Лунная Ведьма, Король-Паук Джеймс Марлон

Двадцать пять

– Похоже, она просто села на твою лошадь и ускакала, – озадаченно сообщает мне Икеде.

– Не суетись. Далеко не уедет, – успокаиваю я.

На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.

За моим отъездом смотрит О’го, который приноровился спать на крыше. Я иду по следам копыт, немного спускаюсь по дороге, после чего сворачиваю на каменистый буш. Да, вокруг ночь, но полная темнота в этих краях не наступает никогда. Первой я замечаю лошадь. В каких-то двадцати шагах впереди на грязи сидит Якву и потирает синяк на колене. Я знаю, что мое приближение он слышит, но не утруждается пошевелиться.

– Изобретательна, сука, чертовски изобретательна.

– Не притворяйся, что знаешь смысл этого слова, – говорю я.

– Я б сказал, что мог бы тебя убить, но теперь мы оба видим, что этому не сбыться.

Итак, насчет заклятия, которое я велела той ведьме наложить на девушку. Мое желание мы с ведьмой обсуждали на древнем северном наречии, которое, я знаю, Якву неизвестно – на случай, если он будет бдить и подслушивать. Те чары были наложены на девушку и на веревочку, которую я превратила в ножной браслет, ведь девушки все, как одна, любят моду. Якву мода не заботит, поэтому браслет он с лодыжки не снял. Не помню точно, на какое расстояние она может убегать, отъезжать или заплывать, но если отдалится чересчур далеко в быстром темпе, то врежется в невидимую стену, которая существует только для нее. Я хохочу, представляя картину, как Якву на моей лошади скачет галопом прочь и вдруг натыкается на неодолимую, невидимую преграду. Лошади хоть бы что, а он с нее шлепается. Я всё еще смеюсь, когда он вскакивает и в бешенстве кидается ко мне:

– Гребаное отродье из джунглей!

Он всё еще выкрикивает проклятия, когда мой ветер – не ветер – подкидывает его в небо и оставляет там кружиться кубарем. Мне приходит в голову его приподнять, чтобы он взвился еще выше, сбивая с толку птиц, которые теперь находятся под ним. Есть искушение подбросить его так высоко, чтобы у него нос покрылся инеем, но тут я вспоминаю, что нос этот не его. Ближе к земле Якву похож на разъяренную кошку, пытающуюся почесаться.

– Вреда мне ты не причинишь, – говорю ему я.

– Ты видишь, как смотрит на меня этот О’го? Он убьет это тело одним мизинцем.

– И куда ты пойдешь после этого, дуралей? Бесплотный блуждающий дух; на таких знаешь сколько охотников?

– Ты этого не знаешь.

– Ну так попробуй убедиться сам. Кроме того, О’го прикоснуться к ней не может. От насилия она защищена тем, что не чувствует боли и удовольствия. Так что давай пробуй. Попробуй трахнуть себя и посмотри, что произойдет с твоим пальцем.

Я отпускаю, и он с грохотом ударяется оземь, но тут же вскакивает на ноги, проворно как кошка. Весь ощетиненный, словно собираясь напасть, однако не решается и стоит, постепенно распрямляясь.

– Я знаю, что значит «изобретательный».

– Теперь я это наконец вижу.

– Так чего тебе надо?

Мы возвращаемся среди дня, и тут я вижу, что Следопыт выглядит обеспокоенным, но, завидев меня, тотчас это скрывает.

– Твоя девчонка назвала Сад-О’го простаком, – хмурится он.

– Ну так пусть перестанет им быть, – отвечаю я.

У меня к О’го нет ни добрых, ни дурных чувств, но я не позволю этому задаваке с двумя топориками затевать со мной возню.

– Я ничего не имею против великана, но, может, он оставит Венин в покое?

– Не называй его великаном.

Я знаю, что больше нам обсуждать нечего, поэтому ухожу, не кивнув, но тут он мне вслед говорит:

– Твой старик, он пел.

– Да ну! Лжешь.

– Лгать мне нет смысла. Бояться тоже.

– Это тот же самый человек, который лишь сегодня утром отказывался петь?

– Я не ослышался, – говорит Следопыт надменно.

– Он не пел уже тридцать лет, может, и больше, и вдруг запел перед тобой?

– Правда, он сидел ко мне спиной.

– Молчун-гриот просто так рта не раскрывает.

– Может, он не хотел, чтобы его слышала ты.

– Или пел о тебе.

Мои слова его задевают, и он не успевает это скрыть.

– Ну а как же. О моем ничтожестве.

– Гриот никогда не будет объяснять песню; может только повторять, возможно, с каким-нибудь новым оттенком, иначе это будет обман слуха, мешающий понять вложенный смысл. Он пел что-нибудь о Короле?

– Нет.

– О мальчике?

– Скажешь тоже.

– Тогда, наверное, о любви, – предполагаю я.

– Там никто никого не любит, – отрицает Следопыт, и тут меня пронизывает безмерная грусть насчет этого юнца, который не понимает, что он всё еще просто мальчик.

И у Икеде когда-то была любовь. Когда до отца Кваша Дары доходит, что у него получится изловить всех южных гриотов, и таким образом ему не пресечь крамольных песен о королях, он вынашивает новый план. Должно быть, это наущение исходит от Аеси, что, дескать, для уничтожения человека не обязательно его убивать. Как раз тогда в реках и начинают вылавливать жен и детей с отрубленными головами.

На следующее утро мы просыпаемся от плача О’го и видим возле дома мертвого Икеде. Он скинулся с крыши. Мы со Следопытом предаем тело земле, берем лошадь гриота, и все отправляемся в путь.

Долинго. Мы добираемся туда с наступлением темноты, спустя полтора дня пути. Никто не замечает деревьев, даже находясь уже прямо под ними, пока я не велю всем взглянуть наверх. Я делаю вид, что для меня зрелище не внове, хотя не бывает так, чтобы, забредя к Долинго, у человека не замерло дыхание от ощущения чуда. Двигаясь с юга, мы вначале добираемся до трехзубого древа Мкололо – центра великой цитадели, залов правительства и дворца Королевы. Сверху к нам опускается платформа, и вслед за Следопытом все бдительно достают оружие.

– Уберите, – говорю всем я. – Долингонцы способны выигрывать бои без всяких мечей и копий, – говорю я.

– Что это за место? – потрясенно озирается Мосси.

– Кажется, Долинго, – гадает Следопыт.

– Я никогда не видел такого великолепия. Здесь живут боги? Это обитель богов? – сыплет вопросами Мосси.

– Это средоточие белой науки и черной математики, – говорю я, но он еще больше хмурит брови. О’го, кажется, прежде здесь бывал; он со знанием дела ступает на платформу еще до того, как та касается земли. Мосси и Следопыт перед подъемом спешиваются, но Якву остается в седле. Я смотрю на лицо Мосси и вижу, что на такую высоту он не поднимался никогда в жизни. Он родом из тех мест, где веруют в единого бога и что этот бог живет на небесах. Скрежет шестеренок и колес мне помнится, а вот вид веревок я выталкиваю из головы, силясь забыть. Они видят это так же, как и я. Портрет с профилем королевы с королевским геле, занимающий шесть этажей, всё еще не завершен, что удивительно, учитывая нрав этой властительницы. Когда платформа выравнивается, Следопыт вынужден подтолкнуть Мосси, чтобы тот двигался.

– Это Мкололо, первое дерево и трон Королевы, – говорит Сад-О’го ровно в тот момент, когда то же самое произносит резкий призрачный голос.

– Сад-О’го, а ты когда здесь успел побывать? – интересуюсь я.

– Два года назад. Долингонцы за бои платят большие деньги.

Бои. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз думала о боях, не говоря уже о том, чтобы их видеть.

А уж тем более – биться самой.

– Нам надо бы как-нибудь поговорить об этом еще раз, – произношу я, а он кивает.

В последний раз, стоя рядом с этой рекой, я в нее упала. Многое из этого – широкий каменный мост, прямая дорога, исчезающая в конце; даже те места, где река течет вверх, у меня основательно стерлось из памяти: в Долинго слишком много всего, что следует запомнить. В основном я лишь наблюдаю, как потрясены те, кто со мной. На таких высотах мы кажемся похожими на букашек. В дверь нас пропускают двое часовых в зеленых доспехах до самого носа. Все мои спутники, включая Якву, снова тянутся к своему оружию.

– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – указываю им я.

Я четко помню, что двор Долинго – зрелище, бесспорно, грандиозное в своем величии.

Женщины, мужчины и звери в качестве придворных. Множество лысых мужчин в дорогих шерстяных одеждах, множество женщин с башнями из тканей на головах, оборотни из львов, леопардов и гиен. Могучие стражники с церемониальными мечами и копьями, которые в нейтральном Долинго явно никто не пустит в ход. Следопыт оглядывает золотые столбы с таким же благоговением, как Мосси и Венин всё остальное. Так много всего, на что взираешь с трепетом, что не сразу становится заметна и сама Королева. Но Королеву Долинго вниманием ни в коем случае не обойти, уж она об этом позаботится. Примостившаяся на голове золотая птица – само собой, ее корона; золотые точки на веках и губах, хмурое и привычно равнодушное ко всему лицо владычицы, которое слышала всё, что только можно услышать; надменно высокий рост; золото, струящееся по швам ее платья, из-за чего кажется, что металл выливается из нее самой. Эта царственная особа больше стоит, чем сидит, уперев руки в бедра и глядя сверху вниз с высоко поднятым подбородком.

– Соголон? Вот так сюрприз. Когда стража донесла, кто приближается, я решила, что это может быть только Лунная Ведьма. Никаких преград между нашей встречей. Путешествие, должно быть, изрядно вас утомило. Сначала вы отдохнете, а уж затем мы обо всем поговорим, – произносит она.

– У нас неотложное дело, – выговариваю я.

Она меня перебивает:

– Дела государственной важности обременяют меня. Ступайте и вкусите плодов нашей величайшей заботы, – милостиво говорит она, и к нам уже направляются два толстяка в одеяниях до пола.

– Что может быть лучше блаженно расслабляющей ванны, да или нет? А также изысканных кушаний, нет или да? Конечно же да! – услужливо лопочут они.

– О великая! Памятуй, что наше дело срочно до чрезвычайности! – восклицаю я. – Срочно – это то, что я считаю действительно срочным.

Позже, тем же вечером, меня снова вызывают ко двору. Сейчас рядом с ней сидит и стоит лишь около трети ее людей – советники, чиновники и четверо часовых по углам тронного зала.

– Воин с конской гривой, я еще никогда не видела такой кожи. Это какая-то болезнь?

– Так выглядит большинство людей, живущих за морем, ваше величество.

– Неужели? Как жутко и как восхитительно! Сядь, – говорит она, по обыкновению оставаясь стоять. Двое мужчин подкладывают под меня табурет и толкают, чтобы я села.

– А где Сестра Короля? Где моя Лиссисоло? – спрашивает Королева.

– Ваше предположение совпадает с моим, великая. Известия я получаю только от Бунши, но и их уже несколько дней не поступало.

– Значит, после всех хлопот с рождением наследника и бог весть каким варварским способом они теряют мальчика? Я хочу выслушать эту историю.

Скорее всего, она ее уже знает, но я терпеливо пересказываю ей всё, что мне известно.

– И она доверила это решение водяной фее.

– Она выбрала женщину, преданную делу, великая. Но с мужем дело обстоит иначе.

– Нет. Она выбрала не женщину, преданную делу, а женщину, преданную ей. Эти существа считают себя божествами, в то время как быть богами не хочет никто. Я не жду преданности, Соголон. Я принуждаю к повиновению, это проще. Но, учитывая, как недолго длилось наше с Лиссисоло сестринство, я удивлена, что ты здесь. Как она обретается там, в Мверу?

– На этот вопрос может дать ответ лишь она единственная.

Я удивлена ее удивлению, но пока не знаю, является ли это одной из ее игр; то, что игра уже началась, сомнения нет, и остается только продолжать.

– Бо€льшую часть этого я уже изложила вам в записке, Королева.

– Записке? Я не помню никакой записки.

«Конечно, ты этого не знаешь», – думаю я, но вслух не говорю. К чему беспокоить монаршую голову вопросом, достойным уровня советников?

– Где-то в Долинго они нашли портал. Мы считаем, что они пользуются им в течение многих лет.

– Кто?

– Кто пользуется?

– Кто такие «они»?

– Импунд… Ишологу и его товарищи. Вампиры, если угодно. Они странствуют вместе с мальчиком. Мы думаем, что они используют его как приманку.

– Какая жуткая удача, не правда ли? Сбежать от одной шайки монстров, чтобы каким-то образом угодить в другую?

– Эта дорога опасная, – говорю я, хотя на самом деле не знаю. Всё-таки здесь чего-то недостает, и мне неизвестно, узнаю ли я это когда-нибудь. Но мы с ней мыслим примерно одинаково: что-то во всем этом одновременно и слишком гладко и слишком неправильно.

– Ты теперь полагаешь, что шайка кровососов с малышом уже находится на пути сюда, в Долинго? И что они уже бывали здесь раньше?

Какой-то вздор. Мертвые в Долинго так просто не исчезают. Есть записи, свидетельства. Требования. Обязательства. Даже мертвого писца здесь непременно хватятся.

– Им хватает ума не оставлять заметных следов, великая. Так что, возможно, в Долинго они не убивают, а лишь используют его для прохода. Или убивают рабов.

– Рабов у нас нет.

Я знаю, она видит, как я моргаю, сгоняя этим хмурость со своего лица.

– У них есть сила внушения, позволяющая становиться невидимыми, – высказываю я предположение.

Рабство в Долинго полностью искоренили. Долингонцы просто не понимают, как можно воспринимать убийство рабов как смерть. Королева оборачивается к своим советникам, но вид у них такой же непроницаемый, как и у нее. То, что здесь может произойти нечто столь зловещее и без ее ведома, заставляет ее злиться, а их – бояться. По ее лицу уже видно, что кто-то должен будет поплатиться за такое невежество. О десяти и девяти дверях я решаю ей не рассказывать, хотя мне ничего не станет, если она ими воспользуется. «Но если тебе это ничего, то почему бы и не рассказать?» – раздражая меня, произносит голос, похожий на мой.

– Об этом портале я узна€ю больше, – говорит она.

– Это в Долинго, но не в цитадели. В трех днях езды верхом.

Я излагаю ей всё, что мне известно о десяти и девяти дверях. Сначала она обещает на рассвете выпороть всех своих советников и ученых, потому что они должны быть великим кладезем знаний, а оказываются невеждами. Я хочу сказать, что, по слухам, те двери являются путями богов, но долингонцы в богах не нуждаются, так что откуда им знать, но сдерживаюсь. Эта Королева ведет себя еще более странно, чем при прошлой нашей встрече.

– Прошу простить, великая, но всё ли понятно?

– Что значит «понятно»? У этой дамы из буша слишком расширился круг вопросов к Королеве. Мы, часом, не поменялись местами?

Придворные перешептываются и говорят:

– Нет, ваше королевское величество, ни в коей мере.

– Принцу понадобится защита вашего войска, сначала для того, чтобы забрать его у Ишологу, затем для безопасного перехода в Мверу, а оттуда к его матери, Сестре Короля.

– Я думала, что ни один человек, вошедший в Мверу, обратно уже не возвращается, – говорит Королева.

– Этот план придумывала не я, о великая.

– Но у тебя, как видно, нет трудностей с его исполнением. Ты всегда казалась мне женщиной самостоятельной, к тому же ты изрядно устала от королевских поручений. Как им удалось снова тебя втянуть?

– Звонкой монетой, великая.

– Ты ведь Лунная Ведьма, стало быть, со звонкой монетой трудностей испытывать не должна. Тот золотой мальчик рыба или наживка?

Я тут же говорю себе, что дело здесь не в Аеси, а в чем-то другом.

– В чем, великая?

– Как давно ты знаешь об этом портале?

– Не так чтобы очень. Мне известно только о трех, но их может быть и больше. Сказать по правде, если бы в Долинго не было портала, нас бы здесь не было.

Я знаю это лицо. Оно уже строит планы – а если не строит, то задумывает, оценивает чудеса дверей, теперь еще меньше думая о мальчике.

– Если бы Бунши лучше разбиралась в людях, тебя бы здесь не было. Я предлагала спрятать мальчика. Вместо этого они отвезли его к какому-то мужчине из-за того, что он написал какие-то предписания. Еще один человек с миссией – меня от всех них уже тошнит! Я сказала Лиссисоло, что довольна ее замыслом. Слишком много чистокровных королей и их чистокровных херов, в то время как нам для правления нужны королевы. И хотя я была разочарована тем, что она хотела лишь усадить на трон еще одного мужчину, я была вполне довольна, что она станет регентшей. Настоящая власть! Мы были бы женщинами вместе! Но ее непоколебимая вера единственно в своего сына начала меня разочаровывать. Как долго этот мальчик был с вампирами? Только не лги мне.

– Три года.

– Три. Значит, компания вампиров – это единственное, с чем он знаком?

– Бунши клянется, что он не опорочен, великая.

– Но знает ли о том Бунши? Да или нет? Должна сказать, что всё это весьма удивительно. Когда моя стража доложила, что ты приближаешься с еще двумя людьми, мне подумалось о старых делах.

Теперь сбита с толку уже я. У меня с этой особой нет никаких дел и уж, конечно, нет никаких дел с королевами.

– Так как вы думаете отыскать ребенка? Будете стучаться в двери и вежливо спрашивать, нет ли там внутри вампиров?

– Вместе с нами идет Следопыт, у которого очень тонкий нюх. Он тот, кто отслеживает его перемещение. Только он знает о том, что мальчик идет и где он будет.

– Чудесно.

– Я посылала две записки, великая. В одной из них указывалось, где мы и когда придем. Другая касается того, чего нам нужно.

– Советник, о каких записках она говорит?

– Ни о каких записках, ваше королевское величество, никто ничего не слышал. Ни в провинциях, ни в Большой палате. Новостей через барабаны или облака тоже не поступало.

– Два голубя, великая. К вам посылали двух голубей.

– Советник, – обращается она к другому придворному, – следить за небом – ваша забота. Что поступало по голубиной почте?

– Ничего, ваше королевское величество.

По всей видимости…

– Видимо, ваших птиц кто-то перехватил, – говорит мне Королева.

На меня накатывает такая сокрушительная слабость, что хочется присесть, хотя я уже сижу на сиденье. «Не грохнуться бы на пол», – мелькает опасливая мысль.

– Эти телодвижения, что мы устраиваем, странный, причудливый танец. Ты думала, я знаю, но нет, ваших голубей я не получала. Однако нам попадалась ворона.

– Ворона?

– Ты не ослышалась.

– Аеси…

– Он уже отправил посольство. До их прихода еще по меньшей мере полторы луны, и то если они пойдут рекой; но они идут. Как получилось, что канцлер Фасиси движется сзади по пятам, а кое в чем уже значительно впереди вас?

– Я не знаю.

– Всё ты знаешь. Среди вас есть шпион. «Мы будем женщинами вместе», – говорила мне ваша Сестра Короля. Тем не менее на каждом повороте она попадает в зависимость от работы мужчин. И вот ты приходишь с тремя, из которых ни один не похож на тебя. Либо один из них шпион, либо шпионка ты. Более уместный вопрос состоит в том, как он с ними сносится, через ворон?

– Я не видела ни одной.

– Значит, налицо некая тайна, – говорит Королева.

Которую я тут же разгадываю.

– Бунши! Это она всё время настаивала на Следопыте. Она продержала нас целую луну только затем, чтобы дождаться его. Если б не эти двадцать с лишним дней, что мы проторчали в Нигики или даже в Джубе, мы бы уже давно могли выйти сюда, – говорю я.

– А О’го? Или тот, с конской гривой?

– О’го выбирала Бунши, а префект спутался со Следопытом.

– Ну а девочка?

– Девочка увязалась за мной.

– Ну и компания у вас!

– Великая, у тебя есть соглашение с Сестрой Короля.

– Не говори мне, что у меня есть, а чего нет. Всё было по-другому, когда еще являлось секретом. Ты думаешь, я стала бы гневить Короля Северных земель из-за какой-то принцессы, жаждущей урвать трон, но не желающей на нем править? Если б она хотела быть Королевой, это одно, но она просто борется за своего мальчика. Хотя, спрашивается, зачем? Потому что его родила и взлелеяла? Что за глупости! А твой Аеси между тем держит путь сюда.

– Сестра Короля непременно выдвинет какое-то предложение, я в этом уверена.

– А я уверена, что Король Севера предложит больше. Тем более что твоей Сестре Короля в самом деле нечего мне дать. С тобой, однако, совсем другая история. Так кто здесь, по-твоему, твой шпион?

Она хочет, чтобы я определила, и продолжает:

– Ты хочешь правды? Это именно то, чего я ищу, Соголон. Я ищу истину. Наша истина состоит в том, что интимная близость – это угроза, а чувственность – нападение. Поскольку мы давно отделили варварство от размножения, кому нужны больные или уродцы? Детишки Минги, упрощенное удовольствие – кому нужен пот мужчины или его насилие? Кому нужны дети – существа самые требовательные, но наименее полезные, – когда с помощью наук и математики можно выводить полностью выросших и готовых к работе живых существ?

Женщины моют ее и одевают, а она желает завоевать мое внимание, но я отвечаю ей молчанием. Королевские покои столь же огромны, как и тронный зал, а посредине возвышается кровать шириной с бассейн Фасиси. Здесь всё лазоревое: стены, постельное белье и покрывала, столбы вокруг кровати, отчего всё внутри окутано синеватой дымкой. Ванна выезжает из стены, как и столик с маслами и благовониями, а также табуретки для служанок, чтобы они могли мыть свою повелительницу сидя. Меня поставили возле дальнего южного окна, рядом с белым ученым, делающим вид, что это будто бы не он вытаскивает из пакета белых мышей и закладывает себе в рот. Какое-то время у него изо рта свешивается хвостик, который он, причмокивая, с улыбкой втягивает губами. Моя голова покидает эту комнату ради другой, где мне видятся веревочные путы вокруг шеи, рук, обеих ног и кончика каждого пальца и глаза, взирающие на всё, что видят люди, с запредельным ужасом. И дверь, что монотонно открывается и захлопывается, открывается и захлопывается, открывается и захлопывается.

Королева что-то говорит своей старшей служанке, и та дважды хлопает в ладоши. Двери открываются, и в покой церемониальным шагом входят стражники – двое спереди, двое сзади, а между ними Мосси, растерянно-очарованный и с улыбкой, растянутой как маска. Они облачают гостя в длинные одежды, какие обычно носят пожилые. Сложно представить, чтобы он говорил по-долингонски, и когда девушка начинает говорить, он смотрит на нее, пораженный. Я пытаюсь протиснуться в темноту окна, но тот белый мышеед всё знай упихивает мышек себе в рот. Я не прочь подойти и сказать, что Мосси не из тех, кого манит женская плоть, но тогда меня могут спросить, откуда я знаю. Королева трижды кричит ему, чтобы он снял одеяние, а когда он этого не делает, за него берутся стражники. Мосси пробует отбиваться и ударяет двоих, пока его не прижимают к земле.

Служанка шлепками отгоняет их и прикасается к его лицу. Когда она снимает с него одеяние, Мосси не противится. Вот он стоит возле кровати, всё так же сбитый с толку, но ему нравится, как женские руки натирают его маслом.

– По крайней мере, это мягче, чем ванна, – произносит он, а они растирают ему грудь, руки, спину и ниже. Картина достаточно зрелищная: конечности Мосси по цвету напоминают спелый песок, а грудь и бедра почти такие же белые, как у белого ученого.

– Его губы подобны отверстой ране, – замечает Королева. Эта особа ничего не знает об интимной близости и не нуждается ни в чьих советах. С другой стороны, кто здесь смеет их ей давать? Старейшина – не ученый – шепчет что-то какой-то женщине, та передает другой, а другая старшей служанке, и только та шепчет Королеве.

Та залепляет служанке пощечину с возгласом:

– Ты думаешь, я этого не знаю? – и поднимает руки, чтобы с нее сняли халат. Мосси, голый и бледный, и она, оголенная и иссиня-черная, стоят в зале, полной людей, которые не знают, что делать дальше.

Стражник подталкивает Мосси к кровати, но все как один пялятся на член гостя, ожидая момента, когда тот оживет и восстанет. Судорожное вздрагивание, и все ахают, но это и всё. Челядинцы суетятся, размышляют, женщины покачивают головами, а мужчины поглаживают подбородки. Королева тем временем стоит на кровати и спрашивает, почему этого не происходит? Что еще принято делать у этих варваров?

Старейшины рассказывали ей, что в члене произойдут изменения, и он увеличится. Это может длиться всю ночь, до завершения какого-то момента. Служанка предлагает ей потереть друг о дружку груди и улыбнуться ему. Другая стягивает с себя одежду и оглаживает себя, но самое большее, что ей удается выдать, это застенчивую улыбку. Член твердеет, но недостаточно сильно, и обмякает прежде, чем Мосси затаскивают на ложе.

– Ему нужен мальчик, – говорю я на их языке. Мосси поднимает глаза и сквозь занавесь замечает меня. Я отворачиваюсь, прежде чем его глаза начнут задавать вопросы. Входят два мальчика-долингонца примерно возраста Венин, и, не дожидаясь, когда их спросят, отрешаются от одежд. Что-то мне подсказывает, что все эти долингонцы думают об одном и том же: «Какая великая наука! Какая великая наука!» Мальчики полны энтузиазма. Один из них сзади начинает водить языком по шее Мосси. Другой использует свой рот, чтобы воспрял его член, видя его слабость. Королева аплодирует, когда мальчики, смущенно улыбаясь, затаскивают гостя на ложе. Глядя мимо них, я впервые замечаю золотую клетку, а в ней двух голубей, абсолютно белых, не таких, каких видела я. Примерно в то время, когда Мосси перестает скрывать, насколько ему нравится происходящее, старшая служанка велит нам выйти. Нам, то есть белому ученому и мне.

– Да, варварство. Но если она понесет, ей хоть не придется вынашивать, – говорит он, как будто я задаю ему вопрос.

– Ты хочешь посмотреть, как мы размножаемся? Как поколение зачинает поколение? – спрашивает он меня.

Следующий день. Уже за полдень. Лишь заполучив то, чего хотелось, осознаешь, что оно тебе, в общем-то, и не нужно. Желаемое для себя получает Королева и даже, может быть, Лиссисоло. Я хочу спасти ребенка, в том числе из-за всё еще не остывшей злости к Бунши. Чтобы подойти к ней и сказать: «На, вот твой мальчонка, так что бери его и иди тысячу раз на все три направления за сказанные тобой слова, что в смерти моего ребенка виновата я». Голос, похожий на мой, говорит: «Она сказала не так». Дескать, глупо думать, будто жизни не связаны с судьбой королей, ведь судьба твоей семьи и твоя собственная сложились так благодаря им. Только короли были неправильные. Не то чтобы правильные были б лучше, просто зло, посетившее твой дом, глядишь, его бы не посетило. Это всё еще звучит так, будто в том, что случилось с моей семьей, виновата я, позволив тому королю править. Как будто я Аеси.

Следопыт. Я говорю ему, чтобы он не спал; ни он, ни префект. Но Аеси так или иначе следует за нами, и чувствуется, что во многом опережает, из чего выходит, что он, должно быть, следует за ним или за одним из них во сне. Венин куда-то подевалась, Якву нигде не обнаруживается, а О’го – он и есть О’го. Таким образом, их остается двое, и Следопыт – тот, кто с ним на короткой ноге, а Бунши та, кто в него верит. Найка – тот, кто послал его на смерть, только бултунджи его не умертвили. Я Следопыта знаю мало, а то немногое, что известно, не вызывает во мне симпатии. Я вновь и вновь задаю себе вопрос, почему Следопыт пошел на предательство, и отвечаю, что он об этой миссии спасения заботится ничтожно мало, и для него всё сводится к деньгам. Так что чего от наемника ждать кроме изменничества?

Долингонские охранители сообщают, что это из-за упавшего мальчика, хотя, скорее всего, обстоятельства изменятся. Лично мне известно два обстоятельства: что он упал с балкона Следопыта и что он раб веревки. Других названий у меня ему нет. Великая тягловая сила, которая движет в Долинго всё – это, конечно же, рабство. Сила, что стоит за шестернями, когда-то и впрямь была загадкой, но неизвестно, как долго ею оставалась; это царство решило ее руками и ногами рабов. На платформе каравана только и разговоров, что ничего не работает. «Мой стул сегодня отказался меня усадить», – говорит один. «А у меня вода так и осталась холодной, когда я сказал «горячей», – вторит еще кто-то. «Моя дверь отказалась открываться! Вы можете себе такое представить – своими силами открывать собственную дверь?» «Ничего себе: у меня не заработал веер, когда я сказала «веер». Я просто стояла там и на него смотрела. Наши дома что, с нами рассорились?» Разговоры о мальчике исчезают в мгновение ока. Я начинаю понимать, что эти люди действительно не знают, что заставляет их дома работать. Они ничего не знают, потому что знать и не нужно. Для них непонятно, что стул, который мешкает, на самом деле мешкает, а опахало не хочет махать, потому что на самом деле не хочет. Я вела бы себя так же, как они – сидела в растерянности, – если бы ко мне в дверь не постучался советник, который отвел меня туда, куда поместили Следопыта.

– «Я не буду говорить ни с вами, ни с вашей Королевой. Только с ведьмой». Таковы были его слова, хотя у меня язык не поворачивается, чтобы их произносить, – говорит мне советник.

– Чую запах Соголон, – произносит Следопыт.

– Тебе это нравится?

– Нет. Нас накажут за убийство того мальчишки-раба?

– Возможно.

– Тот бедный мальчик сиганул к тому, что счел свободой. Ты знала, как устроено это место.

Для места, по-своему столь продвинутого, их каморы выглядят еще первобытней, чем черные дыры Джубы. Земляной пол, каменные стены, толстая деревянная дверь с прорезью для головы, но больше ничего. Негде опорожниться, и запах дерьма – всё, что они нюхают.

– Какой-то язык без костей прогнал слух, что железо меня боится, – говорит он.

– Как долго ты связан с Аеси?

– Я по крайней мере завершаю работу с кем-то, прежде чем начать работать на их врага.

– Ты сделал что-нибудь для привлечения его внимания, убил шпиона? Ведьму? Убийство ведьмы он бы заметил.

– Не думаю, что мои мертвецы могут многое ему рассказать.