – пробормотал Квелл. – Да он все войско собирает.

– Похоже на то, – согласился Остряк, который с обнаженными саблями в руках чувствовал себя сейчас полным идиотом. Он сунул их в болтающиеся на поясе ножны. – Спускаться будем?

– Я бы не стал.

– И правильно. Как, Мастер Квелл, насмотрелся? Можно возвращаться?

– Гляди – к нам скачет всадник.

Лошадь явно была столь же мертвой, что и тот, кто на ней восседал – тощая, ободранная, в пятнах вылезшей шерсти. На обоих была броня из вываренной кожи, почерневшая и потрескавшаяся, хлопающая там, где крепившие ее ремни совсем истерлись. За спиной воина, словно искалеченное крыло, развевался драный плащ. Когда он поднялся на холм и приблизился, Остряк не сдержал негромкого ругательства.

– На нем маска – это же сегулех, чтоб его!

Он потянулся за оружием.

– О боги, Остряк, не делай этого!

Остряк с трудом заставил себя опустить руки. Кровь у него в жилах вспыхнула огнем – зверь внутри жаждал пробудиться, вздыбить загривок и оскалить клыки. Зверь хотел атаковать это… создание. Остряка била дрожь, но он даже не шелохнулся, когда всадник въехал на вершину холма в дюжине шагов от них, натянул поводья и развернул к ним лошадь.

– Вот такая жизнь мне по нраву! – взревел сегулех и, запрокинув голову, разразился маниакальным хохотом. Потом выпрямился в седле – длинные грязные волосы мотнулись, словно веревки. – Ну, – пророкотал он насмешливо, – не то чтобы именно жизнь. Но все-таки похоже на нее. Похоже. Нравится вам моя армия, смертные? Мне – да. Известно ли вам, против кого приходится сражаться любому командующему? Что за противник сильнее выстроившихся напротив тебя легионов, твоих собственных слабоволия и неуверенности, неблагоприятной погоды, разорванных коммуникаций, чумы и всего прочего? С кем, друзья мои, командир ведет непрерывную, вечную битву? Могу открыть вам глаза. Истинный враг – это страх. Враг, преследующий любого солдата, и даже коня, на котором он скачет. – Он поднял руку в перчатке и взмахнул ею в направлении лежащей внизу долины. – Но с этой армией все не так. О нет! Ведь страх – удел живых, не мертвых.

– К т'лан имассам оно тоже относится, – заметил Остряк.

Когда сегулех вперил взгляд в Остряка, ему показалось, будто во мраке за вытянутыми прорезями для глаз что-то сверкнуло.

– А, Трейков котенок! Что, желаешь скрестить мечи? – Басовитый хохот. – Да, к т'лан имассам тоже относится. Неудивительно, что яггуты не устояли.

Мастер Квелл кашлянул.

– Сударь, но к чему Худу армия? Он что, решил пойти войной на живых?

– Если бы, – проворчал сегулех. – Таким, как вы, здесь не место, и если я еще раз в ближайшее время увижу здесь ваш гнусный фургон, я с этим лично разберусь. Тогда-то у Трейкова котенка, что того и гляди зашипит, появится наконец возможность удовлетворить свое жгучее желание, ха-ха. – Он развернулся в седле. К ним направлялись сейчас еще несколько всадников. – Взгляните-ка на них. Не хотят оставлять меня без присмотра. «Будь терпеливей», все такое. Я что, порубил двух наглых пришельцев на куски? Ничего подобного. Следовательно, должное терпение проявлено. – Он снова перевел взгляд на Квелла с Остряком. – Надеюсь, вы сможете это подтвердить?

– Если забыть про то, как вы дразнили Остряка, – ответил ему Квелл, – то думаю, что сможем.

– Это была просто шутка! – прогремел сегулех.

– Это была угроза, – поправил Квелл, и Остряка впечатлила неожиданная твердость в его голосе.

Сегулех склонил голову набок, словно тоже сейчас заново оценивал мага.

– Ну, ладно, коли охота, можешь кататься со своей повозкой где заблагорассудится, не стану препятствовать.

Три всадника доскакали до вершины и, переведя коней на шаг, приблизились к сегулеху, который ссутулился в седле с видом нарвавшегося на отпор грубияна.

Остряк вздрогнул и невольно шагнул вперед.

– Ток Анастер?

Одноглазый воин вымученно улыбнулся.

– Здравствуй, дружище. И прости. Был бы рад встрече, но не сейчас.

Остряк отпрянул, столь холодным – и даже грубым – показался ему тон ответа.

– Я… я не знал…

– Смерть оказалась не из приятных. И пока что слишком свежа в памяти. Остряк, передай своему богу следующее: уже скоро.

Остряк нахмурился.

– Ты говоришь загадками. Если ты хочешь, чтобы я передал твои слова, выражайся ясней.

Ток Анастер отвел свой единственный глаз – до жути безжизненный.

– Ясней не получится, – сказал средний всадник, его полускрытое за нащечниками шлема лицо тоже казалось смутно знакомым. – Я тебя помню по Капастану. Остряк, избранный Тричем слуга. Твой бог в замешательстве, но ему придется выбирать, и скоро.

Остряк пожал плечами.

– Мне все это говорить бессмысленно. Я с Трейком не общаюсь. Я его ни о чем таком не просил. Да и не нужно мне все это…

– Ха, – пролаял сегулех, разворачиваясь к всаднику. – Слыхал, Сакув Арес? Давай, я его убью?

Сакув Арес? Помнится, его звали как-то иначе. Одна из этих кличек, характерных для малазанских вояк, – вот только какая именно?

– Лучше прибереги свою ярость для Шкуродера, – спокойно откликнулся Сакув Арес.

– Шкуродер! – взревел сегулех, дернув лошадь так, что та развернулась. – Но где же он? Я про него забыл! Худ, стервец, это все из-за тебя! Где Шкуродер? – Он уставился на трех всадников. – Может, Ток знает? Или ты, Брухалиан? Отвечайте, где он прячется!

– Откуда нам знать? – сказал Сакув Арес. – Но в одном я уверен.

– В чем же? – потребовал сегулех.

– На вершине этого холма его нет.

– Эх! – Сегулех ударил шпорами в бесчувственные бока лошади. Которая тем не менее рванулась вперед, нырнула вниз с вершины и понеслась по склону, словно обезумевшая лавина.

Брухалиан негромко усмехнулся, и Остряк заметил, что чуть улыбается даже Ток – хотя по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом. Похоже, смерть его действительно была ужасной, словно бы у мира на все имелся лишь один ответ, единственное окончание всему, и те уроки, которые из него можно извлечь, душу не тешат. Поняв это, он помрачнел.

Страдать от того, что ты нечист, доводится многим, но сколь же невыносимой делается подобная ноша, если очищения и не предвидится – ни в смертный миг, ни даже после. Глядя на оживших мертвецов, Остряк не замечал в них ничего похожего на искупление, ничего избытого – вина, стыд, досада и горе так и вились вокруг, подобно ядовитому облаку.

– Если, когда меня убьют, я сделаюсь кем-то вроде вас, – сказал он, – то надо будет поберечься.

Тот, кого звали Сакув Арес, устало облокотился на высокую, как принято в Семи Городах, луку седла.

– Поверь, я тебе сочувствую. Скажи, как, по-твоему, заслужили ли мы покой?

– А разве нет?

– Ты потерял всех, кто был с тобой.

– Верно.

Остряк заметил, что Ток Анастер теперь неотрывно следит за ним острым, точно кинжал, взглядом.

– Только здесь их нет.

Остряк поглядел на Сакува Ареса, наморщил лоб.

– Но ведь они, я полагаю, должны быть?

Впервые за все время заговорил Брухалиан: