1356. Великая битва Корнуэлл Бернард

– И какой, к черту, прок ты рассчитываешь получить? – Вопрос Томаса невольно прозвучал слишком резко.

– Дай мне поговорить с ним.

Томас покачал головой.

– Граф де Лабруйяд, – сказал он, – злобный ублюдок, жирный, подлый и гневливый ублюдок. В этот час вечера он, надо полагать, уже наполовину пьян, и отпусти я тебя в его замок, обратно ты, вполне вероятно, уже не выйдешь.

– Значит, я останусь там. Я ведь священник, и иду туда, где во мне нуждаются. – Отец Левонн помолчал. – Разреши мне поговорить с ним.

На мгновение Томас задумался.

– Если встанешь перед замком.

Левонн поколебался, а потом кивнул:

– Идет.

Томас взял Кина под локоть и вывел на двор фермы.

– Не позволяй отцу Левонну входить в замок. Из него наверняка сделают еще одного заложника.

Ирландец в кои веки утратил дар речи, но кое-как овладел собой.

– Кровь Господня! – воскликнул он печально. – Да она настоящая красотка!

– И принадлежит Лабруйяду, – резко напомнил Томас.

– Такая способна затмить звезды и обратить разум мужчины в дым, – промолвил Кин.

– Она замужем.

– Какое прелестное создание! – восторгался ирландец. – Оно заставляет поверить, что Господь действительно любит нас.

– А теперь ступай и найди свежую лошадь, – велел Томас. – А потом вы с отцом Левонном доставите послание Лабруйяду.

Он обернулся к священнику, который вышел следом за ними под свет луны.

– Произнеси свои слова, отче, но если ты не убедишь графа отпустить Женевьеву, я обменяю графиню.

– Да, – без воодушевления отозвался отец Левонн.

– Я хочу покончить с этим делом, – отрезал Томас. – Потому что завтра мы выступаем на север.

На север. Чтобы присоединиться к принцу или найти Малис.

* * *

Роланд де Веррек чувствовал, что душа его парит как птица в чистом небе; птица, способная пронизать облака сомнений и взлететь на высоту славы; птица с крыльями веры, белая, подобная лебедям, плавающим во рву замка графа Лабруйяда. Внутри этого замка и находился теперь рыцарь, преклонивший колени в залитой огнями свечей часовне. Он чувствовал биение собственного сердца; оно не просто билось, но колотилось гулко о грудную клетку, словно в такт взмахам крыльев его воспаряющей души. Роланд де Веррек пребывал на вершине блаженства.

В тот вечер он узнал об ордене Рыболова. Он слушал, как отец Маршан рассказывал ему о целях ордена и миссии по поиску Малис.

– А я знаю про Малис, – сказал Роланд.

Отец Маршан оторопел, но быстро оправился.

– Знаете? – спросил он. – Что именно вам известно, сын мой?

– Это меч, который святой Петр принес в Гефсиманский сад, – ответил рыцарь. – Меч, который он извлек, чтобы защитить нашего Спасителя.

– Священное оружие, – промолвил негромко отец Маршан.

– Но проклятое, отче. Говорят, что оно проклято.

– Я тоже про это слышал. Проклято, потому что святой Петр выхватил его, а Иисус укорил ученика. Dixit ergo Iesus Petro mitte gladium in vaginam…[25] – начал священник цитату из Евангелия, но остановился, заметив несчастный вид Роланда. – В чем дело, сын мой?

– Если злые люди завладеют этим мечом, отец, они обретут неслыханное могущество!

– Вот для того и существует орден, – терпеливо объяснил священник, – чтобы обеспечить обладание Малис за Церковью.

– Но проклятие может быть снято! – воскликнул Роланд.

– Вот как? – удивился отец Маршан.

– Говорят, что если Малис отправить в Иерусалим и освятить в стенах храма Гроба Господня, то проклятие разрушится и меч станет орудием славы Господней, – сообщил де Веррек. – Ни один другой меч, ни Дюрандаль Роланда, ни меч Карла Великого Жуаез, ни даже Экскалибур короля Артура, не сравнится с Малис. Если проклятие будет снято с нее, она станет самым священным оружие на Божьей земле.

Отец Маршан слышал благоговение в голосе Роланда, но вместо того, чтобы охладить его пыл репликой, что путешествие в Иерусалим столь же вероятно, как и второе пришествие святого Петра, важно кивнул:

– Тогда нам следует прибавить к задачам ордена еще и эту, сын мой.

Роланда приняли в орден в залитой ярким светом часовне. Он исповедался и получил отпущение грехов, а теперь стоял на коленях перед алтарем. Другие рыцари располагались позади него, в небольшом нефе с белыми стенами. Роланду было приятно видеть в рядах ордена Робби, но второй шотландец, увешанный костями Скалли, его смущал. Даже несколько минут в обществе Скалли были невыносимы из-за грубости этого дикаря, чему способствовали его издевательская ухмылка, ругань, злобный нрав, язвительность и тяга к насилию.

– Это и в самом деле примитивный инструмент, – пояснил Роланду отец Маршан. – Но Господь находит применение и самой скромной глине.

Сейчас Скалли переминался с ноги на ногу и бормотал, что они теряют время. Рыцари ордена молчали, наблюдая, как отец Маршан возносит молитву на латыни. Церковник благословил меч Роланда, возложил руки на голову молодого человека и повесил ему на шею ленту с вышитым изображением ключей Рыболова. Молитва продолжалась, и свечи в часовне гасли одна за другой. Было похоже на службу в Страстную пятницу, когда в ознаменование смерти Искупителя церкви христианского мира погружались в темноту. И когда догорела последняя свеча, остался только бледный лунный свет, падающий из единственного высокого окна часовни, да робкое красное пламя лампады, отбрасывающее багрово-кровавую тень на серебряную фигуру распятого Христа, на которую восторженно смотрел Роланд. Он обрел смысл жизни, нашел призвание, достойное его чистоты. И он разыщет Малис.

Женевьева вскрикнула. Потом вскрикнула еще раз.

* * *

Когда Кин и отец Левонн подъехали к подъемному мосту, ирландец окликнул караульного, который бросил на двух появившихся в лунном свете всадников равнодушный взгляд, а затем зашагал по парапету надвратной башни.

– Ты слышишь? – крикнул Кин. – Скажи своему господину, что его женщина у нас. Он хочет получить ее назад, так ведь?

Ирландец ждал ответа. Его лошадь стукнула копытом.

– Господи! Эй, малый, ты меня слышишь? – гаркнул он. – У нас его жена!

Караульный высунулся между зубцами, снова посмотрел на Кина, но ничего не ответил и через мгновение исчез за камнями.

– Ты глухой? – не выдержал Кин.

– Сын мой, – вступил отец Левонн. – Я священник! Дай нам поговорить с твоим господином!

Никакого ответа. Луна осветила замок и посеребрила рябь, поднятую во рву ветром. На стене надвратного укрепления показался еще один человек, но и он быстро исчез.

Кин знал, что Томас с дюжиной парней смотрит из-за деревьев, но мог только догадываться, кто еще наблюдает за ними через узкие бойницы каменной стены и погруженных в тень башен; и не натягивают ли эти наблюдатели тетивы арбалетов, заряженных короткими тяжелыми болтами с наконечниками из стали. Волкодавы, увязавшиеся за Кином, поскуливали.

– Нас кто-нибудь слышит? – воззвал бывший школяр.

Порыв ветра развернул флаг на донжоне замка. Знамя заполоскало, потом опало, когда порыв стих. В долине заухала сова, собаки вскинули головы и стали принюхиваться. Элоиза тихо зарычала.

– Тише, девочка, – сказал Кин. – Успокойся. Завтра мы поохотимся на зайцев, а то и на оленя, если повезет.

– Англичанин! – раздался оклик со стороны замка.

– Если так нужно оскорбить человека, то нельзя ли подойти к делу с умом? – отозвался Кин.

– Возвращайтесь утром! Приходите на рассвете!

– Дай мне переговорить с твоим господином! – крикнул отец Левонн.

– Ты священник?

– Да.

– Вот тебе ответ, отче!

На одной из башен щелкнула тетива, арбалетный болт пронизал лунную ночь и упал на дорогу ярдах в двадцати от всадников. Он чиркнул по дерну и остановился между перепуганными псами.

– Похоже, отец, придется нам подождать до утра, – сказал Кин.

Он развернул коня, ударил его пятками по бокам и ускакал за пределы досягаемости арбалетов.

До утра.

* * *

Граф де Лабруйяд ужинал. На столе стояли пирог с олениной, жареный гусь, ветчина под густым слоем приправленного лавандой меда и блюдо с откормленными просом овсянками, любимым лакомством графа. Его повар умел замачивать этих пташек в красном вине, а потом быстро обжаривать на сильном огне. Граф понюхал одну птицу. Само совершенство! Аромат был таким аппетитным, что у него почти закружилась голова. Лабруйяд втянул в рот крошечную тушку, хрупкие косточки захрустели, а по подбородку потек желтый жир. Еще повар зажарил трех вальдшнепов, пропитав тонкоклювых птиц смесью меда и вина.

Есть граф любил. Его слегка смущало, что гости, суровый отец Маршан, сэр Робби Дуглас и этот забавный рыцарь-девственник, до сих пор маются дурью в часовне, но дожидаться их не хватало терпения. Овсянки подоспели с пылу с жару, а темные грудки вальдшнепов были слишком вкусны, чтобы медлить. Поэтому граф велел передать гостям, что они могут присоединиться к нему, когда закончат.

– Роланд славно справился, – сказал Лабруйяд своему управляющему.

– Действительно, мессир.

– Малый захватил жену Бастарда! Роланд, может, и девственник, – тут граф издал смешок, – но не круглый дурак. Давай-ка посмотрим на нее.

– Сейчас, мессир?

– Зрелище поинтереснее, чем этот болван, – отозвался граф, указав на менестреля, играющего на маленькой арфе и воспевающего военные подвиги господина. Песня содержала по большей части вымысел, но домашние графа делали вид, что верят ей.

– К завтрашнему утру все готово? – поинтересовался Лабруйяд, прежде чем управляющий отправился выполнять поручение.

– «Готово», мессир? – переспросил сбитый с толку слуга.

– Вьючные лошади, доспехи, оружие, припасы. Чрево Господне, мне что, все надо делать самому?

– Все готово, мессир.

Толстяк хрюкнул. Герцог Беррийский вызвал его в Бурж. Герцог, конечно, был всего лишь сопливым мальчишкой, и графа подмывало сделать вид, будто он не получал вызова. Только вот этот сопливый мальчишка – сын короля Франции, и арьербан сопровождался письмом, деликатно напоминавшим, что граф не откликнулся на два предыдущих вызова и отказ повиноваться является основанием к изъятию земель. «Мы убеждены, – значилось в письме, – что вы желаете сохранить поместья, поэтому с радостным нетерпением ожидаем прибытия вашего в Бурж, зная, что вы приведете множество арбалистов и латников».

– Арбалистов, – буркнул граф. – Почему он не может назвать их арбалетчиками? Или стрелками?

– «Он», мессир?

– Герцог, болван. Проклятый сосунок. Сколько ему: пятнадцать, шестнадцать? Еще молоко на губах не обсохло. Арбалисты, тоже мне!

Тем не менее граф собирался взять в Бурж сорок семь арбалистов – или арбалетчиков – и шестьдесят семь латников. Контингент изрядный, даже более многочисленный, чем та маленькая армия, с которой он пошел отбирать Бертиллу у Вийона.

Он подумывал отдать это войско под начало одному из своих капитанов, а самому остаться дома под прикрытием двадцати арбалетчиков и шестнадцати латников, составлявших гарнизон замка. Однако угроза лишиться поместий заставила его выступить лично.

– Ну, так веди ту женщину! – бросил Лабруйяд управляющему, который медлил, думая, что у его сиятельства могут возникнуть новые вопросы.

Граф поднес к губам вальдшнепа и впился в отдающее медом мясо. Оно не такое нежное, как у овсянки, подумал он, бросил вальдшнепа и засунул в рот десятую по счету овсянку.

Он все еще обсасывал маленькую тушку, когда Женевьеву с сыном ввели в малый зал, выбранный графом для ужина. Большой зал был полон его воинами, которые пили его вино и ели его пищу, хотя оленину, овсянок или вальдшнепов им не подавали. Лабруйяд похрустел косточками певчей пташки, проглотил еду и указал на довольно близко расположенное к столу место, где большие свечи могли осветить Женевьеву.

– Поставьте ее сюда, – приказал он. – А мальчишку зачем привели?

– Она настояла, мессир, – ответил один из латников.

– Настояла? Она не в том положении, чтобы настаивать. Тощая ведьма, а? Повернись-ка, женщина!

Женевьева не пошевелилась.

– Повернись, я сказал! Вокруг себя, медленно, – велел граф. – Люк, если она не подчинится, можешь ее ударить.

Люк – латник, притащивший пленницу в зал, занес руку, но бить ему не пришлось. Женевьева сделала оборот и дерзко посмотрела графу в глаза. Он утер рот и подбородок салфеткой и выпил вина.

– Раздень ее! – скомандовал Лабруйяд.

– Нет! – воспротивилась Женевьева.

– Я сказал, раздень ее, – повторил толстяк, глядя на Люка.

Прежде чем тот успел повиноваться, дверь палаты отворилась и на пороге появился Жак – теперь старший из капитанов графа.

– Прибыли два посланца, мессир, – доложил он. – Предлагают обменять эту женщину на графиню.

– Вот как?

– Графиня здесь у них, мессир, – добавил Жак.

– Здесь?

– Так он сказал.

Граф встал и заковылял вокруг стола. Рана от угодившей в ногу стрелы ныла, хотя заживала неплохо. Ему больно было переносить свой изрядный вес на пострадавшую ногу. Спускаясь с помоста, чтобы подойти к Женевьеве, он скривился.

– Ваш муж, мадам, – пророкотал Лабруйяд, – осмелился пойти против меня. – Граф ждал ответа, но Женевьева молчала, и он, не отрывая от нее глаз, обратился к Жаку: – Передай посланцам, чтобы возвращались утром. На рассвете мы совершим обмен.

– Да, мессир.

– Но сперва я найду для этой сучки другое применение.

При этих словах графа обуяла чудовищная ярость. Его унизили, сначала жена, а затем Бастард. Он подозревал, что его собственные люди смеются у него за спиной, и поэтому предпочитал есть в отдельном зале. На самом деле Лабруйяд знал, что над ним смеется вся Франция. Его оскорбили, увенчали парой рогов; но граф был гордым, нанесенная его гордости рана была так глубока, что внезапный гнев вспыхнул в нем; взревев как от боли, он вцепился в льняное платье Женевьевы и разорвал его.

Женевьева вскрикнула.

Крик только сильнее разъярил графа. Все полученные за последние недели обиды вскипели в нем, и он мог думать лишь о мести тем, кто унизил его. А есть лучший способ, чем снять рога с собственной головы и водрузить их на Бастарда? Лабруйяд рванул платье ниже, Женевьева опять закричала и отпрянула. Ее сын плакал, граф отвесил ему сильную затрещину и снова потянул платье Женевьевы. Она прижимала к шее разодранную материю.

– Грязная сука! – заорал толстяк. – Покажи мне свои сиськи, тощая ведьма!

Он ожег ее жестокой пощечиной, но тут в дверь палаты вошли с полдюжины человек.

– Перестаньте! – раздался вопль Роланда де Веррека. – Перестаньте! Это моя заложница.

В дверь продолжали входить люди. В их числе находился Робби Дуглас, вытаращившийся на Женевьеву, которая припала теперь к каменным плитам пола и пыталась подтянуть обрывки платья к груди. Скалли ухмылялся. Латники графа переводили взгляд с беснующегося Лабруйяда на невозмутимого Роланда, а отец Маршан оценил ситуацию и встал между ними.

– Эта девчонка – пленница ордена, мессир, – сказал он графу.

Это заявление озадачило Роланда, который считал Женевьеву своей заложницей, но он принял эти слова за выражение поддержки и не возразил. Граф отдувался и походил на загнанного в угол вепря. На миг показалось, что благоразумие возьмет верх над гневом, но потом внутри его будто что-то сломалось, и ярость затопила его снова.

– Прочь! – бросил он вошедшим.

– Мессир… – начал было отец Маршан умиротворяющим тоном.

– Прочь! – рявкнул де Лабруйяд. – Это мой замок!

Никто не двинулся с места.

– Эй, ты! – граф кивнул Люку. – Вышвырни их!

Люк попытался оттеснить из зала Роланда, отца Маршана и других рыцарей ордена Рыболова, но Роланд даже не шелохнулся.

– Это моя заложница, – повторил он.

– Подеремся за потаскушку! – весело предложил Скалли.

– Тихо! – прошипел Робби.

Робби остро переживал ту старую сумятицу, которую, как он надеялся, утихомирил орден Рыболова. Он влюбился в Женевьеву в тот самый день, когда впервые увидел в темнице Кастийон-д’Арбизона. Эта безответная любовь разрушила его дружбу с Томасом, сделала его клятвопреступником, привела к разладу с лордом Дугласом и закончилась, как думал Робби, с принятием священной миссии ордена Рыболова. И вот теперь он смотрел, как Роланд кладет ладонь на эфес меча, и боялся выбора, который ему предстоит сделать. Женевьева устремила на него удивленный и умоляющий взгляд, и ее глаза были полны боли.

Граф заметил, как рука Роланда коснулась Дюрандаля, и не придумал ничего умнее, как потянуться за своим мечом. Отец Маршан воздел руки.

– Во имя Божье! – провозгласил он и схватил Роланда за плечо. – Во имя Божье! – повторил он, предупреждающе выставив ладонь в сторону графа. – Вы правы, мессир, – произнес он рассудительно. – Это ваш замок. Все, что происходит в этих стенах, делается по вашему повелению и по вашей воле, и мы тут бессильны. – Отец Маршан низко поклонился графу и продолжил: – Однако, мессир, этой женщине придется поговорить с нами. Этого требует папа, этого требует король Франции, и, мессир, его святейшество и его величество будут благодарны, если вы позволите мне, вашему скромнейшему слуге, – он снова поклонился де Лабруйяду, – допросить эту несчастную.

Отец Маршан изобрел интерес короля и папы, но это была вдохновенная выдумка, способная охладить ярость Лабруйяда.

– Я прав? – требовательно спросил граф.

– Целиком и полностью, и если кто-нибудь из нас помешал вам, мессир, бросил вызов вашей бесспорной власти, то примите нижайшие наши извинения.

– Папа и король проявляют заинтересованность в этом деле?

– Это может показаться странным, мессир, но это так. Именно поэтому я и прибыл сюда по поручению кардинала Бессьера. Мессир, если вы хотите заслужить репутацию человека, который доблестно сражается за царствие небесное здесь, на земле, то прошу вас, дайте провести некоторое время с этим созданием.

– А когда вы с ней закончите?

– Как я уже сказал, мессир, это ваш замок.

– И вашим людям стоит помнить об этом, – рявкнул де Лабруйяд.

– Разумеется, мессир.

– Тогда забирайте ее, – великодушно промолвил граф.

– Церковь будет у вас в неоплатном долгу, мессир, – сказал отец Маршан и знаком велел Скалли и Робби увести Женевьеву. Потом кивнул на Хью. – Заберите и его тоже.

И Робби облегченно выдохнул.

* * *

Томас стоял на коленях на лесной опушке.

– Что он сказал? – в десятый раз спросил Бастард.

– Велел возвращаться на рассвете, – ответил Кин.

Но что случится с Женевьевой за время между серединой ночи и рассветом? Этот вопрос мучил Томаса, воображение давало на него неприятные ответы, а разум не предлагал решения. Он не мог ее спасти. Не мог пересечь ров, взобраться на стену и проложить себе путь в замок. Для этого требовались армия и время.

– Всем нужно поспать, – обратился Бастард к своим людям, и был прав, но лучники предпочли бодрствовать вместе с Томасом. Спать не хотел никто.

– Сколько там народу? – вслух размышлял Томас.

– Когда мы сражались под Вийоном, у ублюдка было около сотни воинов, – предположил Сэм.

– Внутри они все не поместятся, – заявил Томас, хотя это была всего лишь надежда, облеченная в слова.

– Замок довольно большой, – произнес Кин.

– А у нас тут тридцать четыре лучника, – продолжил Томас.

– И еще латники, – добавил Карел.

– У него около сорока арбалетчиков, – промолвил Сэм. – А может, и больше.

– Он не сказал, что обменяет ее? – в десятый раз спросил Томас.

– Просто передал, чтобы мы вернулись, – ответил Кин. – Я бы задал парню пару вопросов, если бы мог, но они намекнули из арбалета, что мы с отцом Левонном не самые желанные гости.

Если Женевьева пострадала, подумал Томас, он забудет про Малис, про принца Уэльского, забудет обо всем, пока не привяжет Лабруйяда к столу и не обкорнает так, как граф обкорнал Вийона. Но той лунной ночью Томас лелеял пустые надежды. Бывают времена, когда остается только ждать и надеждой укреплять свой дух, чтобы не впасть в отчаяние.

– На рассвете мне потребуются все лучники и все латники, – произнес Бастард. – Мы покажемся им. Будем готовы к бою, но встанем вне расстояния выстрела из арбалета.

Это был просто жест отчаяния, не больше, и Томас это сознавал.

– Мы готовы, – отозвался Сэм. Как и остальные лучники, он держал свой лук, хотя в преддверии утренней росы снял тетиву и спрятал в шапку. – И рассветет сегодня рано.

– Вам надо поспать, – повторил Томас. – Всем, кто не в дозоре, нужно поспать.

– Хорошо, мы поспим, – заверил его Сэм.

Но никто не сошел с места.

* * *

Отец Маршан вкрадчиво положил руку Роланду на плечо:

– Ты прав, сын мой. Она твоя пленница, и ты должен ее защищать, но тебе не следует забывать об осмотрительности.

– Осмотрительности?

– Это домен графа. Здесь его власть. – Священник улыбнулся. – Но это все позади. Теперь передай пленницу нам.

– Пленницу? – удивился Роланд. – Она заложница, отче.

Отец Маршан помедлил.

– Что тебе известно о ней? – спросил он.

Рыцарь нахмурился:

– Что она подлого происхождения и замужем за Бастардом, но, помимо этого, ничего существенного.

– Она тебе нравится?

Роланд поколебался, но потом вспомнил, что долг обязывает его быть правдивым.

– Сначала не нравилась, отче, но затем я стал восхищаться ею. В ней ощущается сила духа. У нее острый ум. Да, она мне нравится.

– Она околдовала тебя, – сказал отец Маршан строго. – И ты в этом не виноват. Но тебе следует знать, что эта женщина предана анафеме, проклята святой Матерью-Церковью. Ее должны были сжечь за ересь, но Бастард вызволил ее, а потом она убила благочестивого доминиканца, открывшего ее ересь. Рассуди сам, сын мой: я не могу позволить ей уйти теперь, дать и впредь распространять ее богопротивные доктрины. Она осуждена.

– Я поклялся защищать ее, – нерешительно сказал Роланд.

– Я освобождаю тебя от этой клятвы.

– Но Женевьева кажется такой доброй женщиной!

– Дьявол маскирует свои происки, сын мой, – заявил отец Маршан. – Он укутывает зло в светлые одежды и подслащивает порок медовыми словами. Эта женщина кажется красавицей, но на самом деле она дьявольское отродье, как и ее муж. Оба они отлучены от Церкви, оба еретики.

Священник повернулся к слуге, идущему по темному коридору.

– Спасибо, – промолвил он, приняв у него из рук сокола.

Кожаную перчатку он уже натянул и теперь накручивал опутенки вокруг запястья, а потом погладил колпачок, закрывавший глаза птицы.

– Тебе известно, зачем еретики ходили в Монпелье? – спросил он у Роланда.

– Женевьева сказала, что они провожали английского монаха, который должен был поступить в университет, отец.

Отец Маршан печально улыбнулся:

– Тут она солгала, сын мой.

– Солгала?

– Ее супруг разыскивает Малис.

– Нет! – воскликнул Роланд не из несогласия, а от удивления.

– По моей догадке, ему сказали, что меч может находиться там.

Роланд покачал головой.

– Я так не думаю, – уверенно заявил он.

Пришел черед удивляться отцу Маршану.

– Ты не можешь… – промолвил он едва слышно, потом смолк.

– Ну, утверждать я, конечно, не берусь, – сказал рыцарь. – К тому же у вас могут быть новости о Малис, о которых мне неизвестно.

– До нас дошло, что меч хранился в одном месте, называемом Мутуме, но, когда мы приехали туда, он исчез.

– Может статься, его перевезли в Монпелье, – с сомнением протянул Роланд. – Но человек, на которого возложена забота о нем, наверняка должен был спрятать его в надежном месте.

– А таковое имеется? – осторожно поинтересовался священник. Он поглаживал накрытую колпачком голову птицы, палец нежно скользил по мягкой коже.

Роланд скромно улыбнулся:

– Моя мать, да благословит ее Господь, происходит из древнего рода графов Камбре. То были великие воины, но один из них не подчинился своему отцу, оставил поле брани и стал монахом. Его звали Жуньен, и, как гласит семейная легенда, во сне ему явился благословенный святой Петр и вручил меч. Святой Петр сказал Жуньену, что только человек, бывший одновременно и святым, и воином, достоин оберегать этот клинок.

– Святой Жуньен?

– Он не очень широко известен, – грустно признал Роланд. – И если известен вообще, то благодаря тому, что уснул во время метели и должен был погибнуть, но милость Божья оберегла его…

Он остановился, потому что отец Маршан сжал ему плечо так, что стало больно.