Искусство наследования секретов О'Нил Барбара

Завернувшись в уютный купальный халат, я открыла свой ноутбук. И забила в поисковике «Примадонна Реставрации».

Гугл выдал сотни сносок. Все они касались темноволосой женщины лет пятидесяти, по имени Джокста Эдвардс. Она была высокой, с прямым и открытым взглядом; живое, привлекательное лицо лучилось энергией, к которой примешивалась толика капризной эксцентричности. Похоже, она умела решать дела и добиваться цели и, вместе с тем, всегда была не прочь похохотать до колик в животе. Я просмотрела сайты, несколько выпусков ее шоу и блоги. Энтузиазм Джокасты и ее увлеченность делом – спасением старинных домов в Англии – был ощутим. Она также привлекала группу специалистов по архитектуре, истории искусства, садово-ландшафтному дизайну и реставраторов. И это могло сослужить мне огромную пользу.

После всего, что я успела наслушаться о непомерных затратах на восстановление старых домов и о том, каким обременительным, если не разорительным имуществом они порой оказываются для владельцев, Джокаста предлагала целый спектр вариантов и возможностей.

Идея обратиться к ней за помощью была не так плоха! И сделать это мне ничто не мешало. Кликнув по ссылке «Контакты» на странице ее шоу на Би-Би-Си, я начала придумывать текст обращения.

«Меня зовут Оливия», – напечатала я и тут же стерла.

«Я – леди Оливия Шоу, новая графиня Розмерская. Совсем недавно я узнала о наследстве, включающем полуразрушенный елизаветинский особняк. Я не уверена, что его можно спасти, но…».

Внезапно я осознала, что мною двигало.

Подспудно я чувствовала, что подведу свой род, предам память о тех женщинах, что до меня владели Розмером, если хотя бы не попытаюсь его спасти. И почему я до сих пор не отождествляла себя с ним?

«Как Вам, возможно, известно, усадьба пустовала с конца семидесятых годов, когда ее покинули все члены семьи. Моя мать уехала в Сан-Франциско, где родила и вырастила меня, не обмолвившись ни словом о своем прошлом. Следы ее брата, по-видимому, потерялись. И совершенно не ясно, когда умерла моя бабушка. Среди местных жителей бытует верование, будто она прокляла Розмер, потому что не желала жить в Англии, но была вынуждена переехать сюда из Индии, когда получила поместье в наследство.

Я сама родилась в Калифорнии. По профессии – кулинарный критик, автор статей и эссе. И совершенно не имею опыта в той сфере, которой занимаетесь Вы. Но история поместья Розмер длинная и легендарная, переплетенная с жизнями и судьбами женщин, которые им владели. Я нахожу ее загадочной и захватывающей. Надеюсь, что и Вам она покажется такой. Буду рада нашей встрече и общению, если Вы сочтете ее стоящей Вашего шоу. Мой телефон: (01632) 961796. Вы также можете связаться со мной по этому эмейлу.

С уважением, Оливия Шоу, графиня Розмерская»

Я щелкнула «Отправить». И – словно мне в награду – в ящике электронной почты тут же высветилось письмо от издателя:

«Дражайшая Оливия!

Вы унаследовали поместье? Неужели вы еще в нас нуждаетесь?

Мне понравились обе Ваши статьи, как и идея о создании цикла эссе об английской пище и способах ее приготовления. Я готов обсудить эссе, посвященное английской кухне, но хотел бы привлечь еще Линдси. Давайте переговорим в начале следующей недели. В среду, например? Сообщите, в какое время мне удобнее Вам позвонить.

Дэвид»

Моей реакцией на это послание было безусловное облегчение. Если бы мне удалось убедить Дэвида в целесообразности британского цикла, я смогла бы выторговать для себя столь нужное сейчас время. Линдси, исполнявшая в мое отсутствие обязанности ответственного редактора, скорее всего, молила всех чертей, чтобы я не возвращалась как можно дольше. Так что помех с ее стороны ожидать не стоило. Открыв блокнот на чистой страничке, я записала несколько новых идей – о девушке с пирожными, овцеводстве и производстве ягнятины и, возможно, крафтовом пиве. Вспомнив о предстоящем ужине в ресторане Пави, я добавила: «Индийская кухня в Британии»? Потом отправила Дэвиду ответное письмо с указанием временных интервалов, в которые мы могли бы пообщаться с ним по Скайпу, и, довольная, откинулась на спинку кресла, предоставив горшочкам с идеями медленно «томиться» на задних конфорках своего воображения.

Лежавший на столе мобильник разразился простейшим позывным: дзынь-дзынь, дзынь-дзынь (я еще не успела установить мелодию). Сердце заколотилось: «А вдруг это Самир?» Кто еще мог позвонить мне на этот номер?

Но на экране высветился неизвестный мне телефон.

– Алло?

– Здравствуйте, леди Шоу, – произнес нараспев бодрый британский голос. – Это Джокаста Эдвардс. Вы посылали мне электронное сообщение о поместье Розмер?

Я резко выпрямилась:

– Да! Здравствуйте.

– Ах, моя дорогая! Я полюбила эту усадьбу еще девочкой. Я выросла на окраине деревни Хорндон на Холме. И в детстве часто хаживала на празднества и пикники, которые устраивались в поместье. Именно Розмер привил мне любовь к старинным домам и усадьбам. Это просто трагедия. Что с ним случилось!

– Значит ли это, что вы заинтересованы?

– Разумеется! Я могла бы приехать из Лондона во вторник, если вам это подходит.

– Здорово! Конечно, подходит! Только должна вас предупредить, что пока не располагаю ни полной информацией, ни реальными цифрами. Я жду отчета от поверенного.

– Не беда. На данном этапе это не так важно. Мы могли бы встретиться… ну, скажем, в час, во вторник, прямо в доме?

Я рассмеялась:

– Да! Это было бы прекрасно!

– Вы в курсе, что мы не оплачиваем работы по ремонту и реконструкции? Мы только подбираем специалистов и иногда помогаем найти лиц, способных оказать вспомоществование.

– Чудесно. Это то, что мне нужно.

– Мое шоу показывают в Америке?

– Нет, насколько мне известно. Кое-кто здесь посоветовал мне к вам обратиться.

– Гм-м. Интересно. Ладно, дорогая. Увидимся через несколько дней.

– Хорошо. До свиданья!

– Пока-пока!

С минуту я просидела с мобильником на коленях, в очередной раз пораженная тем, как стремительно развивались события. «Может, написать смс-ку Самиру и рассказать ему? Я вспомнила холодную натянутость в его машине под конец нашей поездки и свою собственную неловкость.

«Нет. Пожалуй, не стоит. Лучше все оставить, как есть».

Я встала и потянулась, пытаясь решить, где поужинать. Опять остаться в гостинице и обойтись едой из паба? Мой желудок сразу воспротивился. Я не привыкла есть тяжелую пищу каждый день. Похоже, пришло время узнать, что еще готова предложить эта деревня.

Одеваясь, я перехватила взгляд бабушки, взиравшей на меня с фотографии на столе. И внезапно меня обуяло негодование. Как могла мама смотреть на меня, как две капли воды походившую на ее собственную мать, и ничего не говорить мне об этом? Любила ли она свою мать? В раздумьях я натянула свитер через голову. Казалось ли ей мое сходство с бабулей благословением, или маме оно было ненавистно?

Неужели для нее поделиться со мной тайной было смерти подобно? Ведь мама не могла не понимать, в какой ситуации я окажусь, когда она умрет.

А, может быть, она, и правда, этого не сознавала? Может, думала, что в наследство вступит кто-то другой, или все поместье отойдет властям?

Нога почти перестала болеть, но долго проходить на каблуках я не смогла бы. Мощеные булыжником улочки были мокрыми после прошедшего дождя. В лужицах отражались огни витрин и свет, горевший в квартирах над ними. В одном окне я заметила женщину, мывшую посуду. И мне отчаянно захотелось оказаться на ее месте – самой приготовить и накрыть себе ужин. Как же давно я не жила нормальной жизнью! Сколько еще времени должно было пройти прежде, чем я смогла бы вернуться к прежнему, привычному ритму – ходить без трости, собирать материал, писать и редактировать, готовить и есть. Я скучала по той жизни, но пока возвращение к ней представлялось нескорым.

«Но, возможно, у меня теперь получится воссоздать хоть какое-то подобие нормальности? После беседы с Джокастой во вторник будет ясно: подыскивать ли мне квартиру на пару месяцев или и дальше оставаться в гостинице», – утешила себя я.

Несколько ресторанов еще работали. Из любопытства я заглядывала в каждый. И с удивлением обнаруживала в них довольно фешенебельную публику, если судить по опрятным брюкам и модным стрижкам. Должно быть, эти люди съезжались из тех новых жилых микрорайонов, о которых мне рассказывал Питер. И большинство ресторанов выросли в деревне на потребу этому контингенту. «Надо будет выяснить», – сделала я в памяти зарубку. Жилые массивы под стать спальным районам города – это было мне знакомо. А вот их отличия от американских пригородов могли стать темой интересной статьи.

В раздумьях я даже не заметила, как подошла к ресторанчику Пави. Название «Кориандр» было выписано золотыми буквами на зеркальном стекле окна. Свет внутри был вкрадчиво приглушенный. Стоявшие на столах свечи в латунных подсвечниках отбрасывали на белые скатерти геометрические узоры. «Павлиний» мотив обыгрывался бирюзовыми штрихами – деревянными салфетницами, окрашенными в бирюзовый цвет, зеленовато-голубыми платочками в жилетных кармашках работников. Официанты были в черных брюках и жилетах поверх белых рубашек. Классика.

Мне вдруг расхотелось ждать вторника. Аромат, разносящийся из ресторанчика, был несказанно аппетитным.

Но что поделать – приходилось ждать. Ужина с Пави. Приема у графа. И того момента, когда моя жизнь снова сдвинулась бы с мертвой точки.

И вместо «Кориандра» я выбрала бистро во французском стиле, тихое и уютное. Официант уговорил меня отведать тушеного кролика, который оказался невообразимо нежным, а подливка к нему – такой сбалансированной текстуры, что я поспешила вытащить из сумки блокнот и записать угаданные ингредиенты. Тимьян, розмарин, морковь и петрушка. Грибы, горчица и лук-шалот.

Божественно! Столь идеальное блюдо быстро избавило меня от ощущения одиночества, и, неспешно опустошая второй бокал вина, я извлекла из сумки альбом, купленный в Летчуэрте. Мой столик стоял в темном углу у окна, и я зарисовала предметы сервировки, бокал, ингредиенты моего блюда, а потом переключила внимание на местных жителей, гуляющих по площади и мостовым под звездами, блиставшими над округлыми холмами окрест. Пара юных влюбленных обнималась у древнего каменного «масляного креста» в центре площади. Их фигуры высвечивал фонарь, и на расстоянии они могли сойти за героев любого времени – и периода Реставрации Стюартов, когда Карл II вернул моим предкам земли и дом; и Викторианской эпохи, и даже военных сороковых, когда бомбы практически уничтожили это небольшое островное государство.

Люди жили и умирали в этой маленькой деревушке на протяжении многих сотен лет. И я внезапно окунулась в прошлое, поколение за поколением промелькнули перед глазами. И рука быстро заводила карандашом по бумаге, воссоздавая силуэты людей в разных нарядах, сообразно моде своего времени, двигавшихся вокруг и сквозь друг друга, ступавших по тем же улочкам и дорожкам. Тихую площадь вдруг наводнили их призраки, со своими историями и семейными преданиями. И я почувствовала странное умиротворение, словно и моя судьба была связана с их планидами какими-то тайными, мистическими узами.

Жизнь мне судила очутиться в этой деревне. И, наверное, лучшее, что я могла сделать, – это просто подождать, когда она мне явит, для чего.

Ранним утром во вторник, взяв с собой альбом с карандашами, я поднялась на холм к церкви. Утро, наконец, выдалось сухое и ясное. Косые лучи желтого светила, поднимавшегося на востоке, искрились над полями и покрывали глянцем траву на волнистой гряде. Поместье Розмер оставалось в тени, но я зарисовала его тоже. Линии получались дрожащими и прерывистыми, но рисование внушило мне то же спокойствие, что и всегда. Мне никогда не удавалось расслабиться и обрести душевное равновесие путем медитации в сидячей позе. А вот приготовление пищи, ходьба и работа над эскизами или этюдами приносили мне то самое ощущение, которое описывали люди, практиковавшие медитацию – чувство отрешенности, сосредоточенности на текущем моменте, безучастности ко всем назойливым, безумным голосам, наперебой пытающимся завладеть твоим вниманием.

Ночью мне по электронной почте пришло письмо от Нэнси. Ей поступило с десяток заявок на воскресный осмотр дома, и теперь нам нужно было только выбрать лучшее – по предлагаемой сумме. Просто поразительно, как много людей изъявили желание выложить за этот небольшой участок земли кругленькую сумму. А она превысила предсказанные Нэнси 3,5 миллиона долларов на триста тысяч! И даже после уплаты всех пошлин и налогов это был серьезный куш.

Сидя на низкой старинной стене и зарисовывая кладбище, я невольно поддалась противоречивым эмоциям, которые всколыхнула во мне потенциальная продажа дома. Мне никогда уже не удалось бы посидеть на маминой кухне. Но зато на моем банковском счету появилась бы нехилая сумма. И эти средства можно было вложить в Розмер, реши я его восстанавливать. Или в новую недвижимость в Сан-Франциско. Да во что угодно, на самом деле!

Единственное, что меня не привлекало – это покупка квартиры в Сан-Франциско вместе с Грантом. Год или два назад такой шанс показался бы мне лучшим подарком Вселенной. Мы были счастливы.

Но на поверку оказалось, что не были.

На обратном пути в гостиницу, я заглянула в офис Хавера.

– Доброе утро! – поприветствовала меня та же самая секретарша. – Я как раз собиралась вам позвонить. Сообщить, что все готово. Вот, – передала она мне очень пухлый конверт. – Там все, что вы просили. Если у вас возникнут вопросы и потребуется что-то уточнить, просто позвоните нам.

Миссис Уэллс сцепила на столе руки, и я поняла, что она была намного старше Хавера.

– Благодарю вас, – сказала я, не открывая пакет. – Скажите, вы работали секретаршей и у предыдущего мистера Хавера?

– Да, почти сорок лет.

– Значит, вы здесь были, когда все покинули Розмер. Или что там с ними произошло. Верно?

– Все это очень прискорбно, леди Шоу.

– Гм-м. Мне просто хочется все разложить по полочкам в голове. Моя бабушка умерла, так?

– Да. Это случилось в 1973-ем году, – миссис Уэллс, нахмурившись, запнулась: – Или в 74-ом.

Я родилась в 1978-ом, в Сан-Франциско; а маме нужно было время, чтобы эмигрировать, найти мужа, зачать и выносить меня.

– А кто стал графом после смерти Виолетты?

– Ее сын, конечно же. Роджер Шоу был четырнадцатым графом Розмерским.

– Это брат матери. Мой дядя.

– Да.

У секретарши зазвонил телефон: дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь! И, подняв палец вверх, она призвала меня к молчанию.

Дождавшись, когда она переговорит с позвонившим и положит трубку на рычаг, я задала следующий вопрос:

– Куда уехал Роджер Шоу?

– В Индию, насколько мне известно… мы именно туда переводили деньги. Но теперь и он исчез.

– Исчез?

– Никто не снимает деньги с его счета довольно долго.

– Индия… А почему он уехал именно туда?

– Откуда мне знать? Он там родился, а некоторые люди… ну, они не в состоянии привыкнуть…

– Что вы имеете в виду?

Телефон снова зазвонил.

– Прошу прощения, леди Шоу, – сказала миссис Уэллс. – Но телефон все время звонит. Почему бы вам не прочитать эти материалы, а потом мы могли бы продолжить беседу, – и, не дав мне шанса ответить, секретарша сняла трубку.

Отвергнутая, я направилась к выходу.

Вернувшись в гостиничный номер, я обнаружила на своей аккуратно заправленной кровати посылку. В коробке оказалась целая стопка маминых альбомов. К посылке прилагалась записка от ее менеджера, Мадлен Рид:

«Таких коробок много. Я попыталась найти, по вашей просьбе, самые ранние работы Каролины, но рисунки не датированы. Я судила по стилю и проработанности изображений. Те, что я отобрала и посылаю Вам, выдают еще не умудренную опытом руку молодого художника. Но они все равно очень ценные. Уточните, что вам нужно. С уважением, Мадлен».

Альбомы были разного размера и форм. Тот, что лежал сверху, был квадратным, десять на десять дюймов. Я отвернула коричневую картонную обложку и увидела маму в линиях птицы, нарисованной черным карандашом. С распростертыми крыльями, она словно готовилась слететь со страницы. Да, Мадлен была права. В этом рисунке не было той утонченности и своеобразия, что отличали поздние мамины работы. Но в нем все равно сквозила уверенность – и в формах крыльев, и в изогнутой линии клюва, и в наклоне головы.

Это, несомненно, была рука мамы. «Интересно, сколько ей было лет, когда она его нарисовала?» – подумала я, представив, как она сидит в лесу, прислонившись спиной к стволу дерева, и делает набросок. Мне захотелось перенестись в прошлое, поглядеть на нее… всего минуточку. Эх, если бы я могла путешествовать во времени!

Что бы мне сказала мама сейчас? Кому мне доверять, а кому не верить? Как мне поступить?

Несмотря на увлеченность рисованием, мама была очень практичной женщиной. И в эту минуту она, без сомненья, сказала бы мне: «Перестань оглядываться назад, займись лучше бумагами Хавера!» Хотя, скорее всего, их подготовила миссис Уэллс.

Я так и сделала. Будучи особой, не больно искушенной в банковском деле, я, тем не менее, сумела разобраться в цифрах, интересовавших меня в тот момент больше всего – в прибыли и доходах от ренты. И они оказались весьма солидными. Мне требовались советники. Много помощников и консультантов. И моей задачей было возглавить предприятие.

Это было пугающе. Но не невозможно.

С внезапно накатившей на меня самонадеянностью я открыла ноутбук и начала составлять списки. Вещей, которые мне нужно было понять. Вопросов, по которым следовало проконсультироваться. Своих преимуществ. И слабых мест.

Это было только начало.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Встреча с «Примадонной Реставрации» была назначена на час пополудни. Я решила воспользоваться случаем и прогуляться от церкви к поместью. Дорожка петляла по лесу, среди рослых деревьев с густыми, раскидистыми кронами. В воздухе витал запах листьев, земли и влажной прохлады. Крошечные цветы – по-моему, пролески – усеивали прогалины, на которое падало солнце. Птицы щебетали и перекликались на все лады. Такого многоголосого концерта пернатых мне еще слышать не доводилось. Голубые сойки резко взмывали ввысь, оповещая лесных обитателей о моем присутствии, голуби мило ворковали, а несколько незнакомых мне птах насвистывали свои песенки, потом на время замолкали и снова заходились свистом.

«Почему мама изображала этот лес на свой лад – с пронзительными, злобными глазами, выглядывавшими из-за каждого поворота?» – закрался голову вопрос. Ведь как я ни силилась, но никакой угрозы не ощущала.

Дорожка привела меня к двери кухни, что я – памятуя о том, что сельчане приходили в свое время в усадьбу – сочла вполне логичным. Я обошла кухню, и, не обнаружив Джокасты, обратила взор на сады. Погода установилась прекрасная – безветренная и теплая. На небе не было ни облачка, и вид, открывавшийся с вершины холма, заставил меня онеметь от восхищения. Поля уже переливались зеленой муравой. Хаотично рассеянные коттеджи с соломенными кровлями походили на затейливые грибы под желтыми шляпками. Я направилась по краю террасированной зоны садов к руинам аббатства, которое еще не видела. Едва я обогнула угол изгороди, аббатство сразу предстало моим глазам – серое и какое-то печальное. Большая его часть действительно лежала в руинах; устояли лишь задняя стена, да часть южной. Они мрачно чернели пустыми глазницами окон, витражные стекла которых пошли на отделку усадьбы. Обрушившуюся северную стену притеняла сосновая роща.

На ухоженной делянке трудилось несколько человек. «Должно быть, это и есть тот самый Аптекарский огород, который заложили монахи», – догадалась я. И, подойдя поближе, поприветствовала людей:

– Здравствуйте!

Полная женщина, благоразумно надевшая для полевых работ слаксы и большую, садовую шляпу, призванную защитить от солнца ее светлую кожу, резко выпрямилась. Но не сказала ни слова, а застыла с лопаткой в руке. Остальные вскинули глаза, однако работать не прекратили.

То, как женщина молчаливо, но придирчиво рассматривала мою персону, слегка деморализовало меня. Она явно знала, кто я такая. Вопреки словам Самира о том, что лекарственные растения выращивали ведьмы, Ребекка заверила меня, что это вотчина местных жителей. К тому времени, как я приблизилась к самшитовой границе, женщина так и не заговорила.

– Здравствуйте! – повторила я, уже более нетерпеливо. – Вы, должно быть, из клуба садоводов Сент-Айвз-Кросса, верно? А я – Оливия Шоу.

Мои слова повисли в воздухе. Не зная, что сказать дальше, я кинула через плечо взгляд на усадьбу:

– Похоже, я унаследовала этот дом.

– Да, да, – пробормотала женщина и, стряхнув с перчаток грязь, запрокинула назад голову – чтобы еще тщательнее изучить меня из-под полей своей шляпы. Очки, угнездившиеся на ее переносице, сверкнули: – Да, мы о вас слышали. Я – Гортензия Стоунбридж, председатель клуба садоводов.

– Ах, вот как! – Та самая, грозная Гортензия! У нее был такой серьезный, деловитый вид, какой напускают на себя многие англичанки в определенном возрасте. На ее лице почти не было морщин, но дряблость кожи на подбородке навела меня на мысль, что ей уже давно за семьдесят. – Рада нашему знакомству, миссис Стоунбридж. Я знаю, что ваш клуб уже долгое время ухаживает за этим садиком.

– Да, – моя новая знакомая сняла шляпу, обнажив густую шевелюру серебристых волос. Похоже, миссис Стоунбридж стеснялась своей седины. – А вот то, что я – сотрудник местного органа по охране окружающей среды, вам вряд ли известно. Учтите! Если вы задумаете производить какую-либо перестройку в усадьбе, вам потребуется разрешение. Вы должны понимать, что поместье Розмер – бесценная жемчужина нашего графства. И мы всеми силами его бережем.

– Я в курсе. Меня уже просветили о зданиях, поставленных на учет как исторические или архитектурные памятники, – нервно скрестив руки, я снова покосилась через плечо. «Стоит ли сказать этой грымзе о том, что здесь скоро появится Примадонна Реставрации? Или я лишь наврежу самой себе?» – подумала я. И вслух заявила: – Я пока еще не знаю, как поступлю с поместьем. Мое решение зависит от того, что скажут мне консультанты.

– Гм-м, – поджала губы миссис Стоунбридж, и пятна помады в кисетных морщинках стали заметней. – Поживем – узнаем. Мне неприятно видеть Розмер в запустении.

– Мне тоже.

Голубые глаза женщины, поблекшие с возрастом, остановились на моем лице с нескрываемой неприязнью.

– Вы похожи на свою бабку.

– Мне уже об этом говорили. Вы ее знали?

– Да, – уперев в пояс сжатую в кулак руку, миссис Стоунбридж отвернулась.

«Что ж, все ясно…»

– А вы не расскажете мне об Аптекарском огороде? Я тут жду одну знакомую, но она пока не появилась.

На мою просьбу откликнулась другая женщина – более доброжелательная и молодая с виду, в блузке в красный горошек.

– Я покажу вам его, леди Шоу!

Миссис Стоунбридж кивнула:

– Мне пора ехать на собрание. До свиданья! Уверена, что мы еще увидимся.

– Приятно было познакомиться, – сказала я и одарила ее своей самой ослепительной улыбкой.

Женщину, вызвавшуюся побыть моим экскурсоводом, звали Энн Чоп. Аптекарский огород оказался не только старым, но и старомодным. От него веяло Средневековьем. Тысячелистник и рута, пупавки и левкои – все эти растения росли на аккуратных грядках с четко очерченными геометрическими формами. Их границами служили узенькие бордюры из низко постриженного самшита.

– Полагаю, оригинальных растений здесь не сохранилось.

– Конечно, нет. Все это много раз саживалось-пересаживалось. Но мы опираемся на карты, составленные монахами в 1298-м году.

Я уставилась на провожатую:

– В 1298-м году? Это просто невероятно!

– Это замечательно. Правда, в нашем клубе садоводов есть только копии, а подлинники хранятся в музее Шрусбери. Там чудесное собрание материалов по средневековым садам, если вас это интересует.

– Спасибо. Честно говоря, мне придется сначала изучить кое-что другое, но я признательна вам за рекомендацию.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась Энн Чоп.

Гудок клаксона заставил нас обеих обернуться. На проселочной дороге показался новенький, сверкающий, вишневый «Ленд Ровер» с женщиной за рулем. Решив, что это Джокаста Эдвардз, я помахала. И она тоже махнула мне рукой из окошка. Когда она остановилась и вылезла из машины, Энн Чоп тихо взвизгнула:

– Это что – Примадонна Реставрации?

– Думаю, она самая.

– Вы не будете возражать, если я с ней познакомлюсь? Она приехала посмотреть дом? Ой, какая она высокая, правда?

«Не менее шести футов», – прикинула я, когда Джокаста устремилась к нам с телеоператором на хвосте. Темные волосы женщины равномерно колыхались у загорелых плеч; одежда на ней была в сельском стиле, но дорогая: скромная блуза, юбка с разрезами и высокие сапоги на низком каблуке. Джокаста выглядела готовой к длительной пешей прогулке.

А еще она обладала той внешностью, что позволяла выглядеть образцово на камеру – широкий рот; прямой, четко очерченный нос и проницательный взгляд темных глаз, который она сразу же зафиксировала на мне.

– Леди Шоу? – протянулась ко мне рука. – Джокаста Эдвардс. Счастлива познакомиться с вами!

– Ох, пожалуйста! Зовите меня просто Оливией! А это – Энн Чоп; она показывала мне Аптекарский огород. Он под опекой клуба садоводов в Сент-Айз-Кроссе.

– Я – ваша фанатка, – призналась Энн. – Смотрю все выпуски вашего шоу. Мой любимый сезон «Замок Терлингтон».

– Да, это была удачная программа. Это здорово, когда все получается, правда?

– Да.

– Спасибо, что обратились ко мне, дорогая. У меня сердце разрывается, когда эти старые английские гнезда не удается спасти. Так что я постараюсь сделать все, что в моих силах, – пожав руку Энн, Джокаста умышленно развернулась так, чтобы представить меня своему оператору – мужчине под тридцать, с взъерошенными русыми волосами и короткой бородкой битника. – Это Йен. Если вы не против, он будет снимать нашу встречу. Чтобы у нас уже был какой-то материал на тот случай, если мы решим посвятить передачу вашей усадьбе. Хорошо?

На мгновение я засомневалась: а хорошая ли эта идея? Может не стоило раскрывать тайны дома? «Вдруг мне не захочется предавать их огласке?» Но, честно говоря, из-за всех этих проблем у меня уже голова шла кругом так, что разглашение семейных секретов, насчитывавших уже десятки лет, а, может, и века, показалось мне не слишком большим злом. У Джокасты был доступ к информации, которая могла мне понадобиться. И я готова была принять любую помощь.

– Да, конечно. Пусть снимает. Я не против.

Мы не стали обходить весь дом, но я провела Джокасту по тому же маршруту, по которому на прошлой неделе водил меня Самир – по задней лестнице на третий этаж, а затем вниз. На всем пути Джокаста что-то записывала в свой блокнот. В бальном зале она задержалась, дав Йену время на съемки, а мне – понаблюдать за тем, как ее оценивающий взгляд скользил по стенам и своду. Потом она велела Йену заснять ванну, упавшую сквозь провалившийся потолок на пол нижнего этажа. А затем я, зажав нос, показала им разрушенную комнату, в которой кто-то разводил костер.

В комнате Виолетты мы снова остановились, и Джокаста громко ахнула:

– Это же Энгр!

Я глянула через ее плечо:

– То-то мне стиль показался знакомым.

Джокаста зашла в комнату и медленно обошла ее по кругу, рассматривая картины.

– Невероятно! – в коридоре она вздернула голову: – А где-то еще сохранились произведения искусства?

– Я тоже задавалась этим вопросом. Но, похоже, никто не знает. Библиотека также пуста.

Джокаста поджала губы:

– Почему все вынесли, а в спальне Виолетты картины остались?

Я лишь пожала в замешательстве плечами и развела руками:

– Без понятия.

Джокаста снова сделала пометку в блокноте:

– За этой историей кроется что-то большее. В ней есть какая-то нестыковка.

– В ней многое не сходится, – согласилась я.

– Возможно, копание в ней вскроет какие-нибудь неприятные или отвратительные семейные тайны, – допустила Джокаста. – Подобное случается сплошь и рядом. Вы готовы к такому обороту? К тому, что может всплыть нечто такое, о чем вы даже не подозреваете?

– Знаете, еще месяц назад я даже не подозревала о существовании этой усадьбы. Так что я не вижу резона цепляться за общепринятую версию событий.

– Да, пожалуй, верно, – нависнув над перилами, Джокаста снова оглядела бальный зал. – Вы знали свою мать. Что, если секреты касаются и ее?

– Думаю, у мамы была своя тайна. Иначе она бы не уехала отсюда, разом от всего отказавшись.

Кивнув, Джокаста снова начала обходить комнату. Медленно, внимательно все изучая. Встав у кровати, она помолчала, а потом пустилась в воспоминания:

– Эта комната в точности такая, какой я представляла себе графскую опочивальню. Когда я была маленькой, графиня устроила бал для всех девочек графства. Наверное, для того чтобы мы почувствовали вкус к жизни на другом уровне, поняли, как следует одеваться и держать себя. Мне было двенадцать, я танцевала в голубом платьице и больше никогда в жизни не ощущала себя такой красивой…

– А моя мама была на том балу?

– Конечно! Тогда ей было лет двадцать или около того. И она казалась нам такой прекрасной, такой гламурной… как какая-нибудь кинозвезда. Принцесса Грейс… печальная, немного отстраненная, очень добрая.

Мне не составило труда вообразить маму обходящей зал в сопровождении холеного, красивого пажа, под восхищенными взглядами юных девушек.

– Спасибо вам за этот рассказ. И за то, что помогаете мне составить представление о бабушке. А то о ней разное говорят.

– Графиня была незаурядной, выдающейся личностью. Ее либо любили, либо ненавидели. К концу жизни она стала еще более эксцентричной, то и дело впадала в крайности… Со стороны это казалось помешательством. А так – обычная старческая деменция.

– А с моим дядей вы были знакомы?

– Вы имеете в виду Роджера? Он вроде жил в поместье одно время, но я его не помню.

Мы продолжили обход дома. И закончили его у основания величественной лестницы. Коты в этот раз нам на глаза не попадались. Возможно, они стали более осторожными. Издавая благоговейные возгласы, Йен произвел круговую съемку всего пространства. У меня самой сердце вновь затрепетало от восторга. Резные узоры на дереве так красиво играли в лучах света, струившегося сквозь разноцветные витражные стекла. Рубиновые, сапфировые и топазовые блики скользили по лестнице и стенам. И создавалось впечатление, будто мы внутри калейдоскопа.

– Это потрясающе, правда?

Джокаста кивнула.

– Чудесный дом. Он еще удивительнее, чем запомнился мне в детстве, – оглядев галерею, Джокаста снова перевела взгляд на меня: – Но и разрушения в нем большие. На восстановление уйдет целое состояние и, возможно, годы работы. Вы пойдете на это?

– По правде говоря, не знаю, – призрак мамы замаячил на лестнице в красных, синих и желтых всполохах света, и я проследила за ее спуском по ступеням глазами бабушки. Обе ненавидели Розмер. – «Для чего же мне его спасать?» – Но мне больно видеть, как он разрушается. И еще больней думать, что однажды его не станет.

– Мне тоже, – сказала Джокаста. – Пойдемте… взглянем на сад. Возможно, следует начать с него. Его проще всего восстановить и заставить приносить деньги.

– Почему?

– Я покажу вам.

Мы вышли из дома через заднюю дверь.

– Кухня почти не пострадала, – заметила Джокаста, когда мы снова проходили мимо. – Из нее выйдет неплохое временное жилье.

Я представила себе, как живу в ней одна, рядом с пустым и безмолвным домом, и содрогнулась:

– Я бы предпочла гостевой домик. Кто-то мне сказал, что в нем несколько жилых комнат.

– Давайте осмотрим его на обратном пути, – Джокаста уже бодрым шагом маршировала с холма вниз по дороге.

Я последовала за ней, стараясь не отставать, но уклон был довольно крутым, и нога быстро отреагировала на напряжение мышечными спазмами.

– Вы не против, если мы пойдем чуть помедленней?

– Нет, конечно. Это вы меня извините, – хмыкнула Джокаста. – За мной никому не удается угнаться.

Мы остановились у подножия холма.

– Я вчера провела кое-какие изыскания, и то, что отложилось у меня в памяти, оказалось правдой. Один из ваших предков заложил в восемнадцатом веке этот сад – в классическом стиле, с фигурно постриженными кустарниками и деревьями и с регулярно разбитыми клумбами. Это было одно из красивейших мест во всем Хартфордшире; люди съезжались издалека, чтобы им полюбоваться. Во время войны сад был уничтожен, но ваша бабушка восстановила и облагородила его. Ее стараниями сад сделался «Меккой» для туристов и начал приносить приличный доход, – Джокаста повернулась к оператору: – Карта при тебе?

Йен извлек из кожаного ранца сложенный лист бумаги и передал его Джокасте. Та, развернув карту, сверилась с ориентирами:

– Так, мы находимся вот здесь. Пошли!

Джокаста устремилась вниз по тропке – запущенной, почти заросшей, но все еще различимой.

– Это террасы, – махнула рукою Джокаста. – Они вошли в моду в Георгианский «век элегантности», отчасти в результате повального увлечения всем итальянским. Молодые лорды отправлялись в путешествия по Европе и возвращались назад, очарованные Италией. Многие из них привозили с собой мавров или какое-нибудь новое растение. Вот это, – указала Джокаста, – тюльпанные деревья. Необыкновенно красивы весной. А вон проклевываются нарциссы. Похоже, через неделю с небольшим уже зацветут.

Я не преминула вообразить своего предка удалым, энергичным молодым лордом, пораженным красотой садов Италии.

– Сама я мало что смыслю в садоводстве, – призналась я спутнице. – Всегда жила в городе. А у мамы есть… то есть был… красивый сад.

– Что ж, при желании у вас появится возможность освоить эту «науку», – искривила губы в полу-улыбке Джокаста. – Наши лорды и леди обязаны знать подобные вещи. И вам придется купить себе породистую гончую.

Я рассмеялась, но зерно истины словах Джокасты было. И намек я поняла. Мне следовало расширить свои познания, если я планировала остаться.

Тропинки, петлявшие по листопадному лесу, вывели нас к длинному пруду. Грязная стоячая вода была затянута водорослями, и все равно от пруда исходил какой-то особый, мощный дух. Я замерла, захваченная удрученной атмосферой этого места, странным холодком и шепотом, веявшим от теней. Через пруд был перекинут мостик, позеленевший от времени. И я снова дала волю воображению: наверное, на нем встречались влюбленные. Достав мобильник, я сделала несколько снимков.

– Красивое место.

– Здесь есть несколько прудов и озерец. Этот пруд еще в довольно приличном состоянии. Только просит, чтобы его почистили и засадили водяными лилиями.

Я представила, как в чистой водной глади отражаются небо, облака и деревья.

– Я бы тут поставила лавочку.