Мой друг Перси, Буффало Билл и я Старк Ульф
А потом взяла Перси за руку и потянула снова к танцплощадке. Перси пожал плечами и покосился в мою сторону. Но потом обнял Пию за талию и закружился среди танцующих.
Мне не хотелось смотреть на них, но я не мог отвести глаз.
Я видел, что Пия положила руку Перси на плечо. Она смеялась ему на ухо и легонько прижималась к нему, потому что это был очень медленный танец. То, что она смеялась, было хуже всего.
На глаза мне навернулись слезы. Такого со мной давно не бывало.
Потом пришел Классе. Я попытался переключиться на него.
— Ну, что сказал твой отец? — спросил я. — Разозлился, поди?
— Не, он обрадовался.
— Да ты что! — удивился Леффе. — Неужели они там не разглядели, что жук самодельный?
— Конечно, разглядели, — кивнул Классе. — На то они и специалисты. И даже высмеяли папу за то, что он дал себя обмануть малолетке. Они так хохотали, что папа навсегда потерял интерес к биологии. И к ботанике заодно. «Сынок, ты помог мне понять, какие зазнайки эти ученые, — сказал он мне. — Никогда больше не показывай мне никаких жуков. И никаких цветов или бабочек. Обещай».
— И ты пообещал? — спросил Данне.
— Ясное дело. И получил еще двадцать крон. Настоящее везение! Похоже, теперь с летними заданиями покончено навсегда. Слышишь, Уффе?
— Угу, — буркнул я.
Но на самом деле я ничего не слышал. Я наблюдал за этой парочкой из двух «П» — Перси + Пия. Предатель и Притворщица, думал я. Пустобрех и Пустышка. Классе проследил за моим взглядом и тоже увидел, как они кружатся, словно на веселой карусели.
— Чего это они? Танцуют, что ли? — спросил он так, словно его сейчас стошнит. — Пошли перекурим. Я угощаю. Тебе это на пользу пойдет.
Он обнял меня за плечи.
После трех сигарет и пяти комариных укусов мы вернулись к остальным. К этому времени танец закончился. Вернув Пию в нашу компанию, Перси поклонился ей, а потом подмигнул мне. Пия раскраснелась.
— Уф, как здорово! — сказала она.
— Эх, черт, может, и мы станцуем разок? — предложил Бенке. — Что скажешь, Уффе?
— Заткнись, — огрызнулся я.
— А чем ты предлагаешь заняться? — спросил Перси.
— Пойдем со мной, узнаешь.
Мы пошли за танцплощадку, где обнимались какие-то влюбленные.
— Ну, чего ты хотел? — спросил Перси.
— Вот чего, — ответил я и ударил Перси. За руку Пии на его плече, за ее смех ему на ухо. Я просто не знал, что еще делать. Я со всей силы саданул ему в живот, а потом мы еще помутузили друг дружку. Перси этого не ожидал, так что я легко поборол его и положил на лопатки.
— Лучше бы ты никогда сюда не приезжал! — выпалил я. — Лучше бы ты не становился моим кровным братом!
Перси лежал не шевелясь и таращился на меня:
— Да что на тебя нашло?
— Чего тебе вздумалось с ней танцевать? — не унимался я.
— Послушай, — проговорил он и попробовал отпихнуть меня. — Кавалер не может ответить «нет», если дама приглашает его на танец. Так заведено. Ну, теперь пошли назад к остальным.
Так мы и сделали.
Но когда мы вернулись, там остались только Классе и Пия. Марианна танцевала с Данне. Бенке — с Биргиттой. А Леффе — со своей сестренкой, которую он держал на руках. Мы достали еще по сигарете из пачки Классе — чтобы отогнать комаров.
Пия выпустила облачко дыма в сторону Перси.
— Хочешь, еще станцуем? — предложила она.
— Sorry[6], — ответил он. — У Уффе тяжелая рука, так что я теперь не в форме.
— Тогда лучше пойдем домой, — решил я.
Мы брели по проселочной дороге. С танцплощадки долетали звуки грустного вальса — нам под настроение. Ели казались еще темнее. Птицы примолкли. На небе не было ни звездочки. Я сунул руки в карманы, чтобы не учинить еще какую-нибудь глупость.
— Прости, что я тебя отдубасил, — сказал я. — Я не против быть твоим кровным братом.
— Да понятное дело, — кивнул Перси.
— Не знаю, что на меня нашло. Я и сам был бы рад наплевать на нее.
— Не можешь?
— He-а… Лучше бы ты приехал в прошлом году. Или следующим летом.
— Этот год тоже ничего. Черт, это лучшее лето в моей жизни! И оно еще не кончилось.
— Любовь — это как болезнь, — сказал я.
И мы еще немного поговорили о любви: что она заставляет совершать всякие глупости, на которые ты бы сам по своей воле ни за что не решился. И говорить то, чего на самом деле не думаешь. От нее и радость, и горе одновременно.
— Да она на меня плевать хотела! — вздохнул я.
— Ну, со временем все переменится, — подбодрил меня Перси. — Ты тут первый парень на деревне!
— Знаю, — согласился я. — Но ты все равно на нее больше не заглядывайся!
И я еще разок двинул ему. На этот раз по губам. Уж и не знаю, как это рука сама выбралась из кармана. Перси облизал кровь.
— Прости, — сказал я. — Хочешь, ударь меня тоже.
— Только для острастки, — решил он и двинул меня по носу.
Дальше мы шли молча. Перси слизывал кровь с губы. А я зажимал платком нос.
Когда мы вернулись домой, дедушка стоял в своей серой фетровой шляпе и смотрел на море и темное небо. Верхушки сосен раскачивались, а стрекозы метались в воздухе, словно не могли налетаться вдоволь перед закатом. Дед стоял, уперши руки в боки.
— Природой любуешься? — спросил я.
— Глупости! Вот размышляю, не посадить ли еще одну вишню. Рядом с этим чертовым камнем.
Тут он заметил разбитую губу Перси и мой расквашенный нос.
— Вы что это, парни, подрались?
— Так, в шутку, — отмахнулся Перси.
— А вот и нет, — сказал я. — Просто Перси — придурок.
Я понимал, что это нечестно. Перси уставился в землю — ясно было, что он обиделся. У меня тоже было гадко на душе. И от этого я злился еще больше.
— Не желаю с ним больше разговаривать!
— Не будь идиотом, Уффе, — пристыдил меня дедушка. — Бывает, что и повздоришь с другом, и даже подерешься. Всякое случается.
— Вот ты и дерись со своими старыми камнями, — проворчал я. — Или вон попроси своего дружка почитать тебе про Буффало Билла.
И пошел прочь. Я думал, дедушка рассердится. Но, обернувшись, увидел, что он улыбается.
— Ладно, — проговорил он. — Ишь какой вспыльчивый — весь в меня! Не зря тебя назвали Готфридом, в мою честь.
— Вот именно, это ты во всем виноват! — не вытерпел я. — Брата назвали Густавом в честь маминого деда, а меня пришлось назвать в честь тебя.
Я ушел от них и улегся в нашей хижине. Вскоре туда явился и Перси. Он почистил зубы, сплюнул и натянул на себя тренировочный костюм, который заменял ему пижаму.
— Начнем утром строить плот? — спросил он. — Такой, как ты делал в детстве, — из пластиковых бутылок и старых досок.
Я притворился, что не слышу.
— Может, тогда твоя злость немного поутихнет, — добавил он.
Я промолчал.
— Не хочешь отвечать?
Я зарылся головой в подушку.
— Ну и ладно. Иногда хорошо и в тишине побыть. Только ты не думай, что я с тобой раздружусь. Спокойной ночи, Готфрид!
Я молчал как убитый и только смотрел в небо.
Перси почти сразу заснул. А я лежал и смотрел, как на горизонте громоздятся тучи, словно гора большущих черных камней. Полежав немного, я встал. Сначала мне показалось, что я хочу писать.
Но потом ноги сами понесли меня в поселок.
Я вскарабкался на клен во дворе Пии, уселся на ветку и навел на ее окно дедушкин бинокль.
В комнате горел ночник. Пия лежала в кровати и читала журнал «Бильд». На ней была белая ночная рубашка в синий цветочек. На тумбочке у кровати стоял пластмассовый проигрыватель. Пия то и дело накручивала на палец прядку волос, словно думала о чем-то. Через маленькую щелку в окне до меня долетал масляный голос Элвиса Пресли: «Are you lonesome tonight?»[7]
Да, я был одинок. Никогда в жизни не бывало мне так одиноко!
Я был один — только я и рой комаров.
— Господи милостивый, сделай так, чтобы она встала и улыбнулась мне, — молил я Бога. — Господи милостивый, пусть она заметит меня, впустит в свою комнату, поцелует и скажет, что любит лишь меня. Сверши такое чудо! Или я прошу слишком много?
И что же ответил на это Бог?
Он наслал на меня дождь! Пия так и не встала с постели. Когда Элвис допел до конца, она погасила свет. Но я еще целый час просидел на ветке и позволил Богу промочить меня до нитки.
Злость во мне всё росла и росла.
Глава 14
Я получаю окончательный отказ и слушаю музыку любви
На следующий день все тело ужасно чесалось и саднило от ядовитых комариных укусов. В довершение всех бед у меня еще и из носа потекло. До обеда я успел собрать четыре детали мозаики. Мама привезла ее в надежде, что сама будет собирать ее. Но времени на это у нее никогда не оставалось.
Мозаика называлась «Море и небо». Там было две тысячи фрагментов разных оттенков синего.
Перси на них даже смотреть не пожелал. Он лежал на животе и тренировался в сухом плавании. Проплыл от столовой до кормового салона. Потом выплыл в кухню и получил от мамы, готовившей очередной обед, кусочек рыбки. Перси притворился, что он тюлень, который любит рыбу.
— Скоро ты там закончишь? — крикнул он.
— Не-а.
Мне вообще не хотелось заканчивать. Хотелось утопить в этой синеве мои чувства. И ни о чем другом не думать. Но это было не так-то просто. Меня словно распилили надвое — на двух Ульфов. Одному больше всего на свете хотелось встретиться с Пией. А другой не желал ее видеть — никогда-никогда.
— О чем ты думаешь? — спросил Перси после того, как сделал пять кругов.
— Да так, ни о чем.
— Ясное дело, думаешь, — не унимался он. — О Пии.
— Ну да. Вот размышляю, не поступить ли мне так же, как дедушка.
— Как это?
— Бабушка говорила, что вышла за него замуж только потому, что дедушка был жутко настойчивый. А вдруг и мне это поможет?
— Вряд ли, — ответил Перси. — Сколько вы тут проживете?
— Еще пару недель.
— Не успеешь. На это могут годы уйти.
— Тогда что мне делать?
— Я с ней поговорю, — вызвался Перси. — Она не дурочка. И меня слушается. Заметил, может быть?
— Ага. Но что ты ей скажешь?
— Придумаю что-нибудь. Мозги-то на что?
Он посмотрел на меня и улыбнулся — так убедительно, что я не мог не улыбнуться в ответ.
— Ну что, давай строить плот? — предложил я.
— Нет, лучше пойдем купаться. Теперь-то я научился! Но для начала надо было подкрепиться. А после этого не меньше часа ждать, прежде чем нырять в воду. Иначе может случиться заворот кишок и мы утонем — так говорил папа. Пока мы ждали, успели сколотить последнюю стену в нашей хижине.
Потом отошли подальше — полюбоваться своей работой.
— Это самая лучшая хижина из всех, что я построил, — сказал я.
— Наверняка, — согласился Перси. — А теперь айда купаться! Кто последний — тот трус и сухопутная крыса!
Трусом оказался я. Поскольку не решился на полной скорости слететь по обрыву вниз к причалу. Вспомнил, как однажды споткнулся на бегу и оцарапал грудь. Когда я нырнул в воду, Перси уже стоял на илистом дне с пробковым поясом на животе.
— Посмотри, — сказал он, когда я вынырнул, и сделал три отличных гребка, не касаясь ногами дна.
— Ну, что скажешь? — спросил он с гордостью и сплюнул воду.
— Глазам своим не верю!
— Вечером будем есть тигровый кекс, — пообещал он. — Я это, черт побери, заслужил. И ты тоже.
— А где ты его возьмешь?
— Куплю яйца, масло, какао и сам испеку. Тебе понравится. Помнишь тот кекс, который я привез с собой, когда только приехал? Как он тебе?
— Вкусный. Но ты же сказал, что его послала твоя мама.
— Просто так принято говорить, — объяснил Перси. — Дай-ка я сниму пробковый пояс.
Он швырнул его на мостки. Потом еще поплавал под водой, но тут явился Классе, уселся на причал и стал болтать ногами в воде.
— Раздевайся. Вода что надо, — позвал его Перси.
— А потом мы пойдем в магазин за продуктами, — сообщил я. — Перси хочет испечь тигровый кекс.
— Мы съедим его в нашей хижине, она уже почти готова, — добавил Перси. — Ну, ныряй же!
Но Классе лишь грустно покачал головой.
— Ничего не выйдет. Папа собрался в лодочный поход. На целую неделю. Мы будем питаться только дарами природы и так отпразднуем то, что я разоблачил ученых. А заодно будем учиться выживанию.
— Чем же вы будете питаться?
— Гадюками и хвойными иголками, — вздохнул Классе. — Ну, мне пора, папа уже ждет в лодке. Пока, парни.
— Пока, Классе, — сказал я. — Надеюсь, ты выживешь.
— Мы прибережем тебе кусочек кекса, — пообещал Перси.
Потом мы выбрались из воды и припустили домой. Перси взял деньги из заначки, он хранил ее в носке в своей сумке, и мы направились в магазин.
— Куда это вы собрались? — поинтересовался папа, оторвав взгляд от книги.
— В магазин. А что?
— Просто хотел узнать, чем вы занимаетесь, — сказал он. — Но раз уж вы собрались в магазин, купите мне свежий номер «Вдоль и поперек».
Он дал нам десять крон и разрешил оставить сдачу себе.
Перси купил все необходимое для кекса, а в придачу еще лохматый ярко-красный коврик: решил, что он прекрасно подойдет для нашей хижины. Я купил папе газету с кроссвордами, а на сдачу — сыр, который мне положили в пакет. И два стаканчика вкуснейшего бананового мороженого.
— Ммм, — причмокнул Перси. — Еще чуть-чуть, и я смогу проплыть двадцать метров.
— Ммм, — причмокнул я.
Мы ковыляли домой и ели мороженое. В кустах чирикали птицы. Мы надули пакет из-под сыра и хлопнули его как раз в тот момент, когда мимо проезжал мопед с прицепом. От неожиданности водитель едва не съехал в кювет. Отличный выдался денек! Я даже на время забыл про свои печали.
Но когда мы подошли к танцплощадке, появилась Пия.
Она гнала на велосипеде так, что волосы развевались на ветру, но, заметив нас, затормозила.
— Привет. Здорово мы вчера повеселились!
— Ничего особенного, — буркнул я.
— Завтра будут кино показывать, — сказала она Перси. — Давай сходим? Можем и Уффе взять с собой. Это фильм о любви. Они там снимаются голые. Детям смотреть не разрешается.
Летом по понедельникам на танцплощадке вечерами крутили кино. Оркестровую будку завешивали белым полотном и ставили бумажные ширмы — чтобы не подсматривали те, кому не положено. Но, к счастью, охранники не обращали внимания на возраст зрителей.
Я видел афишу на заборе. Картина называлась «Она танцевала одно лето». Дурацкое название. А афиша — еще хуже. На ней была нарисована молодая женщина, улыбавшаяся идиотской влюбленной улыбкой молодому мужчине.
— Посмотрим, — ответил Перси. — Но сначала я хочу тебе кое-что сказать.
— Что? Говори!
Пия рассмеялась.
— Ничего в этом нет смешного, речь идет о любви, — продолжил Перси.
— Не надо, — попросил я. Зря он это затеял.
— Нет, скажи, — потребовала Пия. — Мне кажется, я чувствую то же самое. Что ты хотел сказать?
И улыбнулась такой же идиотской улыбкой, как и тетка на афише. Похоже, ей и в самом деле не терпелось это услышать.
— Уффе влюблен в тебя, — ляпнул Перси. — Он о тебе постоянно думает. Может, вам начать встречаться?
Пия посмотрела на Перси, потом на меня.
— С какой стати?
— Да ведь лучше него никого нет! Поверь мне: я уже три года с ним дружу. Сперва я и сам думал, что он просто такой толстоватый ватютя, ничего особенного, избалованный и жизни не знает. Но когда я сдружился с ним по-настоящему, оказалось, что он самый лучший парень на свете.
— Ну и что с того? Я-то не влюблена. По крайней мере, в него.
— А зря. Влюбишься, вот увидишь, — не отступал Перси.
Тогда Пия оглядела меня от макушки до сандалий и покачала головой:
— Нет, Уффе, ничего не выйдет. Ты ведь сам понимаешь. Это невозможно.
— Почему? — спросил я. — Совсем-совсем невозможно?
— Совершенно невозможно. Все равно что сосчитать песчинки в Сахаре, выпить Балтийское море или проскакать верхом на Чернобое.
— Чернобой, — вздохнул я и понял: всё пропало. Пия села на велосипед и оглянулась на Перси.
— Вот если бы это ты спросил… — сказала она и укатила.
Я достал яйцо из сумки и со всего размаху швырнул в актрису на афише.
— Проклятая любовь! — крикнул я.
— Не сдавайся, — сказал Перси и обнял меня за плечи.
Но на что мне было надеяться?
Когда мы пришли домой, дедушка укреплял каменную полочку, на которую ставил тазик, когда брился на улице. Я подошел к большому черному камню и прислонил к нему разгоряченный лоб — так поступал дедушка, когда у него было тяжело на сердце. Я думал, вдруг это поможет.
Но ничего не вышло. Стало только хуже. Внутри у меня все застыло, и на душе стало еще тяжелее.
Тут подошел дедушка, взял меня за шкирку и увел прочь.
— Не стой там. Что стряслось, Ульф Готфрид? — спросил он.
— Ничего.
Дедушка посмотрел мне в глаза и увидел все накопившиеся там в глубине слезы — море печали, которое я сдерживал в себе.
— Нет, ЧЕГО, — сказал он мягко. Раньше он никогда так со мной не разговаривал.
— Оставь меня в покое!
— Он безнадежно влюблен, вот в чем беда, — объяснил Перси.
— О черт! — охнул дедушка. — И давно?
— Больше недели, — прошептал я.
— Бедняга, — посочувствовал дед.
И он рассказал о себе и о бабушке. Как он встретил ее, когда она была молоденькой девушкой. Она тогда жила на острове и приезжала в город на катере. Волосы у нее блестели, словно их причесали солнцем. Дед сразу влюбился. И ничего с этим не мог поделать.
— Хоп — и всё, — хлопнув в ладоши, показал дедушка. — И с тех пор это не проходит. Хотя Бог свидетель: я столько раз мечтал об этом. Ведь она-то меня так и не полюбила. Тяжело так жить. Да еще этот чертов камень мне как вечное напоминание. Однажды я его все-таки подниму и выброшу вон ко всем чертям.
— Да его никому не поднять, — засомневался Перси. — Тем более такому маленькому пузатому старикану.
— Может, ты и прав, — сказал дедушка и еле заметно улыбнулся.
Я уткнул голову дедушке в живот. Мне было слышно, как там внутри тикает время. Это шли золотые часы в жилетном кармане. Как долго тянется каждая минута, когда ты несчастлив! А если всю жизнь не знаешь счастья — страшно подумать!
— Что мне делать, дедушка?
— Пойди в дом, принеси молока, — велел дед. — Когда стемнеет, снова возьмемся за работу.
Мы сидели на крыльце, пили молоко и следили, как синее небо постепенно становится лиловым. Тени делались чернее и длиннее. А бабочки на клумбе складывали крылышки, готовясь к ночи.
— Ну, а теперь пошли в мастерскую, — позвал дедушка.
— А что мы там будем делать?
— Увидите.
Мы взяли в сарае лом.
Дед повел нас по вересковой пустоши до того места, где скала резко обрывалась в море. Там очень красиво. И видно всё до самого горизонта. Видно, как, освещая море, мигает маяк. Иногда бабушка приходила сюда, курила и любовалась природой, если не сидела у своего окна.
— Подождем немного, — прошептал дедушка.
Мы уселись возле двух здоровенных валунов и стали смотреть на залив и слушать вечерние звуки. Вот проплыл танкер с зажженными прожекторами, а потом словно растворился в небе, и стало совсем темно.
— А теперь приступим к делу, ребятки, — сказал дедушка, вставая.
— К какому?
Он не ответил. Взял лом и поддел самый большой камень.
— Ну-ка дружно! Нечего болтать, лучше помогите! — велел он.
Читать бесплатно другие книги:
