Искусство наследования секретов О'Нил Барбара

– Это так? Приятно познакомиться с вами. Я – Клавдия Барбер. И по мере сил и возможностей стараюсь приглядывать за этим бунтовщиком. Похоже, и правда, ему пора в дом.

– Похоже, – лицо графа раскраснелось от кашля, а прядка волос выбилась из прически. Как бы Джордж ни бодрился, но он уже был очень старым человеком. – Обещайте, что заглянете ко мне на ланч на следующей неделе, – сжал мою руку граф. – Мне надо многому вас научить, а времени, возможно, у меня не так уж и много.

– Назовите день, – я встала и поцеловала его в щеку. – Я с удовольствием вас навещу.

– Оставьте номер телефона миссис Тимс, – сказала Клавдия. – Приятно было познакомиться, – повторила она, помогая подняться дяде.

Что ж, свой долг я выполнила. На приеме меня уже ничего не держало, и я собралась уходить. Но на ступеньках меня остановила супружеская чета – барон Какой-то и его супруга. Мы поболтали о Сан-Франциско и путешествии в Англию, а потом к нам присоединилось еще одно трио. И битых два часа я провела в головокружительном водовороте местных лиц. Я честно силилась припомнить и запомнить о каждом хоть что-нибудь, но потерпела полное фиаско.

Какой-то мужчина лет сорока принес мне напиток.

– Джин с тоником, – сказал он. – Похоже, у вас в горле пересохло.

– Да? – с благодарностью отпила я глоток. – Спасибо, очень вкусный.

– Я и сам с трудом выдерживаю такие сборища, – протянул мне руку спаситель: – Александр Барбер, графский племянник. С моей сестрой вы уже познакомились.

Я пожала руку. У моего нового знакомого были такие же темные, густые и непослушные волосы и крепкое, мускулистое тело пловца на длинные дистанции (как у моего бойфренда в средней школе).

– Оливия Шоу.

Александр ухмыльнулся, и его лицо приняло мальчишеское выражение:

– Да, я так и полагал. Вы ведь американка, верно? Чем занимаетесь там, в Америке?

До сих пор ни один человек не поинтересовался у меня об этом. И в этот миг я осознала, насколько мы разнились ментально.

– Я – редактор журнала. Кулинарного журнала «Яйцо и курица».

– Да что вы? И сами пишете?

– Да. В основном, эссе, иногда репортажи. Сейчас вот – оказавшись здесь – задумала серию статей о британской кухне и традициях. Мы можем предложить миру гораздо больше, чем он думает.

– Я тоже так считаю, – Александр был довольно привлекательным мужчиной, с резко очерченными чертами лица и сильно загорелой кожей. – Надо же какое совпадение! Я ведь также сочиняю и редактирую. Я – пишущий редактор журнала «Путешествия и приключения». Осенью выходит моя книга о лучших туристических маршрутах в мире.

– Ну и ну! Это же здорово! – джин уже проник в мою кровь, напряжение спало, и я сделала еще пару глотков. – А какой маршрут у вас самый любимый?

– Это зависит от многх факторов. Если речь о доступном и не слишком долгом путешествии, то ничто не сравнится с поездкой по Англии, от побережья до побережья. А любителям активного отдыха я бы посоветовал Лангтанг в Гималаях. Не слишком экстремально, не так много туристов и множество культурных памятников.

– Ах, я, пожалуй, предпочла бы первый маршрут.

К нам присоединились еще три гостьи. Они мне представились, но было видно, что их больше интересовал Александр, нежели моя персона. Махнув на прощание рукой, я поспешила уйти. Дворецкий послал за водителем Робертом, и, пока я поджидала его на переднем крыльце, разглядывая ухоженное поместье, в моей голове завертелись вопросы: смогу ли я жить в Англии? Получится ли у меня найти себе место в этом новом мире? И главное – хотелось ли мне этого? А если оставаться, то как быть с визой? Это мне тоже следовало выяснить.

Все это смущало и обескураживало меня.

Но чего я совсем не ожидала – так это того, что во мне вдруг взыграет чувство долга, ответственности за Розмер. Однако граф умудрился посеять во мне нечто такое, что побудило меня взглянуть на саму себя по-новому. И мне следовало определиться: где мое истинное место – в поместье, родовом гнезде, или же в Сан-Франциско, в кипучем творческом мире?

Пока я этого еще не понимала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Когда я вернулась в гостиницу, паб уже гудел, что меня порядком удивило – ведь воскресный вечер только зачинался. Было всего четыре часа. Большое объявление у двери рекламировало «воскресное жаркое со всеми традиционными приправами». На обесцвеченном фото были запечатлены тарелка с ростбифом, жареный картофель, морковь и йоркширский пудинг. Вид у них был совершенно не аппетитным, а громкий гул голосов вызвал только раздражение.

Даже в номере я продолжала их слышать. И это было не пение караоке, а волны мужских выкриков, смеха и визгливых женских комментариев. Наверное, по телевизору транслировались какие-то спортивные соревнования.

Неугомонная, я переоделась в джинсы и легкую футболку с длинными рукавами. От долгого стояния нога разболелась; и я поспешила сесть вместе с грелкой, купленной в аптеке. Немного выдохнув, проверила электронную почту.

Первое письмо было от Гранта. В строке «Тема» я прочитала: «Ты скрываешься от меня?»

Черт! Я забыла послать ему свой новый номер. А, уж если начистоту, то я действительно – подсознательно – скрывалась от него. Но это было нечестно с моей стороны. Я открыла письмо.

«Я пытался связаться с тобой несколько дней. Все ли у тебя в порядке? Нэнси ничего мне не рассказывает о продаже дома. Я хотел получить хоть какую-то информацию о картинах твоей матери в галерее, но они тоже отказались мне что-либо говорить. Я в недоумении и растерянности, Оливия. Что с тобой происходит? Что бы это ни было, мы не должны иметь друг от друга тайны. Лучше все обсудить. Я люблю тебя, и я на все готов ради тебя».

Чувство вины резануло мне по сердцу острым ножом. Что бы ни случилось, Грант заслуживал быть в курсе. Но, если начистоту, то я не ощутила ничего, читая его трогательное послание. Его образ уже поблек в моей памяти, стал мутно-серым, невыразительным. А сам Грант уже не вызывал у меня никаких эмоций. Любовник, о котором я еще недавно пеклась…

Все прошло?

Но что мне было написать ему в ответ? Я не раз имела возможность убедиться: чем больше выжидаешь, чем больше тянешь, тем труднее потом объясняться. Я заварила чашку чая, включила камин, подсчитала разницу во времени и набрала его номер.

Грант ответил сразу:

– Оливия! Я уже извелся от беспокойства! У тебя все нормально?

– Да. Да, извини меня, Грант. Я тут завертелась как белка в колесе. Столько вопросов необходимо уладить. И я купила себе новый телефон. Только забыла сообщить тебе номер.

– Забыла?

– Знаю-знаю… Мне очень жаль…

– А старый мобильник… Ты его что – потеряла? Зачем тебе понадобился новый телефон?

– У меня здесь очень много дел. Придется задержаться. И купить новый мобильник было дешевле, чем пользоваться старым.

– Что ты такое говоришь? Ты не можешь там оставаться! Мы должны продать дом твоей матери. Билл и Хоакин ждут нашего ответа – будем ли мы покупать эту квартиру или нет. Им ведь надо знать, выставлять ли ее на продажу. Я тут, как могу, от них отбиваюсь, а ты – вне доступа! Что, черт возьми, происходит? Почему я не могу получить информацию ни от Нэнси, ни в галерее? – возмущенный Грант замолк, чтобы перевести дыхание, а я представила, как он хлопнул себя по колену огромной ручищей, заляпанной пятнами краски. – Ты не можешь так долго торчать в этой Англии!

– Оказывается, могу. Я здесь, в Англии, – командирский тон Гранта становился чересчур напористым, что я осознала лишь в последние несколько недель. Смысла продолжать игру в кошки-мышки больше не было. – Грант, я не знаю, как тебе это сказать по-другому. Так что скажу прямо: ты не можешь получить информацию, потому что я сказала им обсуждать все вопросы только со мной, – я сделала глубокий вдох: – Я больше не хочу быть с тобою.

Мои слова встретила мертвая тишина. А потом я услышала:

– Ох, солнышко! Ты просто все еще скорбишь по маме. Из-за переживаний тебе все видится в ложном свете. Не нужно доводить ситуацию до абсурда. Мы с тобой – одна, единая команда.

– Да неужели, Грант? Что-то мы не были командой, когда я девять дней пролежала в больнице, а ты заскакивал ко мне на часок. И то не каждый день! Разве мы были с тобою командой, когда мне пришлось переехать в старый мамин дом, потому что вашему величеству было недосуг ухаживать за мной после больницы в нашей квартире?

– Ты не справедлива, Оливия! Я же заканчивал картину к выставке, когда все случилось. И ты это знаешь! Я старался как лучше!

– Нет. «Как лучше» было бы, если бы ты находился рядом со мной, – выплеснула я, наконец, затаенную обиду. – Я же чуть не умерла, Грант!

– Я понимаю. Я тебя подвел. Но я был страшно напуган. Я потерялся!

– А каково было мне, как ты думаешь?

– Прости! Я люблю тебя, Оливия. Ты это знаешь, – Грант на пару секунд замолчал, но у меня не нашлось слов, чтобы заполнить возникшую паузу. – Послушай, Оливия! Возможно, дело не в утрате и не в тоске. Но разве ты забыла, что говорили врачи? В таком состоянии не стоит принимать важных решений. Пускай хотя бы год пройдет после смерти родного человека. Возвращайся домой, и мы спокойно все обсудим.

На какой-то леденящий, пугающий миг мне подумалось: а, может Грант прав? Может, у меня такая реакция на все происшедшее?

Но я снова вспомнила одиночество, снедавшее меня в больнице, ощущение брошенности в мамином доме и помотала головой:

– Близость между нами исчезла еще до аварии. Я просто не желала отказываться от жизни, к которой привыкла. Я не хотела этого признавать, но… все кончено.

– Подожди, Оливия? А как же квартира? И все твои вещи?

– Мне все равно. Мне нужны лишь мамины картины и рисунки. А больше в ней нет ничего, без чего я не могла бы обойтись.

– Ты говоришь серьезно?

– Да. Мне жаль…

– Но это сумасшествие, Оливия! Мы были вместе восемь лет! Восемь!

– Я помню. Но лучше разбежаться сейчас, чем после свадьбы.

– Но мы приложили столько усилий, чтобы до нее дошло. И вот теперь, когда появилась надежда на лучшую жизнь… Дом твоей матери… Квартира… Ты же любишь эту жизнь! И ты обязательно пожалеешь, что отказалась от нее, когда переживешь всю эту драму.

– Драму? Моя мама умерла, Грант.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Обстоятельство заставляют тебя сомневаться во всем. Но ты любишь меня, любишь нашу жизнь. И ты это знаешь!

– Любила. Теперь уже нет, – произнесла я редакторским тоном, прямо и четко. – Я расстаюсь с тобой, Грант. И это не обсуждается. Давай вести себя, как взрослые.

– А-а, вот как ты заговорила? Поняла, что скоро получишь денежки за материн дом, и решила от меня отделаться? После всего, что я…

– Я не собираюсь все это выслушивать, – перебила я Гранта. – Мне нужны мамины картины. Ты можешь позвонить в галерею.

– Я оставлю эти картины себе. Они послужат мне компенсацией, раз ты решила не делиться со мной прибылью от продажи дома.

– Грант, пожалуйста! Мы можем обойтись без лишних дрязг? Ни дом, ни картины тебе не принадлежат.

– Ну… Подай тогда на меня в суд.

– В суд? Быстро же ты пошел на эскалацию…

– Это ты слишком быстро пошла на разрыв. Мы прожили вместе шесть лет. И все, что мы за это время заимели, будет считаться совместно нажитым имуществом.

– Это же абсурд, Грант…

– Я больше не желаю разговаривать, – произнес он и отключился.

Потрясенная, я долго пялилась на телефон, потом принялась исступленно нажимать на кнопку повторного вызова. И лишь через минуту, осознав бесперспективность этого занятия, прекратила.

Мое дыхание стало прерывистым, и я встала, чтобы унять разбушевавшийся гнев. Какой урод! Я, конечно, получила бы обратно картины. Никто бы не присвоил ему столь личное имущество. Но меня не на шутку разъярило то, что Гранту вздумалось на него притязать. Мне нужно было позвонить маминому агенту и выяснить законность его гнусных поползновений. «А что, если он попытается продать картины?» – пронеслось у меня в голове. Ярость сменилась легкой паникой.

Но вместе с тем я испытала глубокое облегчение, осознав, что поступала правильно, не рассказывая Гранту об остальном: усадьбе, поместье, своем новом титуле.

И еще я ощутила облегчение от того, что, наконец, освободилась от него. До этого разговора я все-таки не понимала, как злило меня его дезертирство, насколько преданной я себя чувствовала, лежа на больничной койке. Снова ощутив это глубокое, болезненное одиночество, я потерла колено. Что меня удерживало от разрыва с Грантом так долго?

Переполненная эмоциями, негодуя и радуясь одновременно, я натянула свитер, надела на голову кепку и вышла на улицу. Солнце еще висело над холмами достаточно высоко, и в моем распоряжении оставалась пара часов для прогулки при дневном свете. После долгой и темной зимы поворот к лету уже казался очевидным и необратимым. Я двинулась вниз по главной улице.

Пешеходный поток меня удивил. Когда я только начала летать в Англию – в основном, по работе – найти хоть какие-то открытые заведения в воскресенья и после пяти вечера в будние дни было невозможно. А здесь магазины работали немногие, а вот кафе и рестораны – практически все. Я притормаживала около каждого, чтобы прочитать меню и заглянуть внутрь. Поначалу я хотела лишь прогуляться. «Может быть, поужинать заодно?» – заколебалась я. Но «Кориандр» оказался закрытым; столы белели свежими скатертями, уже приготовленные к новой смене. А табличка в окне оповестила меня, что ресторан не работает по воскресеньям и понедельникам.

Пройдя дальше, я обогнула церковь и поискала глазами тропку, что, по словам Самира, должна была привести меня к Розмеру. Довольно быстро я увидела ее. Тропинка вилась по полю, мимо маленького пруда, а потом вдоль шеренги высоких кустов, которые я приняла за рододендроны. Я направила по ней свои шаги. Пересекла ручей по крошечному старинному мостику и остановилась полюбоваться на густые заросли. Ответвлявшаяся от тропинки узкая стежка привела меня к верхней части деревни. Замерев, я оглянулась в недоумении: как же я проскочила нужный поворот? Но оказалось иное: я просто-напросто пошла в другом направлении. Розмер виднелся вдали – безмолвный, величественный, прекрасный. Все бреши, трещины и изъяны с такого расстояния были невидны.

На мгновение я представила себе, как могла выглядеть усадьба, когда в чистые окна струился солнечный свет, коридоры и лестницы оглашал топот бегущих вниз или вверх ног, а в комнатах звенели голоса людей.

Я все же поднялась на вершину холма и оказалась на уже поросшей травкой поляне, с которой открывался вид на лес и небольшое озеро. Не оно ли дало название поместью? «mere» ведь значило на староанглийском «озеро, болото, топь». А еще моим глазам предстала вся деревня – в своей причудливой хаотичности, с дорогами, стекавшимися к центральной площади со всех сторон. Когда-то они, наверное, были грунтовыми просеками, проторенными телегами сельчан и копытами животных.

При мысли об этом ощущение истории и бесконечного времени снова захлестнуло меня. Сейчас я стояла на этом холме. А сколько людей стояло тут до меня? И сколько еще будет останавливаться здесь после меня?

У меня даже дух захватило! Я почувствовала себя такой маленькой, пылинкой в человеческой истории. И в то же время я испытала странное умиротворение. Моя жизнь имела значение, хоть и была короткой вспышкой в вечности.

Немного вспотевшая, но заметно взбодренная свежим воздухом и прогулкой, ставшей отличной тренировкой для ног, я спустилась с холма вниз и пошагала по узкой улочке. В глаза бросилась беспорядочная застройка. Старые, уже ветшавшие сельские домики с соломенными крышами соседствовали с трехэтажным особняком в викторианском стиле, а рядом с ним стояли современная, «практичная» коробка из пятидесятых годов и пара типовых коттеджей. Но независимо от стиля построек, все палисадники пестрели буйством весенних красок – яркими тюльпанами любых сортов и видов, пастельными россыпями гиацинтов, живописными кизилами и свидинами. Какая-то женщина, наклонившись и выдергивая сорняки, напевала песенку, не обращая внимания на то, что ее голос из-за сбитого дыхания, то и дело прерывался.

«А что могло бы цвести в садах Розмера? – задумалась я, абсолютно не сведущая в садоводстве. – А ну, как мне не понравится копаться в земле и сражаться с сорняками?» Мама была одержима цветами, но из этого не вытекало, что ее страсть передалась мне.

Из-за угла коттеджа вышел мужчина с тачкой, полной рассады. Я не сразу выделила его из общей картины. А лишь когда он вскинул на меня глаза, и его лицо осветилось неподдельной радостью:

– Оливия! Вы пришли повидаться со мной?

Это был Самир – в заляпанных грязью джинсах, в садовых перчатках на своих большущих руках и с волосами, пуще обычного выбившимися из-под контроля.

– Нет… То есть, я могла бы… Но я просто гуляла, – замолкла я, любуясь палисадником, расцвеченным тюльпанами, нарциссами и гиацинтами, которые росли и в других садах, но почему-то именно здесь были самыми пышными и эффектными. А еще – какими-то стелющимися растениями с нежными зелеными листочками и яркими трубчатыми цветками. – Это ваш цветник?

– Да, – уперев руки в бедра, Самир покосился назад через плечо. – Должен признаться, что не я это сажал, но я поклялся ухаживать за ним в соответствии с условиями аренды. Красиво, правда?

Я кивнула:

– Повезло вам.

– Хотите чаю? Или кофе? – склонил голову к двери Самир. На его подбородке вокруг бороды небритой щетиной наметились баки, а грациозный изгиб шеи вызвал у меня в груди странный трепет. Мне захотелось посмотреть, как он жил. Посидеть рядом с ним.

– Да, – ответила я и позволила себе зайти в калитку. Слегка взволнованная, я указала на цветы у забора: – Как они называются?

– Примулы.

– Очень веселые.

– Они такие, – усмехнулся Самир. – А тюльпаны довольно кичливые. Мнят себя лучше остальных цветов.

– Но они действительно очень нарядные. Я словно свернула с дороги на аллею Тюльпанов.

– Садоводство в этих краях – соревновательный спорт.

– Да, я уже это поняла. Джокаста предупредила, что мне придется освоить технику выращивания плодовых и цветочных культур.

– Значит, вы ей позвонили?

– Да. Мы встретились во вторник, и она заверила меня, что хочет снять программу об усадьбе.

– Это же здорово! – Самир тряхнул головой, чтобы смахнуть с лица кудри, потом стянул с рук перчатки и бросил их в тачку. – Заходите!

Он придержал дверь, и я проскользнула мимо парня в дом, призывая себя не терять головы. Внутри солнечный свет, проникавший в широкое панорамное окно, заливал комнату, показавшуюся мне одновременно очень «мужской» и очень уютной. Под окном стоял диван, обтянутый тканью, похожей на твид; с подлокотников свисало яркое, цветастое покрывало. Все полки были заставлены книгами. Стопки томов грудились также на стульях и вдоль стены. Огромный сиамский кот, нежившийся в лужице солнца, приподнял голову при нашем появлении и приветственно мяукнул.

– Какой милый! – растрогалась я и, протянув руку, погладила его по кремовой спинке с рыжевато-коричневыми полосками.

Самир, наклонившись, почесал коту брюшко.

– Это Билли. Он как тряпичная кукла. Мое единственное ценное приобретение от брака.

– Брака? – в ушах немного зашумело. – Вы выглядите слишком молодым для человека, уже успевшего жениться и развестись.

– Брак оказался несчастливым, – пожал плечами Самир. – Но я, на самом деле, не такой молодой, – его длинные пальцы подтолкнули подбородок кота вверх. – И мне сказали, что я стар душой.

– Вы? – я все ласкала кота, ощущая под ладонью тихое, довольное урчанье. – А я иногда чувствую себя белой вороной.

Самир покачал головой:

– Нет, вы – птица редкая. Ясноглазая и прозорливая.

– Ха! Спасибо…

Воздух между нами снова заискрил; по коже словно пробежал электрический заряд. Мне захотелось посмотреть на его губы.

Но вместо этого я отвела взгляд на книги.

– Вы, похоже, большой чтец, – «Что я несу?» – Извините, глупость ляпнула. Язык мой – враг мой: прежде ума говорит.

Самир тихо рассмеялся:

– Все нормально. Проходите на кухню. Будем пить чай. Он поможет.

«Чем? – озадачилась я. – Вернет мне достоинство? Или благоразумие?»

Кухонька была крошеной, но распахнутая дверь выходила в задний сад, и Самир жестом указал на него:

– Полюбуйтесь пока, а я поставлю чайник.

– Хорошо, – я поспешила выйти в сад, чтобы снова не выставить себя идиоткой. И, выйдя на воздух, поспешила сделать глубокий вдох. Нос уловил ароматную прохладу, повеявшую от едва зеленоватых теней. Задний сад оказался таким же красивым, как и палисадник. Гармония присутствовала во всем – и в композициях растений, и в их подборе по высоте. В дальнем углу стояла небольшая теплица, а за забором холм круто уходил вниз, открывая вид на поля с одной стороны и причудливую мозаику из крыш, крытых одинаковой красно-коричневой черепицей, с другой.

Как только я уселась за маленький стол, кот медленно подкрался ко мне и мяукнул. Я похлопала по коленке:

– Залезай, я не против.

Тушка весом в пятнадцать фунтов тут же запрыгнула и распласталась у меня на коленях.

– Спасибо тебе, – тихо поблагодарила я кота, поглаживая мягкую пушистую шерстку на брюшке. – Мне сегодня так необходима чья-то бескорыстная любовь, – Билли щелкнул по моей руке хвостом. – Все-то у меня пошло кувырком, а поговорить не с кем. Ни мамы, ни собаки у меня больше нет. И я чувствую себя немного растерянной. Не знаю, как дальше жить…

Кот замурлыкал, повернул голову и посмотрел на меня – прищурив голубые глаза (мне кто-то говорил, что это признак доверия).

– Ты такой душка, правда?

Билли моргнул, и я подмигнула ему в ответ – похоже, коту тоже хотелось любви. И мне стало легче. На дереве поблизости защебетала какая-то птаха, вдали зашумела косилка. Над рядком неизвестных мне белых цветочков закружилась пчела, и я, еще раз погладив кота, позволила себе испустить долго сдерживаемый вздох.

– Он всегда так действует на людей, – сказал Самир, поставив на столик поднос с заварочным чайником, чашками и блюдечком с печеньем. – К сожалению, мне больше нечем вас угостить. Ко мне не часто захаживают гости.

– Мне очень нравится английское печенье.

Лицо Самира осветила улыбка; он налил чай в чашки:

– А что, в Америке печенья разве нет?

– Такого нет.

– Что значит «такого»? – хмыкнул парень.

– В рецептуре английских бисквитов идеально соблюдены пропорции. Умеренность и сдержанность во всем.

– Это присуще всем англичанам, – еще шире улыбнулся Самир. – Сахар? Молоко?

– И то, и другое, пожалуйста.

Самир добавил в мой чай сахар и молоко, размешал и поставил чашку у моей правой руки. А потом передал мне на бумажной салфетке пару печений:

– Не будем беспокоить Билли, да?

– Конечно, не будем, – снова заскользила я рукой по нежной шерстке, находя в этом движении успокоение. Мне опять задышалось легко. Моя жизнь была чересчур ненормальной последние месяцы. – Сколько ему лет?

– Сказать по правде, не знаю. Он однажды заявился в задний сад – как к себе домой. Да так и остался.

– А кто-то, быть может, по нему скучает!

– Я пытался разыскать хозяина, объездил всех местных ветеринаров и кошачьи приюты. Но так никого и не нашел.

– Значит, этот кот был сужен вам, – подняла я глаза на Самира.

Парень кивнул – с легкой грустинкой. И я подумала: «Он появился мне помочь перенести разрыв». Самир потрепал Билли за ухом, и кот тихо, довольно мяукнул.

– А у вас есть домашние питомцы?

– Была. Собака… Она умерла несколько месяцев назад.

Самир не отвернулся, как частенько поступают люди, когда ты признаешься им в своих невзгодах и горестях. А продолжая глядеть мне прямо в глаза, сказал:

– Значит, вы всего за несколько месяцев сломали ногу, потеряли собаку, похоронили мать и унаследовали титул, о котором даже не подозревали?

Мои брови взметнулись вверх:

– В вашем изложении звучит ужасно. Как будто я пережила то, что человеку не по силам вынести.

– Но так оно и есть.

– С ногой и собакой все случилось в одну ночь, – я отпила еще глоток чая; мне показалось, что он придал мне крепости духа. – Стрела была старой, под шестнадцать лет. Но все произошло неожиданно – она просто начала задыхаться. Я повезла ее в ветеринарную лечебницу, но спасти Стрелу не удалось, – я прокашлялась. – В ту ночь шел сильный дождь, а я была не в себе, когда поехала домой. И разбила машину, – в ушах снова зазвенело бившееся стекло, перед глазами замелькали проблесковые огни мигалок и встревоженное лицо врача, осматривавшей меня. – Все случилось в один миг, но я сломала правую голень, повредила легкое и провела в больнице девять дней.

– Оливия! – наклонившись вперед, Самир сжал рукой мое предплечье – почти что повторив жест сестры, которым та меня уже однажды успокаивала. – Может, вам добавить в чай бренди?

Я рассмеялась:

– Билли и бисквиты утешают лучше…

Я отвернулась от доброты его взгляда, ощутив и смущение из-за того, что раскрылась Самиру, и странное успокоение. Как будто поделившись с ним, я облегчила – пусть и ненамного – то тяжкое и тягостное бремя ужаса, что надо мной довлело.

Когда молчание затянулось, я виновато посмотрела на парня:

– Простите… Наверное, я чересчур вас нагрузила…

Самир расслабил руку, но уже через секунду его пальцы обхватили мое запястье:

– Вовсе нет. Я просто искал верные слова. Чтобы они не показались вам дежурными. Мне, правда, очень жаль, что вам все это пришлось пережить.

Река эмоций, клокотавшая в моей груди, уже готова была выплеснуться наружу слезами, и я поспешила кивнуть:

– Спасибо.

Словно прочувствовав мое состояние, Самир выпрямился:

– Хотите посмотреть мои книги?

– Да.

– Я всегда любил читать, а, вернувшись в деревню, я целый год ничего не делал. Только читал. За что бы я тогда ни брался, мне ничего не удавалось. И с людьми я общаться не мог. В итоге я арендовал у маминого приятеля этот коттедж, мы с Билли изолировались от мира. И я погрузился в чтение.

– Этим закончился ваш брак?

Самир кивнул, скривив лицо в кислой мине:

– Она – архитектор в Лондоне. И хотела, чтобы я стал тем, кем быть не мог, – вздохнул парень.

Мне захотелось засыпать его вопросами, но я вовремя осознала: в такой тихий вечер это было бы неуместно. И в ожидании принялась грызть печенье. Смахнув с лица кудри, Самир задержал руки на голове. Словно окунулся мысленно в недавнее прошлое.

– Наш брак продлился недолго. Всего два года.

– Ох, простите, – приложила я руку к сердцу.

– Мне не следовало жениться. Я понимал, что у нас ничего не получится. Но… – вздохнув опять, парень выгнул уголок рта: – Она стояла на своем, а я не пожелал сдаваться. Семейная жизнь обернулась скоротечной драмой, – покачал головою Самир.

Мне вспомнилась песня Тейлор Свифт, и я пропела строчку:

– Я клянусь привнести в нашу жизнь много драмы…

– Да-да, – рассмеялся Самир.

– Пави мне сказала, что вы оба учились в Лондоне. Вы бросили учебу, чтобы стать кровельщиком?

– Нет. В университете я изучал литературу. Получил диплом преподавателя, – Самир подобрал с блюдца отломившийся кусочек печенья. – А потом заделался писателем.

– Правда? А что вы писали?

– Романы. Но вы их не читали, я уверен. Они остались незамеченными в литературных кругах.

– Подождите. Вы написали романы? И не один?

Я заметила, как напряглись его плечи.

– Нет, не один. Целых три. Но все, кроме первого, потерпели полный провал. А я усвоил урок.

С минуту я переваривала услышанное – как сладкий, долгоиграющий леденец. Признание Самира объяснило мне многое в его характере и поведении – его внимание к деталям и мелочам, хорошую память, энциклопедические познания об усадьбе, деревне, данной местности и стране. Его интеллект и сообразительность.

– Хм-м, – глотнув чаю, выдохнула я; кот спрыгнул вниз, и я уселась поудобнее. – Не могу в это поверить!

– Во что?

– В то, что вы усвоили урок, а под ним вы, вероятно, подразумевали полный отказ от писательства. Неужели вы сдались? Почему? Книги терпят неудачу по множеству причин, не зависящих от автора. И вы тоже это знаете, – я выдержала паузу. – Вы писали не те книги?

Самир вздернул вверх густую бровь – совсем как отец:

– Не знаю… Когда я оглядываюсь назад, мне все кажется каким-то временным помешательством – эти вечеринки и литературные кружки, студенты и сочинительство. Именно тогда я познакомился с Тапаси, на вечере, посвященном выходу в свет первой книги, – Самир потряс головой и повторил: – Помешательство.

– Поверьте: мне знакомо это чувство, – горько усмехнулась я и, подавшись вперед, водрузила на стол локти: – Я сегодня порвала со своим бойфрендом.

– Сегодня… – эхом отозвался Самир, потупив глаза.

– Да. Вот почему я отправилась на прогулку. Мы были вместе восемь лет. Восемь…

– Вы в порядке?

– Это давно пора было сделать, – покачала я головой. – Когда мне потребовалось отвезти Стрелу к ветеринару, потому что она начала задыхаться, Грант не счел нужным поехать со мной. Ему, видите ли, не до того было! Он писал свою чертову картину… – осекшись, я покосилась на Самира: – Ой, простите.

– Я уже это слышал, – слабо улыбнулся он.

Мой гнев – раскаленный и текучий, как магма, месяцами клокотавший где-то в глубине моего тела, – прорвался фонтаном наружу:

– Когда я лежала в отделении интенсивной терапии, он заглядывал ко мне раз в день, и то на пять минут. И даже не подумал подготовить квартиру к моей выписке. Ему было без разницы, как я справляюсь – в гипсе и на костылях. И мне пришлось переехать к маме. Как оказалось – к лучшему. Потому что я была при ней до последнего ее вздоха. И все же я не понимаю, почему… – я посмотрела на Самира: не надоели ли ему мои излияния? Но он все так же внимательно слушал. – Почему я не рассталась с ним тогда? Как могла не замечать его подлой натуры? Он урод. Большой жирный урод…