Лунная Ведьма, Король-Паук Джеймс Марлон
– Он следует за тобой в твоих снах.
– Лучше спроси у моих снов.
– Я говорила тебе не спать той ночью.
– Хоть я и не подчиняюсь твоим приказам, но единственное, чего я не допускал, так это сна. Ты же сама видела, как мы с префектом кувыркались до самого утра, – говорит Следопыт.
– Я до конца не доглядела.
– О-о, этот конец был для богов.
– Но даже бог в конце делает то же, что и человек.
– Говорю еще раз: сон ко мне не приходил.
– Аеси уже отправил в Долинго отряд, – говорю я.
– Значит, кто-то тебя всё же предал? Неужто Бунши? Она надолго пропадала, но я думал, вы с ней перекидывались парой слов.
– Он сам не едет, только отряд.
– Нет? Но всё же. Похоже, тебе и вправду нужно быстрее найти того ребенка. Как ты думаешь это осуществить?
– Я никогда не понимала, зачем ей нужен кто-то из вас. Подошли бы любые пять-шесть воинов с собакой – ну, возможно, и ты, поскольку сроднился с собаками еще до Волчьего Глаза. Однако первое, что ты вытворяешь, это отправляешься в Темноземье по той лишь причине, что хочешь внять мудрости женщины.
– Мудрости? Ты проделала весь путь вокруг леса из трусости, а не из мудрости. По той же причине, по которой ты шарахаешься от всего заколдованного и заговоренного, и по той же, по которой ненавидишь все эти двери, – укоряет Следопыт.
– Ты уверен, что что-то из свалившегося на тебя в том лесу так и не засело в тебе?
– Чего тебе надо, Соголон?
– Чего надо мне?
– Да, тебе. Или Сестре Короля, или Бунши, или кому там еще.
– Скажи нам, где мальчик.
– Кто это «мы»? Потому что я знаю: это не то, чего хочет эта Королева. Кое-чего из того, что ей нужно, уже дал Мосси. Так что, если ты здесь затем, чтобы прельстить меня освобождением из тюрьмы, то возьми говенную палку и трахни ею себя.
– Кто сказал, что я обещаю тебе свободу?
– Тогда что ты обещаешь, вечный внутренний покой? Откуда они тебя взяли? Ты всё никак мне не говоришь, чего хочешь.
– Ребенка, которого ты всё равно поможешь мне найти, – говорю я.
– Ты так долго вращалась среди особ королевской крови, говоришь одно, а подразумеваешь что-то другое – для женщины, у которой самой ничего нет, ты определенно поднаторела. В королевской ограде, но не имея ни толики их власти. Кстати, можешь прекратить всю эту блажь насчет ребенка. С тех пор как мы выдвинулись в путь, ты упомянула про него меньше пяти раз, а вот Аеси, совсем наоборот, не сходит у тебя с языка. Даже сейчас – ты сама разве только что себя не слышала? Прежде чем хотя бы спросить меня, где ребенок, что ты сказала? Повтори это, – требует Следопыт.
– У демонов есть одна характерная особенность. Им не нужно ничье признание.
– Ты сегодня разбросана головой по всему этому гребаному месту, женщина.
– Победить меня снова он не может, слышишь? В третий раз я этого не допущу, и ты не станешь ему помогать. Я убью тебя первым.
– Ну наконец-то! Я ждал настоящую Соголон вот уж больше луны. Стало быть, это игра между тобой и Аеси?
– Это не игра, и я не играю.
– Игра – это именно то, чем ты занимаешься. Так в чем она состоит? В ней будет задействован Сад-О’го? Или Мосси?
– Я не играю.
– Ты имеешь в виду, что она тебе не нравится, – наседает Следопыт. – Но всё равно это игра. Ты не настолько убежденная, как та девка, с которой щемится Найка, и не такая упертая, как богиня воды…
– Фея.
– Да без разницы. На самом деле ты бесстрастнее, чем ящерица на петушином бою, если не вести речь об Аеси. Что он у тебя отнял?
– Ответы на это у тебя, а не у меня.
– Они всё еще с тобой общаются – духи, которых он у тебя забрал?
– Нет.
– Вот ведь незадача! А выглядишь ты так, что тебе не помешало бы доброе слово от умерших родственников. Если не… Конечно.
– И что теперь?
– Впрочем, нет, слово от умерших родственников – это последнее, чего ты хочешь. Ты несешь ответственность. Язви богов, Соголон!
– Всё? Наговорились?
– Теперь ты хочешь тишины?
– Скажи мне, где мальчик.
– Теперь уже «мне», а всего мгновение назад ты говорила «нам». В обмен на что, на свободу?
– Посмотри в ту щель сзади, и ты увидишь тюрьму и камеру пыток.
– Между мной, тобой и богами? Ощущать у себя в заднице кулак – для меня не пытка.
– Нет, дурень. Тюрьма вон там. Ты пока не в тюрьме.
Я всё ждала, когда с его лица сойдет кривенькая ухмылка, вот и дождалась.
– Я знаю, тебя удивляет, почему ты ни разу не видел в Долинго ни одного ребенка? Одни города здесь разводят скот, другие выращивают пшеницу. Долинго выращивает людей – и не естественным путем. Разъяснений приводить не буду, иначе твоя голова набухнет так, что не сможет их принимать. Просто знай это. Луна за луной, год за годом, десятилетие за десятилетием, семя и утробы долингонцев утрачивают пользу.
– Белые ученые? – спрашивает он.
– Это вырождение, а не размножение. То, что не бесплодно, порождает отвратного вида чудовищ. Плохое семя попадает в плохие утробы, всякий раз по одним и тем же семьям, и вот уже долингонцы вместо редкостно умных детей получают редкостно глупых. Им потребовалось полвека, чтобы сказать друг другу: «Гляньте, нам нужны новое семя и новые утробы».
– И скоро здесь останутся одни монстры? – спрашивает он. – Скажешь тоже.
– Это больше, чем магия. Если она понесет – она, Королева, – то родившийся от нее мужчина не будет похож ни на кого другого. Он будет жить как никто другой, только при этом станет отцом сотен и сотен людей. Он кран, и они сцеживают из него. Другие мужчины сцеживаются для остальных людей. Даже вашего О’го, чье семя бесполезно, их ученые и ведуны могут заставить осеменять и размножаться.
– Что произойдет, когда они перестанут вот так сцеживаться?
– Будут жить такой же полной жизнью, как и все другие.
– Само собой, всё, чего я хочу, это полноценной жизни, а сладкое опустошение даже меня волнует. Где фиала для сцеживания? Я бы предпочел рот. Хотя и это не дает ответа, почему здесь не видать детей, – говорит Следопыт.
– Зал за твоим окном. Его называют «Великой утробой». Там их подвешивают в маточном соке, кормят и выращивают, пока они не станут размером с тебя. Только когда они вылупятся. При этом они здоровы и живут долго.
От него пойдет сметливая линия через какое-то время. Но не сейчас.
– Так вот он каков, великий Долинго.
– Прошло три дня, считая сегодняшний. Где мальчик?
– Что-то здесь ни детей, ни рабов, ни, кстати сказать, путешественников.
– Свободного проезда в Долинго не получает никто, – отвечаю я. – Всех, кого находят у подножия стволов, они используют для размножения, а тех, кого не могут использовать, убивают. От тебя, по крайней мере, есть польза. Полезные люди бывают даже в этом смысле.
– Язви хромого бога с такой логикой! Ты нас всех заложила.
– С тобой, префектом и О’го Королева будет обращаться лучше, чем с наложниками.
– А она подарит каждому из нас дворец, который сама не посещает? – любопытствует Следопыт.
– Всю жизнь, как себя помню, мужчины говорили мне, что это была бы жизнь выше всяческих похвал. И тут приходит Королева Долинго с предложением: «Это всё, что от тебя требуется на всю оставшуюся жизнь». По вашему же мужскому суждению, разве не это должно быть величайшим подарком?
– Я бы предпочел выбор, а не подарок.
– А теперь ты рассуждаешь совсем как женщина. О своих ощущениях ты мне как-нибудь еще расскажешь.
– Я думал, я просто нос.
– Нос, от которого есть определенная польза, остальное же в тебе этому просто противоречит. Когда мы получим мальчика, знай, что так ты поможешь восстановить естественное династическое правление Севера.
– Можно подумать, тебя оно заботит! Ты теперь говоришь как Бунши. А ребенка вы будете использовать, чтобы выманить наружу его, Аеси. Бунши об этом знает?
– Говорить нужно то, что следует знать. А то ученые, я слышала, увлеченно изыскивают новые способы заставить тебя говорить, – отвечаю я и поворачиваюсь уходить.
– Постой, Лунная Ведьма. Еще кое-что. Ты знаешь меня не сказать чтобы хорошо, но достаточно. К тому времени, как я перебью в этой комнате половину охранников, им придется убить меня. Вот мой вопрос: сколько рун тебе понадобится писать каждую ночь, чтобы я перестал за тобой приходить?
Я отворачиваюсь от него к тени. Он внутри камеры, но я единственная, кто чувствует, как створка раздвижной двери передо мной смыкается. Лишь краем глаза, мимолетно, я замечаю, как он дергает головой, как будто кто-то окликает его по имени.
– Мальчик. Он здесь, – говорю я.
Он выкрикивает в мой адрес проклятия, но я оставляю его в комнате, что снаружи. Здесь у двери стоят два охранника, и еще трое напротив у зеленой стены, тускло освещенной факелами. Как раз в этот момент огни факелов начинают тускнеть, затем разгораются снова и опять гаснут.
– Ну вот, опять эта хренота, – бурчит один из охранников.
Тут дверь открывается, захлопывается, затем снова открывается. Врывается охранник, сетуя, что створки камер снова принялись отъезжать, и эта дикая сумятица творится уже всю четверть луны. Снова хлопает дверь, охраннику прямо по пальцу.
– Ну хватит, – теряет терпение один, уходит и возвращается с лестницей, по которой забирается в люк на потолке. Смутно доносятся глухой удар, пощечина, визг, затем ворчание и ругань. Всё это под беспорядочное мерцание факелов, движение створок и хлопанье дверей, которые то открываются, то закрываются, а вместе с ними и одно окно. Затем всё содрогается и замирает.
Входят двое, трое выходят. У вошедших головы скрыты капюшонами, а всё остальное мантиями. Охранники так спешно убираются с их пути, что один врезается в стену. Один из вошедших снимает капюшон, обнажая седые космы. У другого под мантией угадывается подвижный мясистый горб на правом плече. Они закрывают за собой дверь. Слышно, как Следопыт в своей манере посмеивается, подначивает, скабрезничает и умничает, хотя насчет чего, толком не разобрать. Затем что-то сдавливает ему горло, и голос обрывается надолго, может, даже слишком. Настолько, что по кивкам и перешептываниям охранников я догадываюсь, что это может быть. Затем он оживает снова, вначале в виде бормотания и сдавленных криков в кляп, размазывая слова, которые он пытается произнести, а после – безудержный вой, всё шире и громче. Вопль переходит в кашель, тот – в пронзительный рев, будто кто-то отрезал ему ногу без опиума. Рев растет и ширится, разносясь по всему коридору, и исчезает в сумраке, а он всё еще сорванно вопит. Одному из охранников становится дурно и его выташнивает.
– Мвалиганза, пятое дерево. Мы придем туда вместе с другими. Они обосновались в помещении старой аптекарской, – говорит, уходя, первый ученый.
Появляется второй, обнаженный до пояса. Его белая кожа тонка настолько, что видны кровеносные сосуды, перекачивающие кровь. Он идет вслед за первым, когда из-за двери проскальзывает обрубок плоти. Охранник подскакивает. Обрубок похож на заднюю часть свиной туши. Он воет и визжит, пуча единственный глаз не на голове, а на шишковатом наросте с вечно открытым ртом, откуда на пол стекают слюни. Подволакивая длинные костлявые руки, он, всё еще крича, хватает ученого, взбирается к нему на пояс и вползает вверх по спине, после чего одна из его рук обхватывает его талию, исчезая в складках кожи, а другая рука когтит ему грудь. Видеть такое я не могу и не желаю. Горб вновь взгромождается ученому на правое плечо, которое тот прикрывает одеждой, и уходит.
– Мвалиганза! Сейчас же! – кричу я. Снаружи бегут солдаты, числом около тридцати. Не торопится только Венин.
– Ни в этом мире, ни в другом я ни за что не приму твою сторону, – цедит он.
– Далеко ты всё равно не уйдешь, – говорю я.
– Если ты не сдохнешь, – говорит мне он.
Небесным фургоном в Мвалиганзу прямиком не попасть. Надо сначала в Мунгунгу, пересесть на другой, что идет в Кору, а уже оттуда – на единственный, что уходит. Фургон уже почти отходит от Мкоры, когда несколькими этажами ниже, на большой открытой площади мы видим это. Взрыв бурого цвета, как будто что-то упало на муравейник, заставляя его разбежаться.
– Что это? – выкрикивает один из охранников.
Мы находимся по меньшей мере на десяток этажей выше. А внизу они. Коричневая масса, потому что все голые, за исключением кусков веревки, которые, вероятно, всё еще на них. Следом на площадь выплескивается еще один бурный взрыв, пуская вокруг себя волну за волной.
– Рабы? – слышен чей-то взволнованный голос.
– Рабы! – кричат в ответ.
– Какие рабы? – переспрашивает еще кто-то.
Между тем они наводняют площадь, топча всех и вся. Восстание рабов. Они захлестывают Мкору подобно наводнению, шокируя и сбивая с толку солдат. Никто так и не вник, отчего заедало стулья, почему хлопали двери, а у Следопыта мальчик сиганул с лестницы. То, что опахало отказывалось махать, было рабом, отказывающимся приводить его в движение, а то, что отказалась наполняться водой ванна, было рабом, отказавшимся ее наполнять. Честно сказать, я ни о чем таком даже не думала. Солдаты кричат и понукают, чтобы фургон двигался быстрее, не задумываясь, что и его тянут рабы. Наконец в нескольких шагах от причала он замирает. Мы выбиваем входные двери и спрыгиваем в реку. Какой-то солдат благодарит богов, что здесь неглубоко. С причала мы оглядываемся на Мкору, где рабы так и продолжают врываться в двери словно поток. Землю под ногами сотрясает еще один взрыв. Теперь в Мвалиганзе.
– Действуйте как приказано! – кричу я.
А сама не могу отвести глаза от зрелища. Восстание рабов… Я пытаюсь отсечь то, что во мне вскипает, точнее, заполоняет меня. Все эти королевские дворы, Короли, Сестры Королей и Королевы. Нескончаемые вереницы тел, нанизанных на колья по одному лишь слову монарха. Всё это воспринимается как продолжение некоего пути. Даже ненавидя, я это принимаю; уживаюсь и мирюсь, хотя и кляну судьбу. Приходит шок, но он не вытесняет стыд. Восстание. Ниспровержение устоев. Мы страдаем, выживаем, превозмогаем. Все мы не пытаемся ничего осмыслить; мы восстаем. Идем на бунт. Я словно прихожу в себя.
– Вперед!
Мы у дверей дома старой аптекарской. Она открыта, скорее всего, потому, что ни один раб ее не запирает. Я не разбираюсь в тактике солдат, а они не знают, как им подчиняться приказам любой женщины, кроме своей Королевы. А еще всё это пустячное церемониальное оружие для людей, которым никогда не приходилось сражаться ни на одной войне, эти чертовы золоченые пики. Два шага вперед, и перед третьим мой ветер – не ветер – отталкивает их назад. Позади нас толпа рабов, презревших устои и границы; они катят волной, накрывая и разрывая в клочья орущих благонравных обывателей. Я представляю себе мятежников, прущих в ослеплении как от солнечного удара; заряжающих себя ненавистью, если не помогает сила. Солдаты подскакивают при каждом взрыве, каждом крике, при каждом стуке и каждой встряске. Некоторые пускаются наутек.
– Драку не победить танцем! – обращаюсь я к тем, кто рядом со мной. – Ваша Королева приказывает вам действовать!
Наверху есть помещение – просто комната, похожая на учебный класс, с другого этажа доносится детский плач, тихий, но горестный и настойчивый в стремлении быть услышанным. Впереди меня двое поднимаются еще на один пролет. Ни у кого нет никакой тактики, никакой дисциплины, никто не подает никаких знаков. Знаки были у Кеме в его Красном воинстве. Я не знаю, откуда эта мысль и почему взялась именно сейчас, и отмахиваюсь от нее. Этот этаж еще более пустынен, чем предыдущий; возникает недоумение, чем вообще торгует эта аптекарская.
Некогда оранжевые стены покрыты сероватым налетом, но зал этот не пустой, а, наоборот, загроможденный. Нас со всех сторон окружают кувшины и бутыли с маслами, микстурами, порошками; теснится ряд родильных стульев – что странно, ведь здесь никто не рожает «по-варварски». Я молча ругаю себя за то, что мыслю на здешний манер; между тем детский крик заманивает еще глубже. Мы подходим и видим силуэты двух мальчиков. Один неподвижно парит в воздухе в жужжащем ореоле из жуков, вероятно мертвый. Но плачет другой, который стоит к нам спиной.
– Мальчик, мальчик, поди сюда, – подает голос солдат. – Хватит плакать.
– А ну тихо, – повелительно шепчу я.
Мы продвигаемся ближе. Крик мальчика перерастает в рев, но когда он оборачивается, плачет только его рот. Сам он неподвижен, как статуя, а глаза пусты и безучастны, как у едва проснувшегося человека. Его лицо абсолютно отстраненно, даже притом, что изо рта вырываются громкие стенания. У другого, по виду тоже мальчика, с ног капает кровь, глаза широко открыты, но они незрячи. Вся его кожа изъязвлена дырами как у осиного гнезда, а внутри, снаружи и вокруг роятся мухи и жуки. Некоторые протискиваются ему через глаза и взлетают к потолку, куда пока никто не смотрит. Первым я вижу Элоко, зеленоволосого травяного демона, а моргнув, замечаю уже двоих. Второй приземист, весь в черной шерсти, включая пальцы рук и ног. И вот предстает он, Ишологу, безусловно, в своем прекрасном мужском обличье и с крыльями, расправленными во всю ширь комнаты. Тыльной своей частью они прижаты к потолку, отчего он словно лежит на полу, а мы для него висим вниз головой. Мальчик снова пускается в плач.
– Наверху! – указывая, кричит солдат, и тут Ишологу взмахивает крыльями, сотрясая комнату громом, а молнии заливают всю комнату нестерпимым светом.
В чувство меня возвращает треск опаленных волос, но ослепительно-яркое сияние уносит меня прочь. Мои глаза открываются, но ощущение такое, что кто-то открывает их снаружи. Они распахиваются навстречу синеватому туману, но тут же зажмуриваются, и тогда меня пронизывает страх, что моя кожа воспламеняется, что она горит и сгорает, обращаясь в один ослепительно-белый ожог. Я с криком прихожу в себя, но вокруг всё по-прежнему как в тумане. Один Элоко, два, затем еще два, у одного из пасти что-то торчит – нога, затем ступня, затем уже только палец, и он его проглатывает. Людские тела разрываются на части; солдаты разбегаются, в то время как некоторые носятся по кругу, потрескивая внутри и снаружи всполохами молний. Вокруг дым – точнее, синеватая дымка. Туча мух окружает двоих солдат и поднимает их с земли; они вопят, пока жуки не заполняют им рты и впиваются в кожу, образуя из них вместилище для мух. Несколько, жирных от крови, пролетают мимо моих глаз. Рои покидают тела, и прямо сквозь дыры видно, как опадают трупы. Рои сливаются вместе, образуя силуэт упыря с желтыми глазами и когтями. В глазах у меня снова темнеет, и открываются они уже на золотистые просверки мечей; мечи летают, а монстры смеются. Комната расплывается, а от всех этих надсадных криков саднит уши. И вот прямо передо мной зеленые волосы над лицом, похожим на наконечник стрелы, красный в белую полосу – нет, белый в красную; вращающиеся глаза, а его костяной кинжал вот-вот вонзится мне в грудь. Он отступает, чтобы нанести удар, но тут кто-то дергает его так сильно, что он ногой задевает меня по лицу, и глаза мои вновь смыкаются. У меня под ногами воздух, а тело поднимается, и это не от моего ветра – не ветра. Сильная рука обхватывает мне шею, но не сжимает. Я открываю глаза и вижу квадратную челюсть и белую, как лунный свет, кожу. Серебристые волосы в обрамлении черных переходят на затылке в перья. Я моргаю, и его лицо – сплошные глаза и клюв; моргаю снова – и предо мной мужчина, а мой голос невнятно бормочет о том, как он красив. Его волосы становятся каштановыми, а губы изгибаются в злой улыбке. Он открывает рот, но я всё еще слышу эхо грома. Я не могу смотреть вниз. Импундулу, нет, Ишологу. Голову начинает жечь, но не от молнии: он пытается проникнуть в мою голову, так же как Аеси. Слышно, как он что-то костерит, а затем выбрасывает коготь и касается мне между грудей.
Грудь моя горит, затем становится влажной, и, снова открыв глаза, я вижу, как Ишологу в меня вонзается. Но затем он отпрыгивает – в плече у него нож, и кровь брызжет черным. Меня он выпускает, и я лечу – нет, падаю, и ударяюсь оземь; мои ноги, колени, живот, голова снова черные. Глаза открываются, и вот он, Якву – знай себе кривляется, в то время как на него набрасываются двое Элоко, один с пола, другой с потолка. Потолочный замахивается и ударяет Якву в грудь. Тот, что на полу, полосует его по бедру, но Якву со смешком уворачивается и разбивает ему образину. Вон третий – я не вижу, что он делает, но слышу, как он вопит и хватает его за живот. Якву, не мешкая, вдавливает травяного демона в пол. Туча жуков окружает Сад-О’го, который бьет, лупит и крушит, но не может совладать с их сонмищем, зудящим ему кожу, пока о его могучую грудь не разбивается бутыль с маслом.
– Натри им свою руку! – кричит кто-то.
Следопыт. Мои веки смыкаются, а открываются тогда, когда рой Адзе скатывается с О’го. Птица-молния противостоит Мосси с его двумя мечами, два меча словно размытые прыткие пятна, а стрелы молний впустую хлещут своими зигзагами. Я пробую встать, но под кожей снова пламенеет. Молния Ишологу срывается с его груди на меня. Он распахивает крылья и издает такой гром, что всё вокруг сотрясается, падает… и обрывается. Комната не двигается, потому что все сбиты с ног. Ишологу поворачивается ко мне спиной, и в это мгновение ему в спину врезается факел. Он оглядывается на меня с растерянностью ребенка, и тут сам превращается в сгусток пламени.
Они нависают над ним, можно их всех сосчитать. Ко мне никто не подходит. Я надрывно выкашливаю из груди кровь. Понятно, кто сейчас всех привлекает: недалеко от меня лежит изжаренная птица. Все его крылья спеклись, кожа стала черно-красной, обуглившись, как у козла. Запах как от неудачного жертвоприношения. Насчет него в выражениях они не стесняются, но и когда смотрят на меня, высказывания их не менее резкие.
– Как его зовут? – любопытствует Мосси.
– Имени у него отродясь не было, – отвечают ему.
– Тогда как его назовем, Малышом?
Все столпились над Ишологу.
Ко мне сзади подходит Якву и больно пинает в спину.
– Лунная сука поднимется не скоро. Все ее духи теперь будут знать, что она слаба, – говорит он.
– Что нам делать с этим? – кивает Мосси на Ишологу.
– Добить, да и всё, – говорит Якву. – Его, а затем и эту…
Стена и окно разлетаются, и появляется нинки-нанка. Хотя нет, не дракон, но что-то с крыльями более крупными, чем у Импундулу. Рухнувшая часть стены валит с ног даже Сад-О’го. Нет, это не дракон: у него ноги как у человека. Но и не человек: на ногах у него когти. Ноги сквозь стену сбивают Мосси. Ворвавшийся опрокидывает всё своими крыльями; черная кожа без перьев, как у летучей мыши, а не у Импундулу с его оперением.
– Сасабонсам! – кричит кто-то в испуге.
Он собирается двинуться на Следопыта, но я сжимаю руку, и ветер – не ветер – сбивает пришельца с ног и придавливает к земле. Я его удерживаю, но всякий раз, когда он толкается, мне саднит грудь. Я больше не могу его удерживать. Сад-О’го к этому моменту поднимается на ноги. Своей железной когтистой лапой Сасабонсам хватает за ногу Ишологу, другой подхватывает мальчика – тот сам бежит к нему – и улетает.
Шум восстания нарастает и рокочет в ушах, а затем слабеет по мере того, как отдаляется очередная толпа. Сейчас я нахожусь снаружи на мокром полу. Наверху один фургон объят пламенем, а другой просто рушится вниз. Во дворце Королевы никаких веревок нет. Меня окружают, и я снова лишаюсь чувств. Просыпаюсь я ночью, чуть не падая с лошади, которая идет в темноте; снова засыпаю и просыпаюсь, чувствуя, что я веревкой привязана к чьей-то спине; опять засыпаю, а затем просыпаюсь уже утром.
– Нам их теперь никак не поймать, – говорит Мосси, глядя на всё еще открытую дверь. Внешние пределы Долинго.
– Она не посылала тех голубей в Долинго. Она их отправила к Аеси, – говорит Следопыт.
Это воспламеняет мой рот, но всё остальное во мне бестрепетно.
– Ты лжешь, ты… лживый сукин сын, – говорю я.
– Он уже отрядил войско в Долинго. Видишь ее план? Заточить нас в узилище, а ребенка забрать себе и преподнести то и другое Аеси в дар, язви его. Аеси ребенка убивает, и вся эта прогнившая монархия спасена, – заключает Следопыт.
– Ну и как продвигается это предприятие? – интересуется Мосси.
– Все эти чертовы монархии вас никак не затрагивают! Ни одного из вас! – говорю я.
– Ты была той, о ком меня предупреждала Бунши, – продолжает Следопыт. – Ты единственная. «Не доверяй ведьме», – говорила она.
– Я не ведьма, не ведьма! Не ведьма!
– А ты, Якву, разве нет? Как так получилось, что ты оказался в теле этой девушки? – спрашивает Мосси.
– Спроси Лунную Ведьму.
– Ну да. Везде обязательно причастна я, правда? Восход и закат солнца – тоже, наверное, я…
– Здравомыслие – точно не ты, – усмехается Следопыт.
– А тебе, Мосси, нежить до конца своих дней Королеву – разве не наказание?
– Так я себя внутри ее ку даже не ощущал, – оправдывается Мосси под общий смех, и сообщники уходят, продолжая обсуждать меня. Следопыт, теперь в нескольких шагах от меня, шепчет в воздух, и искры вспыхивают и, осыпаясь. открывают пространство двери.
– Что это я вижу через проем? – спрашивает Якву.
– Путь в Миту, – отвечает Сад-О’го.
– Ну в Миту так в Миту.
– С тобой может быть не так всё гладко. Якву никогда не видел десять и девять дверей, а Венин видела, – говорит Следопыт.
– И что же? – настораживается Якву.
– Он имеет в виду, что душа у тебя хоть и новая, но твое тело может сгореть, – говорит Мосси.
– Возможно, я к этому всё еще привязан, но я его беру, – говорит Якву.
Я наконец заставляю себя встать, но спотыкаюсь и чуть не падаю. Никто из них не подходит, чтобы меня подхватить, даже О’го. Они все решают преследовать мальчика. Якву смотрит, как я беспомощно пытаюсь встать, и посмеивается. Тем не менее порог он переступает осторожно, боязливо шаркая. Проем всё еще, подрагивая, сжимается, когда те трое поворачиваются уходить. Я снова спотыкаюсь, припадая на колено, и Следопыт подбегает, чтобы помочь мне подняться.
– Вот что, Соголон. Аеси не находил меня в моих снах ни разу, – он подается так близко, что его губы касаются моего уха. – Это, наоборот, я наведывался к нему в его поисках. А ты… ты старая дура, что позволила сангомину удрать.
Прежде чем я успеваю что-либо сказать, а мой ветер – не ветер – что-либо сделать, он хватает меня поперек спины и протаскивает в портал.
А дальше всё, что я помню, это огонь.
5. вместо орики
Ko oroji adekwu ebila afringwi
Двадцать шесть
Ты хочешь узнать о моем списке, обо всем том времени и словах, всех тех чернилах и бумаге, хотя мог бы спросить об этом с самого начала. Глянь, как ты себя распаляешь, твердя, что ты здесь ради фактов, но не они причиной, отчего ты являешься сюда каждое утро еще до того, как прокричит петух. Ты приходишь сюда ради истории, не так ли, которую рассказывал Следопыт? Я о нем наслышана; слышала и кое-что из его рассказа. Кое-где в нем даже есть одна-две женщины, которых он кличет не то ведьмами, не то суками, не то буками. Но всё это – то, что я уж толком и не помню, а кое-что припоминаю как рассказанную мне сказку; не то, что я вижу, слышу или чувствую сама. Знаешь, как запоминается всякое, через что тебе пришлось пройти, пропотеть, перетерпеть? Так вот, о потении я ничего не помню. Отчасти это свидетельства Икеде, который уберег мою жизнь на страницах, когда они обратились в дым и прежде, чем он сам бросился со своей крыши. Скажи, каково это, когда в моих воспоминаниях мне рассказывают, какой была моя жизнь, а я склонна этому верить, когда даже нежнейший из мужчин не способен изложить о женщине так уж много историй? Но посмотри на себя: всё, что ты действительно хочешь знать, – это кто там, в моем списке.
Никакой бумаги. Во всей этой тяге к ведовству ты заходишь уж слишком далеко. Да, слишком, потому что я знаю ведьм и Севера и Юга, и ни одна из них не ложится в рассказ так, как тебе думается. Так что мне теперь: содрать кожу с ребенка и начертать свой список на ней? Ну тогда так: однажды я записала каждое имя на куске красного полотна, обвязала им краденый нкиси-нконди, а затем закопала его в ту же землю, где раньше лежал некромант, практиковавший постыдную науку с растениями и животными, пока люди не закопали его заживо. Но если ты поверишь этому, то кто знает, что еще ты примешь за истину в наши дни? Забавная мысль для того, кто живет по лжи.
Я вижу Инквизитора, но слышу южного гриота. Посмотри на себя, ерзающего на сидушке; единственный дьявол в этой комнате – это прошлое прямо у тебя за ухом. Ты так кропотливо, так усердно работаешь над своим голосом, но всё равно звучишь так, словно в любой момент можешь разразиться стихами. Левая булка у тебя занемела, Инквизитор, сместись вправо. Ты задаешься вопросом, испытываю ли я к тебе презрение. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Держу пари, прежде чем мы закончим, ты еще раз проверишь дверь – убедиться, что нас не подслушивает охранник, даже после того как ты дважды сказал «оставьте нас». Они не будут знать, кто такой южный гриот, но могут спросить. Я думала, что подобным тебе безопасней на Юге, если только то, что ты готовишь, не является отчетом для Севера. Я слышу южного гриота, о да. Я даже чую его запах.
Но пусть ни одна женщина не говорит, что ты ничего не добьешься для себя, и мужчина тоже, ибо у этого человека есть замашки и даже упорство. Чтобы пролезть наверх, в великую палату инквизиторов и законотворцев, требуется немало хитрости и сметливости тоже, конечно, не говоря уже о доподлинно проницательном взгляде. Либо так, либо мерки в Нигики настолько низки, что и обычный сутяга может подняться до высшего ранга нижнего уровня власти – да, это направлено на то, чтобы тебя уязвить. Не называй ворону ястребом, когда всем видны ее перья. Так что давай уж сделаем всё по-быстрому.
Любой гриот сказал бы: «Что же остается человеку, кроме как бежать?» В королевстве четверых братьев глаза людей допускают больше и осуждают меньше. Я ненавижу тебя не потому, что ты лжец. Я даже не презираю тебя за то, что ты трус. Ты мне противен тем, что всё так и сидишь здесь, храня самодовольство в мыслях, что ты, должно быть, умнее того, с кем ведешь разговор, потому что твоя задача – взять у него то, чего он не хочет отдавать. Посмотри, как справно ты записываешь каждое мое слово, думая, что ложь позже отсеешь. Ты, тот самый инквизитор, который просто слушает, как человек скармливает тебе сказку про белого бычка. О, эту часть я тоже слышала! Такой хитроумный зверь, сметливый, изобретательный, с таким озорным хлыстиком хвоста, ну просто свой в доску. Это животное выносливей человека; постоянное и верное, а уж что касается веселости, то она безмерна! А ты и не спохватываешься, когда этот зверь среди зверей просто исчезает из последней части твоей истории, причем ни по какой другой причине, кроме как потому, что ему надоело ее рассказывать. Белый бычок или умный буйвол. Э-э, умный буйвол никогда не будет настолько глуп, чтобы связаться с людьми, и умный леопард тоже. Хитроумный зверь – хитроумная ложь. Точнее не скажешь.
Я долгое время обдумывала, что же скажу, когда наконец встречу такого, как ты; того, кто предал своих собственных братьев. Нет? Ты не предатель? Ты просто человек, который уходит прямо перед чисткой. Случайность богов, совпадение, как это называют белые ученые. Тогда никакое предупреждение не прилетит к твоему окну шепотом или голубем. Однажды ты ушел, а назавтра топор пришел за головой гриота. Я знаю одного такого, который выжил, но чувство вины за то, что он не умер, заставило его покончить с собой. Но вот приходишь ты, живой, во всяком случае покуда.
Ты думаешь, речь идет о том, чтобы исправить то, что перекосилось, вернуть беспорядок в порядок. Это дерьмо, которое постороннему глазу кажется исправлением чего-то дурного. Ан нет, дурачок, речь идет о мести. Я только что сказала, что не называю ястреба вороной. Даже месть – это не месть, на самом деле, слишком уж долгий расчет и слишком быстрое исполнение. Что действительно разжигает месть, так это желание. Хочешь знать, почему требуется пять лет, чтобы сделать то, на что у другого ушло бы пять лун, если не оттягивать? Я тебе скажу. Это желание. Желание – то, что проникает под кожу, в кости, и жарко течет там, где раньше текла кровь. Желание убить, жить во имя этого, оттачивать всю свою жизнь до такой степени, чтобы стать не более чем инструментом для убийства, что дает тебе больше причин просыпаться с этим ощущением каждое утро, чем убивать по-настоящему. Ты взращиваешь его, ухаживаешь за ним, пестуешь как растение, сгибаешь и скручиваешь. Кроме того, это то, чем нужно заниматься, а женщине нужна работа. Ты хочешь узнать, кто есть в моем списке, чтобы увязать их смерть со мной.
Мверу. В нем она – та, на кого я охочусь в первую очередь. Она и он; две мишени, которые бы я в разгар своей ярости изрубила на куски или вторглась им в сердца, чтобы они разорвались. Сестра Короля выставляет на окраинах Мверу часовых из своей повстанческой армии. Согласно замыслу, чтобы остановить приближение врага – только кто стоит на страже, оказавшись внутри Мверу, остается загадкой. Никто не знает наверняка, что, войдя, оттуда можно когда-нибудь выйти, но мало кто настолько глуп, чтобы это проверить. Я дожидаюсь ночи и проскальзываю пешком, сигая через выбоины глубже, чем пропасти, и обходя лужи и источники, что смердят пуще горящей собаки, с исходящим из них паром, который напрочь сжег бы мою плоть.
Меня озадачивает, как она здесь живет, ведь здесь нет никакой зелени; здесь вообще ничего не растет. Деревьев нет, а значит, нет укрытия, но я вся в черном, и нынче ночью нет луны. В этих краях так много странностей, что никто не заметит движущуюся тень. Десять безымянных туннелей Мверу; говорят, они похожи на перевернутые урны богов. Говорят также, что каждый из них идет в своем направлении: один к огненному озеру, другой в потусторонний мир. Всё, что я знаю – что по сравнению с их ростом я не более чем муравей. Туннель, который выбираю я, шире дамбы, а в конце его виден мутноватый свет. Кожа дворца, потому что кожа напоминает стены чего-то, похожего на кита в смертельной схватке. Их можно назвать и парусом, как будто это корабль из какой-то другой эпохи, или насмешка над любым, кто думает, что сможет покинуть это место. Здесь я оказываюсь в какой-то луже, вижу в ней искаженное лицо и в ненависти топаю по нему. Зря.
Меня замечают стражники. Мой ветер – не ветер – отбрасывает двоих далеко в небо, а еще двоих швыряет о стены туннеля. Одного я подбрасываю к высоченному потолку, и обратно он не падает, а другой пытается меня схватить, но я наношу ему удар чуть ниже шеи. Я прорываюсь и пробиваюсь в большой зал, но никакой Королевы не видно. В тронном зале у пустого трона стоят на страже две женщины, которые тут же поднимают свои копья. Я говорю им, что стараюсь по мере сил женщин не убивать, но если меня довести до крайности, то я их тут всех разделаю.
– Я тебя знаю, – говорит одна.
– Я Соголон, – отзываюсь я.
– Нет, ты не она. Ее я знала тоже.
Я не говорю ей, что она одновременно и права и не права. Пускай думает, что я просто нарушительница, проникшая в их тронный зал. Спасительница или немезида, им всё равно, а насколько, мы сейчас увидим.
– Порой я думаю, что его забрал он. А иногда мне кажется, что он ушел сам.
Голос – такой слабый, что мне вначале показалось, это отзвук одного из моих собственных. По ее словам, малыш не поднимал никакой тревоги, не вопил, не кричал и даже не плакал. Она, Лиссисоло, натыкается на черный трон, вялая от какой-то сонной одури. Причина ясна: выпитое; я чувствую запах трав, знакомых по Затонувшему Городу. Из подножия трона прямо в потолок уставились два громадных бивня. Головной убор Лиссисоло валяется на полу, одеяние наверху распахнуто так, что наружу вываливаются груди.
– Его жажда молока никогда не прекращалась, хотя молоко у меня не шло, – рассказывает она. Вначале ей подумалось, что он странный ребенок, истосковавшийся по близости со своей матерью. Вскоре ей уже думалось, что он странный мальчик, желающий лизать сосцы своей матери. Позже выяснилась еще одна странность: грудь он перестает лизать и начинает кусать до крови, которую затем слизывает. Такое ощущение, что он стремится сосать именно ее.
– Он даже не плакал, ты понимаешь? Даже не плакал.
Вот как всё было. Один из вампиров, которые бежали с Ишологу – тот, которого не добили, – пришел за мальчиком, и это дитя, вечно всем недовольное, засыпавшее в позе зародыша; отпрыск, который пырнул ножом одну служанку, пнул вторую и чуть не лишил глаза третью, ничего не сказал, когда за ним явился монстр. Более того, он сам влез к тому чудовищу на грудь и дал себя баюкать. Этот мальчик, по возрасту совсем уже не младенец. Конечно, Лиссисоло принялась хлестать женщин, которые клялись, что он ушел добровольно. Ее сына похитили.
– Хотя у меня с самого начала не было на него никаких надежд, – говорю я ей.
– Замолчи.
– Твоего мальчика вскармливали чудовища с того самого дня, как он попал к Ишологу.
– Я говорю заткнись, ты.
– Она думала, что он ее мальчик! Да он никогда не был твоим мальчиком. Теперь он не Ипундулу и не Ишологу, а еще хуже.
– Перестань!
– Живет среди живых, но всё равно пьет кровь. Алкает кровь словно вампир, как некоторые принимают опиум. Похищение? Да он сам не чаял дождаться, когда от тебя сбежит. И зачем ты ему нужна? Мамаши у него уже были.
– Убейте ее!
Обе стражницы бросают копья; от одного я уклоняюсь, а другое своим ветром – не ветром – останавливаю в воздухе, перехватываю и бросаю прямо в них. Копье пронзает шею одной, пригвоздив ее к стене. Вторая выхватывает меч. Я вынимаю свои ножи и заставляю ее озадаченно остановиться.
– Сказать по правде, мне пришлось-таки вызвать знахарей, когда он в последний раз напустился на мои груди.
– Он больше не твой мальчик.
– Прекрати говорить так о моем сыне!
– Как ты его назвала?
– Лионго, в честь предка.
– А как на это отозвался он?
– Я…
– Как откликнулся он?
– У него есть имя!
– Как откликнулся он?
– Он – будущее Севера! – кричит мне Лиссисоло.
– У него нет будущего, – говорю я.
– Ты кто такая, а?! Кем себя возомнила, что смеешь говорить мне зло?! У меня есть своя собственная армия!
Она столько лет уповала на невредимость и неиспорченность своего сына, что это упование – всё, что у нее теперь есть вместо него. Можно себе представить, когда она наконец увидела его таким, какой он есть, и выбрала вместо него сына своей мечты – каждый день, пытаясь вызволить этого сына на свет из массы несуразной плоти перед ней. А эта армия ее повстанцев! Я видела две неполные тысячи человек; они сплотились с Югом, чтобы, если Север будет повержен, провозгласить ее Королевой. Регентшей, конечно, но согревающей место для истинного Короля истинного Севера. А Южный король внезапно возьми и умри, а его войска оказались оттеснены на юг дальше, чем в любой другой войне до этого, и теперь всё, что Лиссисоло может предъявить, – это остаток разогнанных сил. Не силы, а силенки.
– Где там твоя водяная фея?
– Кто ты такая, чтобы желать новостей о водяной фее?
Я в ответ просто смотрю.
– Это, собственно, не секрет, – пожимает плечами Лиссисоло. – Мертвые секретов не держат, они мертвы. Я была там и даже не могла этому поверить. Аеси перерезал ей горло.
Я ерзаю, словно уклоняясь от ее слов. Новость настолько ошеломительная и в то же время неизбежная, что я одновременно качаю головой и ахаю. Богорожденная, погибшая от руки захудалого полубога, – просто какая-то злая шутка! Хотя в последнюю нашу встречу я пыталась прибить ее сама. Горя во мне нет, так что нечему заполнить пространство, оставленное ее смертью, но пустота определенно есть.
– Как ты зовешься?
– Соголон, – отвечаю я растерянно.
– Говорю тебе: я знаю Соголон, и она не ты. Она мертва, ведь так? Или она всё не уймется, даже на том свете? Ты здесь затем, чтобы спасти моего мальчика? Он всего лишь ребенок, мое маленькое милое дитя! А вокруг так много злых людей, которые хотят причинить ему боль.
Читать бесплатно другие книги:
