Включить. Выключить Маккалоу Колин

Уголок абсолютно секретного рукописного документа выглядывал из-под кипы с расшифровками для шефа. Тамара подскочила к столу и оттолкнула Дездемону.

— Как вы смеете рыться в моих бумагах, Дюпре!

— Мне просто стало интересно, как вы можете работать в таком хаосе, — насмешливо протянула Дездемона. — Неудивительно, что с административными обязанностями вы не справились. Вам не под силу организовать даже вечеринку в пивной.

— Убирайтесь вон! Если вы не можете подцепить хоть какого-нибудь завалящего мужчину, не срывайте зло на окружающих!

Почти невидимые брови Дездемоны приподнялись.

— Есть на свете вещи и похуже неведения, — с улыбкой заметила она, — но, к счастью, многие мужчины мечтают покорить Эверест. — Она увидела, как пальцы Тамары с ярко-красными ногтями судорожно запихнули подальше злополучный документ. — Любовная записочка? — поинтересовалась Дездемона.

— Идите вы!.. Ваших ведомостей здесь нет.

Дездемона ушла, по-прежнему улыбаясь. Телефон в ее комнате зазвонил, когда она открывала дверь.

— Мисс Дюпре слушает, — схватила она трубку.

— О, отлично. Рад застать вас на работе, — произнес еще один ненавистный ей голос.

— Я всегда на работе, лейтенант Дельмонико, — сухо откликнулась она. — Чему обязана такой честью?

— Вы не согласитесь поужинать со мной?

Несмотря на шок, Дездемона не совершила ошибки и не сочла приглашение лестным. Стало быть, лорд главный палач в тупике?

— Это зависит от ряда причин, — настороженно ответила она.

— Каких?

— От количества возможных последствий, лейтенант.

— Ну, пока вы занимаетесь подсчетами, может быть, будете звать меня Кармайном? А я вас — Дездемоной?

— Имена предназначены для друзей, а ваше приглашение я расцениваю как вызов на допрос.

— Значит ли это, что я вправе звать вас Дездемоной?

— Не вправе, но можете звать.

— Отлично! Итак, как насчет ужина, Дездемона?

Она откинулась на спину стула и смежила веки, вспоминая, какое впечатление на нее произвела спокойная властность этого человека.

— Хорошо, пусть будет ужин.

— Когда?

— Сегодня, если вы не заняты, Кармайн.

— Великолепно. Какую кухню предпочитаете?

— Самую простую — старую добрую шанхайскую.

— Меня вполне устраивает. Я заеду за вами в семь.

Ну разумеется, этот мерзавец знает, кто где живет!

— Нет, благодарю. Лучше встретимся на месте. Куда мы идем?

— В «Синий фазан» на Сидар-стрит. Знаете это заведение?

— Да. Там и встретимся — в семь.

Он повесил трубку, не добавив ни слова. Сразу после этого разговора в дверях появился доктор Чарлз Понсонби, и Дездемоне пришлось решать его проблемы. Оставшись одна, она принялась обдумывать план — не обольщения, а поединка. Да, легкая словесная пикировка с выпадами и отражениями была бы очень кстати! Как ей недостает таких развлечений! Здесь, в Холломене, она как в изгнании и занята только пополнением банковского счета, чтобы поскорее покинуть эту огромную чужую страну, вернуться на родину и вновь окунуться в привычную жизнь. Деньги не самое главное, но если их нет вообще, любое существование покажется гнетущим. Дездемона мечтала о квартирке в зеленом районе Стрэнда с видом на Темзу, о работе консультанта в нескольких частных клиниках Лондона. Правда, Лондон она знала так же плохо, как и Холломен, но последний считала чужбиной, а первый — центром Вселенной. Пять лет, еще пять лет, а потом — прощай, Хаг и Америка. С отличными рекомендациями она без труда найдет работу. Вдобавок ее будет поддерживать внушительная сумма на банковском счету. Вот и все, что ей нужно от Америки. «Можно вывезти англичанку из Англии, — думала она, — но невозможно вытравить Англию из англичанки».

На работу и с работы она всегда ходила пешком — эта физическая нагрузка устраивала ее, путешественницу по натуре. Кое-кто из коллег считал подобные прогулки опасными, но Дездемона ничуть не боялась, хотя ее путь пролегал через Яму. Со своим ростом, спортивной походкой, уверенным видом и отсутствием бумажника она вряд ли могла стать жертвой. И потом, за пять лет она наизусть изучила всех, кто попадался ей по дороге, и хотя ни с кем так и не познакомилась, многих приветствовала дружелюбным взмахом руки.

С дубов уже осыпались листья. Сворачивая на Двенадцатую улицу, чтобы пройти еще квартал и выйти на Сикамор, Дездемона утопала ногами в опавшей листве, которую еще не успели убрать. А вот и он! Сиамский кот, который всегда запрыгивал на столбик ограды, чтобы поздороваться с ней. Дездемона остановилась, чтобы приласкать его. За ее спиной смолкли чьи-то шаги, их звук продлился всего долю секунды после того, как утихли ее собственные. От неожиданности Дездемона обернулась, по спине побежали мурашки. Только этого ей не хватало после пяти лет мирной жизни! Но поблизости никого не было, разве что преследователь спрятался за ближайшим дубом. Дездемона двинулась дальше, постоянно прислушиваясь, и, пройдя шагов двадцать, внезапно остановилась. Шорох за спиной опять задержался на полсекунды. На лбу Дездемоны выступила испарина, но она продолжала идти как ни в чем не бывало, свернула на Сикамор-стрит и, к собственному удивлению, последний квартал до дома преодолела почти бегом.

Просто смех, Дездемона Дюпре! Смешно и глупо. Это был ветер, крыса, птица, какое-нибудь мелкое и незаметное существо.

Поднявшись на тридцать две ступеньки, она дышала так тяжело, словно бежала или лестница стала длиннее. Первым делом она заглянула в корзину для шитья, но к ней никто не прикасался. Вышивка лежала на своем месте.

Элиза Смит приготовила на ужин любимое блюдо Боба — свиные ребрышки с салатом и горячим хлебом. Ее заботило душевное состояние супруга. С тех пор как произошло убийство, он стал мрачным, раздражительным, критиковал то, чего обычно не замечал, порой настолько погружался в свои мысли, что не видел и не слышал ничего вокруг. Элиза всегда знала об этой стороне натуры мужа, но поскольку у него была и блестящая карьера, и эти причуды в подвале, и прекрасная семья, она не сомневалась, что раздражительность никогда не будет доминировать в его характере. Трагедию с Нэнси он пережил — поначалу, конечно, было нелегко, потом стало полегче. А что может быть хуже?

Газеты и телевидение уже перестали трезвонить о Коннектикутском Монстре. Но Бобби и Сэм в своей престижной частной школе просто купались в лучах славы и гордились, что их отец работает там, где нашли труп. Они не понимали, почему дома им запрещают даже заикаться об этом.

— Пап, как думаешь, кто это сделал? — в очередной раз спросил Бобби.

— Не смей, Бобби, — одернула его мать.

— По-моему, Шиллер, — заявил Сэм, обгладывая ребрышко. — Зуб даю, он был нацистом. С виду — вылитый фашист.

— Тихо, Сэм! И вообще хватит об этом, — потребовала Элиза.

— Слушайтесь маму, мальчики. С меня довольно, — сказал профессор, почти не притронувшись к еде.

Разговор на время прекратился: мальчики жевали оставшиеся ребрышки, хрустели румяной хлебной корочкой и выжидательно поглядывали на отца.

— Па-ап, ну пожалуйста! Скажи, кого ты подозреваешь, — снова заканючил Бобби.

— Шиллер-киллер! Шиллер-киллер! — запел Сэм. — Ахтунг! Зиг хайль! Ихь хабе айн тигр в майн танк!

Роберт Мордент Смит положил обе ладони на стол, оттолкнулся и поднялся на ноги, а затем указал на пустой угол просторной комнаты. Бобби икнул, Сэм захныкал, но оба покорно поднялись и направились туда, куда указал отец, на ходу закатывая штанины выше колен. Смит взял длинный хлыст с размочаленным концом с обычного места — выступа панели, повернулся к мальчикам и ударил по икре Бобби. Он всегда наказывал Бобби первым, потому что Сэм так боялся хлыста, что мучился сильнее, видя, как вздрагивает Бобби. От первого удара на коже вспухли красные полосы, за ним последовало еще пять, но Бобби продолжал хранить мужественное молчание. Сэм уже подвывал от ужаса. Еще шесть ударов по другой икре Бобби — и наступила его очередь. Несмотря на вопли, удары были такими же хлесткими и жгучими, как те, что получил Бобби. С точки зрения отца, Сэм был трусом. Девчонкой.

— Отправляйтесь в постель и порадуйтесь тому, что живы. Не забывайте, что такое везение выпадает не каждому. И чтобы впредь без этих глупостей, слышите?

— Ну Сэм еще куда ни шло, — сказала Элиза, когда мальчики удалились, — ему всего двенадцать. Но напрасно ты бьешь четырнадцатилетнего Боба. Он уже сейчас крепче тебя. Когда-нибудь он тебе отомстит.

Вместо ответа Смит направился к подвальной двери, с ключами от которой не расставался.

— И незачем так старательно запираться! — крикнула ему вслед из столовой Элиза. — А если что-нибудь случится и ты мне срочно понадобишься?

— Так позови!

— Ну да, конечно, — пробормотала она, унося остатки ужина на кухню. — В таком грохоте ты и не услышишь. Попомни мои слова, Боб Смит: когда-нибудь мальчики тебе отомстят.

Пассажи фортепианного концерта Сен-Санса вырывались из двух гигантских динамиков, установленных по обе стороны от арки, перед кухней. Пока Клэр Понсонби чистила в старой мраморной раковине креветки, ее брат открыл духовку, надел рукавицы-прихватки и вытащил терракотовую посудину для запеканок. Ее крышку окутывал тонкий лист пресного теста, чтобы не испарились драгоценные соки. Водрузив посудину на мраморный кухонный стол, прослуживший уже триста лет, Чарлз приступил к утомительному занятию: начал очищать крышку от теста.

— Сегодня у меня родился удачный афоризм, — сказал он, не выпуская нож. — Сплетни — как чеснок: хороший слуга, но плохой хозяин.

— В самый раз для нашего меню, но неужели в Хаге так много сплетничают, Чарлз? В конце концов, никто ничего не знает.

— Да, никто не знает, попали ли в крематорий другие части тела, но все только и делают, что строят догадки. — Он хихикнул. — Главный герой сплетен — Курт Шиллер, который, вообрази, бегает жаловаться ко мне! Декоративный тевтон, вороватый недотепа… м-м, пальчики оближешь.

— Аромат божественный, — согласилась Клэр, с улыбкой оборачиваясь к нему. — Давно мы не ели тушеной говядины.

— Но сначала — креветки с чесночным маслом, — сказал Чарлз. — Ты закончила?

— Очищаю последнюю. Идеальная музыка для идеального ужина. Сен-Санс такой удивительный. Растопить масло, или ты сам справишься? Толченый чеснок уже готов. Вон там, в блюдце.

— Я сам, а ты пока накрой на стол, — решил Чарлз, бросая кубик сливочного масла на сковороду. Вскоре масло закипело и чеснок подрумянился. — Лимон! Про лимонный сок ты забыла?

— Чарлз, ты что, ослеп? Он прямо перед тобой.

Каждый раз, слыша хрипловатый голос Клэр, большая собака, которая лежала в углу кухни, положив голову на лапы, поднимала голову, стучала по полу хвостом и шевелила светлыми бровями, словно аккомпанируя музыке речи.

Доверив креветки умелым рукам Чарлза и накрыв на стол, Клэр вынула из ящика кухонного стола большую миску, наполненную консервированным собачьим кормом.

— Бидди, вот и твой ужин, лапочка моя. — Она прошла через кухню и поставила миску перед лапами собаки. Мгновенно вскочив, Бидди принялась жадно глотать еду. — Это из-за родства с лабрадорами ты такая обжора, — заметила Клэр. — Жаль, что кровь овчарки не умаляет твой аппетит. Удовольствия, — почти мурлыкающим голосом добавила она, — неизмеримо приятнее, если растягивать их.

— Абсолютно согласен, — откликнулся Чарлз. — Поэтому не будем торопиться.

Брат и сестра сели друг против друга за деревянный стол и приступили к неспешному процессу поглощения еды, прерывая его лишь на время, когда требовалось перевернуть или сменить пластинку. Сегодня в кухне звучал Сен-Санс, завтра, возможно, зазвучит Моцарт или Сати — смотря что будет в меню. Выбирать музыку, как и вино, надо уметь.

— Полагаю, ты идешь на выставку Босха, Чарлз?

— Да, и никакие силы меня не удержат. Не могу дождаться, когда наконец увижу подлинники, а не репродукции! Разве могут они сравниться с оригиналом? С его жутким юмором — сознательным или неосознанным. Почему-то мне никак не удается раскусить Босха! Может, он был шизофреником? Или его вдохновение питали галлюциногенные грибы? Или его просто воспитали так, что он видел не только наш мир, но и потусторонний? Их представления о жизни и смерти, награде и наказании разительно отличались от нынешних — в этом я уверен. Его демоны прямо-таки источают злорадство, когда подвергают беспомощных людей адским пыткам. — Он усмехнулся. — Конечно, в аду никому и не положено быть счастливым. О, Клэр, Босх — поистине гений! А его полотна, его полотна!..

— Кому ты это объясняешь? — сухо прервала она.

Бидди подошла и положила голову на колени Клэр.

Длинные тонкие пальцы стали ритмично почесывать собаку за ушами. Та зажмурилась от удовольствия.

— Когда ты вернешься, мы придумаем босховское меню, — со смехом заговорила Клэр. — Гуакамоле, обильно приправленный чили, курятина тандури, шоколадный торт по-дьявольски… Шостакович, Стравинский и немного Мусоргского… И бутылка старого шамбертена…

— Кстати, о музыке: пластинку заедает. Ты не принесешь мясо? — спросил Чарлз и вышел в соседнюю столовую, которой никогда не пользовались.

Клэр хлопотала на кухне, Чарлз наблюдал за ней, сидя на диване. Сначала она сняла с плиты кастрюлю с мелким молодым картофелем, слила воду над раковиной, выложила картофель в миску и смазала маслом. Мясо она разделила на две порции, положила их на старые фарфоровые тарелки и поставила каждую точно между ножом и вилкой. Последним на стол было перенесено блюдо бланшированной стручковой фасоли. Ни один прибор не звякнул, не стукнула тарелка: Клэр Понсонби накрывала на стол точными и плавными движениями. Тем временем пес, зная, что посреди кухни ему не место, вернулся на свой коврик и снова положил морду на лапы.

— Какие у тебя планы на завтра? — спросил Чарлз, когда опустевшие тарелки сменил густой, как патока, кофе в изящных чашечках и оба с наслаждением вдохнули аромат некрепких сигар.

— Утром поведу Бидди на большую прогулку. Потом мы вместе прослушаем сообщение о субатомных частицах в лектории Зюсскинда. Туда и обратно мы поедем в такси — я уже заказала.

— И совершенно напрасно! — взвился Чарлз, водянистые глаза которого высохли от досады. — Бесчувственным кретинам, которые водят такси, все едино — что собака-поводырь, что любая другая псина! Хочешь, чтобы Бидди обделалась в такси?

Протянув руку, Клэр безошибочно нашла его ладонь, не шаря и не промахиваясь.

— Заказать такси заранее — это совсем не трудно, — примирительно произнесла она.

Меню ужина в доме Форбсов было совсем другим.

Робин Форбс предприняла очередную попытку приготовить ореховый рулет так, чтобы он не крошился под ножом. Результат эксперимента она полила клюквенным соусом, о чем и сообщила Аддисону.

— Он немного оттенит вкус, дорогой.

Аддисон с подозрением попробовал рулет и в ужасе оставил тарелку.

— Он же сладкий! — воскликнул он. — Сладкий!

— Дорогой, немного сахара инфаркт не вызовет! — едва не расплакалась Робин, в отчаянии стиснув руки. — Ты врач, а я простая медсестра без диплома, но даже медсестрам известно, что сахар — необходимое организму топливо! Все, что ты ешь и что не образует новые ткани, превращается в глюкозу сразу же или в глюкоген позднее. Ты слишком жесток к себе, Аддисон! Даже двадцатилетние звезды футбола так не тренируются.

— Благодарю за лекцию, — язвительно произнес Аддисон, старательно и упрямо соскребая клюквенный соус с рулета. Затем он положил в свою большую тарелку ворох латука, помидоры, огурцы, сельдерей и перец. Без приправы, даже без уксуса.

— Сегодня утром я разговаривала с Робертой и Робиной, — оживленно начала она, боясь, как бы Аддисон не заметил, что у нее на тарелке лежит мясной рулет из магазина, а скромная порция салата сдобрена сливочным итальянским соусом.

— Роберту приняли в нейрохирургию? — проявил Аддисон слабое подобие интереса.

Робин приуныла.

— Нет, дорогой, ей отказали. Говорит, потому, что она женщина.

— И правильно сделали. Нейрохирургу не обойтись без мужской выносливости.

Развивать эту тему было бесполезно, и Робин сменила ее.

— Зато муж Робины получил большое повышение, — жизнерадостно объявила она. — Теперь они смогут купить тот дом в Уэстчестере, который давно облюбовали.

— Молодец этот, как бишь его… — рассеянно отозвался Аддисон: в башенке ждала работа.

— Аддисон, это же твой зять! Его зовут Каллум Кристи. — Вздохнув, она попробовала завязать светскую беседу: — Днем был повторный показ «Камо грядеши?» — я смотрела. Господи, зачем надо было так издеваться над бедными христианами? Львы таскают оторванные человеческие руки… брр!

— Я знаю множество христиан, которых я охотно бросил бы на съедение львам. Роб, ты живешь как слепая шесть дней в неделю, а в воскресенье идешь в церковь и улаживаешь свои делишки с Богом. Ха! Я горжусь тем, что отвечаю за свои грехи, какими бы ужасными они ни были, — процедил он сквозь зубы.

Робин улыбнулась:

— Ой, перестань, Аддисон! Вот еще глупости!

С салатом было покончено; Аддисон Форбс отложил нож и вилку и уже в который раз задумался о том, как его угораздило еще студентом жениться на пустоголовой медсестричке. Впрочем, ответ он знал, но предпочитал не думать о нем: ему не хватало денег, чтобы закончить учебу, она была от него без ума, и они разделили на двоих жалованье медсестры. Он планировал обзавестись семьей не раньше, чем закончит ординатуру, но глупая женщина забеременела прежде, чем он успел получить диплом. Вот и пришлось разрываться между практикой и дочерьми-близнецами, названными по настоянию матери Робертой и Робиной. Близнецы были однояйцевыми, но Роберта унаследовала его склонность к медицине, а бесшабашная Робина стала преуспевающей моделью. Позже вышла за подающего надежды брокера.

С годами антипатия Аддисона к жене не рассеялась — напротив, окрепла настолько, что он видеть ее не мог и втайне мечтал о ее медленной и мучительной смерти.

— Робина, лучше бы ты, — заговорил он, вставая из-за стола, — записалась на какие-нибудь курсы в колледже Западного Холломена, вместо того чтобы жевать попкорн в киношках. Или попивать — как известно, это основное занятие всех женщин средних лет, у которых ни к чему нет способностей. О курсах медсестер даже не мечтай — математика тебе не по зубам. Теперь, когда наши дочери покинули материнскую заводь ради жизни на просторах океана, твоя заводь превратилась в болото.

Все их трапезы заканчивались одинаково: Аддисон поднимался по винтовой лестнице к себе в башенку, а Робина пронзительно кричала ему вслед:

— Да я скорее умру, чем сунусь с пылесосом в твою дурацкую берлогу! Ради Бога, хотя бы оставляй дверь открытой!

Сверху донеслось:

— Ты слишком любопытна, дорогая. Нет уж, спасибо.

Промокнув глаза салфеткой, Робин перемешала итальянскую приправу в своем салате и полила мясной рулет клюквенным соусом. Потом вскочила, бросилась к холодильнику и вытащила из-за консервных банок контейнер с картофельным салатом. Ужасно, что Аддисон навязывает ей свой жесткий режим, но Робин знала, почему он так поступает: он не вынесет унижения, если даст себе поблажку при виде настоящей еды.

Кармайн Дельмонико стоял, прислонившись к сапфирово-синему, с золотыми перьями, фазану, нарисованному на ресторанной витрине, и небрежно держал под мышкой большой коричневый пакет. Он равнодушно проводил взглядом ярко-красный «корвет» и вдруг с изумлением заметил, что машина аккуратно подъехала к тротуару, дверца открылась и появились длинные ноги мисс Дездемоны Дюпре.

— Ого! — присвистнул Кармайн. — Ни за что бы не подумал, что вы ездите на такой машине.

— Со временем его цена только вырастет, поэтому я ничего не потеряю, когда решу продать его, — объяснила Дездемона. — Идемте? Я умираю с голоду.

— Я думаю, мы поедим у меня. — Кармайн пошел к тротуару. — Здесь полно студентов из Чабба, а мое лицо в последние дни всем примелькалось благодаря «Холломен пост». И потом, не хочется заставлять бедолаг бегать в туалет, чтобы украдкой хлебнуть запрещенного спиртного.

— Коннектикутские законы о спиртном безнадежно устарели, — заявила Дездемона, шагая рядом с ним. — Студенты имеют право погибнуть на войне, а вот выпить — ни в коем случае.

— Возражений от меня вы не дождетесь, но я не думал, что вы так легко смиритесь с тем, что наши планы изменились.

— Дорогой мой Кармайн, мне тридцать два, я уже старовата, чтобы по-девчоночьи жеманиться, когда мужчина приглашает меня к себе на квартиру — или в дом? Далеко нам идти?

— Нет, близко, за углом. Я живу на двенадцатом этаже здания страховой компании «Мускат». Десять этажей занимают конторы, десять — жилые помещения. Доктор Сацума поселился в пентхаусе, а мне на такие апартаменты не хватило средств. Поэтому жилье у меня скромное.

— Скромность не то качество, которое у меня ассоциируется с вами, — заметила Дездемона, первой входя в мраморный вестибюль.

— Что мне в вас нравится, Дездемона, — сказал Кармайн, пока они поднимались в лифте, — так это манера изъясняться. Поначалу я думал, что вы надо мной издеваетесь, а теперь понимаю, что вам от природы присуща этакая… пафосность.

— Если нежелание пользоваться жаргоном называется пафосностью, тогда да, пафосности у меня хоть отбавляй.

Кармайн пропустил ее вперед при выходе из лифта, выудил из кармана ключ, отпер дверь и щелкнул выключателем.

Дездемона шагнула в комнату, и у нее перехватило дыхание. Стены и потолок были тускло-красными, пол покрывал ковер такого же цвета, освещение было тщательно продумано. По периметру комнаты располагались лампы дневного света, спрятанные за карнизами. Они освещали эффектные образцы ориентального искусства: трехстворчатую ширму с тиграми на фоне позолоченных квадратов, свиток, на котором изящными штрихами был нарисован спящий старик, мирно привалившийся к тигру, тигры с тигрятами и тигрица, воспитывающая отпрыска. Этот зверинец разбавляли несколько картин с неземной красоты горными вершинами, написанные на белой эмали и искусно вставленные в резные черные рамы. Четыре мягких китайских стула-бочонка были расставлены вокруг стола от «Лалик» — с морозным рисунком, напоминающим страусиные перья, который окружал центральный элемент из прозрачного стекла толщиной в три сантиметра. На столе стоял небольшой подсвечник от «Лалик» в том же стиле. Безупречная сервировка: два прибора, тонкий гладкий хрусталь по соседству с тонким фарфором без рисунка. Четыре красных китайских кресла составляли живописную группу рядом с приземистой храмовой собакой из керамики, голову которой прикрывал стеклянный лист. На фоне красных стен отчетливо выделялись черные лакированные шкафы. Как ни странно, этот оттенок красного не раздражал и не казался слишком ярким. Он был просто насыщенным и великолепным.

— О боги! — тихо произнесла Дездемона. — Теперь вам осталось только признаться, что вы пишете высокоинтеллектуальную поэзию и лелеете тысячу тайных скорбей.

Он рассмеялся и унес пакет на кухню — белую и безукоризненно, даже пугающе, чистую. Кухню перфекциониста.

— Не дождетесь, — заявил он, раскладывая еду по тарелкам. — Я простой итальянский коп из Холломена, которому хотя бы дома хочется видеть вокруг себя красоту. Белого вина или красного?

— Пива, если есть. Китайскую еду я обычно запиваю пивом. Знаете, я ожидала увидеть совсем другую квартиру, — призналась Дездемона, помогая Кармайну переносить тарелки. Остальную посуду забрал он, как заправский официант.

Он отодвинул стул, помог гостье сесть и сел сам.

— Ешьте, — предложил он. — Я взял понемногу всего, что есть в меню.

Оба были голодны, поэтому накинулись на еду, ловко орудуя палочками.

«Откуда во мне этот снобизм? — думала Дездемона. — Но нам, англичанам, свойственно быть снобами — всем, кроме уроженцев улицы Коронации. Почему мы забываем, что итальянцы правили миром задолго до нас и гораздо успешнее? Им мы обязаны Ренессансом, они обогатили мир искусством и литературой, изобрели арочные перекрытия, в конце концов. Даже этот итальянский коп из Холломена держится с достоинством римского императора, так почему бы ему не иметь изысканный вкус?»

— Зеленый чай, черный или кофе? — спросил Кармайн из кухни, загружая посудомоечную машину.

— Еще пива, пожалуйста.

— А что вы ожидали увидеть, Дездемона? — спросил он из глубин кресла, поставив на голову собаки свою чашку с зеленым чаем.

— Ну прежде всего — миссис Дельмонико, потом — качественную итальянскую кожу и консервативную цветовую гамму. А если бы меня позвали в холостяцкую берлогу полицейского — разномастную мебель с распродаж. Вы женаты? Спрашиваю исключительно из вежливости.

— Был женат, довольно давно. Моей дочери почти пятнадцать.

— Странно, что у вас хватает средств не только выплачивать алименты, но и покупать «Лалик».

— Никаких алиментов, — усмехнулся он. — Моя бывшая бросила меня и выскочила за человека, который может купить Чабб целиком. Они с моей дочерью живут в Лос-Анджелесе — в особняке, похожем на дворец Хэмптон-Корт.

— Вы поколесили по свету.

— Случалось, в том числе и по работе. Я занимаюсь разными делами, а в Чаббе много приезжих; иногда ниточки тянутся в Европу, на Ближний Восток, в Азию. Этот стол и подсвечник я увидел в витрине парижского магазина и отдал все до последнего цента, чтобы купить их. Китайские вещицы я приобрел в Гонконге и Макао, пока служил в Японии после войны. В оккупационных войсках. Китайцы в то время были настолько бедны, что отдали их мне за бесценок.

— Значит, вы нажились на их нищете.

— Нарисованными тиграми сыт не будешь. Обе стороны получили то, что хотели. — Эти слова прозвучали не резко, но с укоризной. — Все эти вещи сгорели бы в первую холодную зиму. Иной раз я с ужасом думаю о том, сколько сокровищ было сожжено за те годы, когда японцы обращались с китайцами как со скотом, приготовленным на убой. А я ценю то, что мне досталось, и забочусь об этих вещах. И потом, это мелочи по сравнению с произведениями искусства, которые британцы вывезли из Греции, а французы — из Италии, — с оттенком злорадства заключил он.

— Ваша правда. — Она отставила бутылку. — Итак, обратимся к фактам, лейтенант. Что вы надеетесь выпытать у меня в обмен на ужин?

— Возможно, ничего, но кто знает? Я не стану расспрашивать вас о том, чего не могу узнать сам, но если вы согласитесь мне помочь, это избавит меня от лишних визитов в Хаг. Ваше положение в любом случае выгоднее, вероятно, благодаря росту, и я прекрасно сознаю свое место — оно на целых десять сантиметров ниже.

— Своим ростом я горжусь. — Дездемона поджала губы.

— И правильно делаете. Многие мечтают покорить Эверест.

Она расхохоталась.

— Именно так я и сказала сегодня Тамаре Вилич! — Успокоившись, она пристально посмотрела собеседнику в глаза. — Но вы же не из таких, верно?

— Само собой. Я предпочитаю упражняться в тренажерном зале управления.

— В таком случае задавайте вопросы.

— Каков ежегодный бюджет Хага?

— Три миллиона долларов. Миллион уходит на выплаты жалованья и прочих денежных вознаграждений, миллион — на текущие расходы и оборудование, три четверти миллиона — университету Чабба, четверть остается в резерве.

Он присвистнул.

— Вот это да! Откуда у Парсонов такие деньжищи?

— Из трастового фонда с капиталом сто пятьдесят миллионов долларов. Это означает, что мы никогда не растратим даже процентов с этого капитала. Уилбур Даулинг стремится расширить Хаг, дополнить его психиатрическим отделением, специализирующимся на органических психозах. Критериям Хага оно не соответствует, но эти критерии можно изменить вполне законным способом и тем самым не нарушить волю спонсора.

— Но почему Уильям Парсон не пускал эти деньги в оборот?

— Думаю, он был скептиком по натуре и считал, что со временем деньги неизбежно обесценятся. Видите ли, этот одинокий человек полагал, что только Хаг придает смысл его существованию.

— Будет ли связано расширение Хага с проблемами помимо денежных?

— Определенно. Парсоны неприязненно относятся к Даулингу, а Макинтош — «чаббист» до мозга костей, считающий, что наука и медицина должны всецело принадлежать государственным учебным заведениям. Он терпит частные институты потому, что федеральное правительство выделяет средства на научные и медицинские исследования и Чаббу из них достаются немалые суммы. Не только Хаг приносит университету деньги.

— Значит, камни преткновения — Моусон и Парсоны. Все опять упирается в конкретных людей, верно? — Кармайн подлил себе в чашку теплого чая из чайника, который не успел еще остыть в простеганной корзинке.

— Люди есть люди.

— Сколько Хаг тратит на основную аппаратуру и оборудование?

— В этом году было потрачено больше, чем обычно. Доктору Шиллеру купили электронный микроскоп, который стоит почти миллион.

— Ах да — доктор Шиллер! — Кармайн вытянул перед собой ноги. — Я слышал, кое-кто из «хагистов» настолько досаждает ему, что сегодня днем он попытался уволиться.

— Откуда вы узнали? — встрепенулась Дездемона и выпрямилась.

— Птичка напела.

Со звоном поставив на стол стакан, Дездемона вскочила.

— Вот и кормите свою птичку, а не меня! — выпалила она.

Кармайн не шелохнулся.

— Дездемона, успокойтесь и сядьте.

По привычке она осталась стоять, возвышаясь над ним и пристально глядя ему в глаза — не темно-карие, как она мимоходом отметила, а скорее янтарные, отражающие цвет красных стен комнаты. Этот человек точно знал, какие чувства она испытывает, и даже не думал терзаться угрызениями совести. И эта позиция вполне уместна — она признавала ее: Кармайну нужно только одно — выследить Коннектикутского Монстра. Дездемона Дюпре — пешка в его игре, пешка, которую он может позволить себе потерять. Она села.

— Так-то лучше, — улыбнулся он. — Какого мнения вы о докторе Курте Шиллере?

— Как о человеке или как об ученом?

— И то и другое.

— Как ученый он признанный во всем мире специалист по структуре лимбической системы, поэтому Смит и переманил его из Франкфурта. — Она улыбнулась, что делала нечасто; улыбка преобразила лицо дурнушки, и оно неожиданно стало обаятельным. — Как человек он мне нравится. Бедняга трудится, невзирая на множество помех помимо национальности.

— Например, гомосексуализм?

— Опять птичка?

— Большинство мужчин способны определить это и без птички, Дездемона.

— Верно. Женщин легче обмануть: они склонны расценивать обходительного и мягкосердечного мужчину как достойного кандидата в мужья. Многие из таких мужчин предпочитают себе подобных, но жены узнают об этом только после рождения нескольких детей. Так было с двумя моими друзьями. Курт приятен в обращении, но отношений с женщинами не поддерживает и продолжить свой род не стремится. Как и все ученые, он живет работой, поэтому, думаю, даже его гомосексуальные связи недолговечны. А если у него и есть постоянный партнер, видятся они редко.

— Вы объективны, — заметил Кармайн.

— Потому что я лицо незаинтересованное. Честно говоря, я считаю, что Курт перебрался в Америку, чтобы начать все заново, поэтому он и выбрал место работы с таким расчетом, чтобы быть поближе к гомосексуалистам Нью-Йорка. Об одном он забыл, а может, не знал: сколько евреев среди американских медиков. Прошло двадцать лет с тех пор, как кончилась война и стали известны ужасы концлагерей, но воспоминания еще слишком свежи и болезненны.

— Полагаю, и для вас тоже.

— О, я помню главным образом распределение продуктов и одежды по карточкам — по сравнению с концлагерями это чепуха. Да, были бомбежки и обстрелы, но не под Линкольном, где я жила. — Она пожала плечами. — Так или иначе, Курт Шиллер мне нравится, и до того, как стало известно о преступлении, многие относились к нему хорошо — в том числе Мори Финч, Соня Либман, Хилда Силвермен и лаборанты. Помню, Мори как-то сказал: когда узнал, что на должность патологоанатома пригласили Курта, он боролся с собой и наконец понял, что не ему бросать первый камень в немца, который по возрасту просто не мог быть причастен к холокосту. — Она бросила взгляд на свои часы — дешевый «Таймекс». — Мне пора, Кармайн, спасибо вам. Еда меня не разочаровала, обстановка роскошная, а общество… ну, общество вполне сносное.

— Достаточно сносное, чтобы повторить ужин в следующую среду? — осведомился Кармайн, подавая Дездемоне руку.

Она поднялась так легко, словно весила вполовину меньше своих восьмидесяти килограммов.

— Можно и повторить.

Вместе с ней Кармайн спустился в лифте и настоял на том, чтобы проводить ее до автомобиля.

«Интересная женщина, — думал он, глядя вслед отъезжающей машине. — Комплексует из-за роста, но стоит ей разговориться, и она забывает, что похожа на колокольню. Одевается в дешевое барахло, стрижется сама, украшений у нее явно нет. Что это — скаредность или полное безразличие к своей внешности? Думаю, ни то ни другое. Не удивлюсь, если выяснится, что она любит пешие походы. Так и вижу ее в прочных ботинках на Аппалачской тропе — этакий женский вариант Тома Бомбадила. Друг к другу нас ничуть не тянет, оно и к лучшему. Поскольку я готов поручиться своими китайскими картинами, что мисс Дездемона Дюпре не Коннектикутский Монстр, самым логичным решением будет привлечь эту «хагистку» на свою сторону».

Удачный выдался вечер.

Глава 6

Среда, 17 ноября 1965 г.

— Мы в тупике, — объявил Кармайн Сильвестри, Марчиано и Патрику. — После похищения Мерседес прошло два месяца, мы прочесали весь Коннектикут. Во всем штате не осталось ни единого заброшенного дома, амбара или сарая, который бы мы не обшарили, ни единого лесного участка, который мы не изучили бы вдоль и поперек. Если преступник намерен продолжать в том же духе, он уже сделал очередной выбор, а нам известно о нем и его следующей жертве не больше, чем в начале расследования.

— Может, следовало осматривать не заброшенные, а жилые дома и сараи возле них, — заметил Марчиано, яростный противник официальных запретов.

— Согласен, — кивнул Сильвестри, — но тебе, Дэнни, известно, что ни один судья при нынешнем положении дел не выдаст нам ордер на такие обыски. Нужны доказательства.

— К тому же мы могли спугнуть убийцу, — предположил Патрик. — Может, он и не ищет новую жертву. Или охотится в другом штате. Коннектикут невелик. Возможно, он живет здесь, а на охоту ездит в Нью-Йорк, Массачусетс или в Род-Айленд.

— Он будет охотиться и дальше, Патси, и не выезжая за пределы Коннектикута. Почему? Да потому что это его территория. Здесь он чувствует себя как рыба в воде. Он здесь не чужой, это его дом. Думаю, здесь он живет долго и знает каждый город и деревню.

— Долго — это сколько? — спросил заинтригованный Патрик.

— Я бы, сказал — лет пять как минимум, если он не домосед.

— Значит, почти все «хагисты» остаются в списке.

— Именно, Патси, все до единого. Финч, Форбс, Понсонби, Смит, Либман, Хилда Силвермен и Тамара Вилич родились и выросли в Коннектикуте. Полоновски живет здесь пятнадцать лет, Чандра — восемь, Сацума — пять. — Кармайн нахмурился. — Поговорим о другом. Джон, пресса нам содействует?

— Охотно, — подтвердил Сильвестри. — Теперь ему будет труднее выбирать девочек определенного типа. На следующей неделе предупреждения будут опубликованы в газетах, прозвучат по радио и телевидению. Будут показаны фотографии девочек и сделан акцент на карибских корнях и католическом вероисповедании.

— А если он переключится на другой тип? — спросил Марчиано.

Страницы: «« « 12345678 » ... »»