Зимний излом. Том 1. Из глубин Камша Вера
– С вами говорит генерал Карваль, – в устах Никола эти слова прозвучали чуть ли не в первый раз. – Приказываю открыть. Именем короля и Талигойи!
– Леворукий, померли они там, что ли? – процедил давешний цивильник. – Или в фонтане купаются?
Проклятое гуденье, что за ним кроется? Веселье? Драка? Бунт? Хотя бунтовщики бы орали. И пьяницы бы орали, и драчуны, а тут ноют, словно замерзающие пчелы. И где стражники и солдаты? Должен же кто-то быть у ворот!
– Монсеньор! – женщина? Здесь, откуда? – Монсеньор!
Полная горожанка средних лет вынырнула из-за мясной лавки, смешно вскидывая грудью, перебежала улицу, хлопнулась на колени перед Робером.
– Монсеньор, милости!
– Кто вы? – милое круглое лицо, из-под светло-серого чепца выбивается каштановая прядка. – Что вам нужно?
– Там мои дочери, – горожанка попыталась вцепиться Эпинэ в сапог, но Робер успел отскочить, – обе... Я их не пускала, а они пошли. С подружками... Пошли – и теперь там!
– Ворота закрыли, когда началась давка. – Иноходец говорил чистую правду, но ему казалось, что он врет. – Если ваши дочери не успели войти, они уже дома. Какой дорогой они пошли?
– Улицей Красильщиков, – торопливо забормотала женщина, – и прямо сюда, к Комендантским... Я их не пускала, но там... Обещали ленты и морисское масло... Они так хотели.
Ох уж эти пахнущие розами флакончики. И эти ленты! Как просто приманить девчонок, даже проще, чем мышей в мышеловку. Те хотя бы принюхиваются.
– Вам нечего волноваться, – если нечего, чего ты торчишь и смотришь, как теперь уже трое колотят в мертвые ворота?! – у Канальных и в самом деле случилось несчастье, но здесь все в порядке.
– Сандра и Мона никогда не пойдут к Канальным, никогда...
Оплакать беду она всегда успеет. Если случилась именно беда, но ведь пока ничего не ясно, пока просто не открывают ворота.
– Ваши дочери или дома, или скоро придут, – Робер осторожно погладил плечо женщины. – Вам тоже лучше вернуться.
– Монсеньор, – а ведь она на кого-то похожа, на кого-то давно забытого, – можно я подожду, пока откроют? Мне подарков не надо, только пусть...
– Ждите, – сейчас она заплачет, если только на нее не наорать, – только отойдите к лавке!
– Постой. – Никола отвлекся от калитки, лицо его было хмурым и подозрительным. – Как тебя пропустили?
– Я попросила, – лицо горожанки вспыхнуло, – там Жильбер стоял. Он тоже из Агиррэ. Он меня узнал.
– Постой, – подался вперед Иноходец, – так ты – дочь старухи Маризо?
– Да, Монсеньор, – закивала неожиданная землячка, – да... Неужели Монсеньор меня узнал?
– Ты похожа на сестер. – Эмма Маризо... Коса вокруг головы, бирюзовые сережки... Эмма пекла пирожки с земляникой и вышла замуж за мещанина из Агиррэ. Роберу было лет десять, эта была первая свадьба, на которую его взяли.
– Монсеньор меня вспомнил? – шмыгнула носом женщина. – Мои девочки похожи на меня... Такой, как я была.
– Я их найду, – а еще он найдет иголку в стоге сена, но Эмма ждет именно этих слов, и она из Эпинэ. – Кто-нибудь, проводите ее. Капрал, что с калиткой?
– Да все то же, – откликнулся служака, – и звук глухой, может, завалили чем. Я так думаю, надо к Торским ехать.
– Так езжайте!.. Нет, стойте, сейчас все узнаем.
4
Валентин Придд осадил мориска, не доезжая до ворот, и спрыгнул на землю, зацепив поводья за луку седла.
– Добрый день, герцог. – Лицо Спрута было не таким бледным, как всегда. От холода или от скачки?
– Здравствуйте, сударь. – Почему, чем меньше доверяешь, тем учтивее говоришь? – Позвольте поблагодарить вас за помощь.
– Это мой долг, – таким тоном сообщают о кончине любимых дядюшек, – насколько я понимаю, эти ворота тоже не спешат открывать?
«Тоже не спешат», «тоже»...
– Вы ведь от Торских, герцог?
– К сожалению, – деревянным голосом произнес Спрут. – Канальные, насколько я понимаю, безнадежны?
– Вы правы, – Робер вскинул голову, глядя на шершавые, испятнанные временем стены, из-за которых доносился надоедливый низкий гул, – о Канальных придется забыть. Остаются Галерные.
– Я проверю!
Повелитель Волн вскочил в седло, прежде чем Робер успел возразить. Серый мориск крутанулся на задних ногах, напомнив о запертом в деннике Моро.
Одинокий всадник промчался вдоль стены и исчез. Робер в изнеможении прислонился к оглохшим воротам. Действие шадди прошло, вернулись старая усталость и что-то весьма похожее на отчаяние.
Стена была не просто холодной – ледяной, но отрываться от нее было лень и незачем, все равно ничего не выйдет. Жизнь – это болото, в котором можно лишь тонуть. По крайней мере, его жизнь.
Шершавая кладка ощущалась даже сквозь одежду – сырая, заплесневелая, дряхлая, как мир. На бледной поверхности темнели пятна, они смахивали на лошадь. На сонную пегую лошадь, что бредет из вечности в вечность. Цокают копыта, понуро свисает грива, по бесплодной земле тянется цепочка следов...
– Мама, мамочка... Мама! – Девчушка лет пяти с белым узелком в руке ползет по слипшимся, сросшимся друг с другом плечам, светлые волосики, алые ленты, красные точки окружают широко распахнутые перепуганные глаза. – Мама! Где ты... Мамочка!
Ее нужно забрать, эту девочку, ее и всех остальных. Лэйе Астрапэ, люди не должны так умирать, не должны!
– Монсеньор, герцог Придд возвращается!
– Никола, – Робер глубоко вздохнул, отгоняя остатки бреда, – вы слышали крики? Крики и детский плач?
– Нет, Монсеньор, но я не приближался к стене.
– Что ж, – в голове звенит, но это пережить можно, пережить можно все, кроме чужих, жутких смертей, – послушаем Придда.
Валентин держал серого под уздцы. Коня он не жалел, себя, впрочем, тоже.
– Не отвечают? – сухо бросил Робер.
– Именно, – на длинном лице даже появилось выражение, – ворота заперты, и они, как и прочие, открываются внутрь, но одному из солдат удалось забраться на стену. То, о чем он рассказывает, весьма прискорбно.
– Потрудитесь объяснить подробнее, – Леворукий бы побрал этого Придда с его манерами, – и, если можете, человеческим языком.
– Для этого надо быть Венненом, Дидерихом или капралом. – Повелитель Волн все же натянул на свою рожу улыбочку. – Подходы к воротам, насколько хватает глаз, забиты людьми. У стен много мертвых, дальше просто стоят и не могут двигаться. Ворота можно считать замурованными, чтобы их открыть, потребуется таран.
Таран... Его еще найти и притащить надо! Закатные твари, тут и деревьев-то подходящих нет, не говоря о топорах, а даже если б и были? Сколько людей выведешь через трое ворот, даже если выбить сразу все?! Лэйе Астрапэ, ну почему это свалилось на такого тупицу? Будь Первым маршалом Талигойи Первый маршал Талига, Дору б раскололи, как орех! Если бы да кабы...
– Карваль, – услышал собственный голос Робер, – пошлите в Арсенал за порохом и запалами...
– Монсеньор, – лицо Никола ничего не выражало, – что отвечать, если спросят, зачем вам порох?
– Скажите, это приказ Первого маршала!
– Талигойи, – холодно добавил Придд, и Роберу в который раз захотелось Повелителя Волн придушить. Хотя бы за то, что его замысел и впрямь пристал Ворону. Скольких живых он сейчас убьет на месте, разорвет в клочки, завалит камнями? Но другого выхода нет.
– Сударь, – неожиданно тихо сказал Спрут, – вы отдаете себе отчет, что по ту сторону стены – люди?
– Отдаю. – Лэйе Астрапэ, что он несет, да еще так спокойно! – Уверяю вас, герцог, Создатель без сотни-другой не самых умных своих созданий обойдется. А вот тем, по милости которых в мученьях передохнут тысячи, даже Закат Рассветом покажется.
5
Вонючее, холодное марево, синюшные лица, выпученные глаза, открытые рты. Дышать нечем, шевельнуться невозможно. В просвете между двумя оскаленными головами торчит кто-то до невозможности высокий; на самом деле его вытолкнуло на поверхность, а ноги земли не касаются. Он кривляется, дергается, как кукла на веревочках, и вдруг проваливается и исчезает. Навсегда. И снова тишина, окутанные зеленью лица, сразу холод и духота. Это сзади – крики и брань, а здесь тихая, грязная, безнадежная смерть.
Сюзерен ничего не знает, остальные ничего не делают. Почему Рокслей не разгонит толпу, у него же полно людей? А Морен?! Он же знает, что такое бунт!
Часы Святой Терезы медленно, издеваясь, отбили пять, семь, одиннадцать раз. Святой Алан, куда все они смотрят!.. Смотрят? Спят они! Иноходец, Дуглас, Спрут, Карваль, а Борн был и ушел... Через час он сменит Мевена в приемной Альдо, а вечером пойдет к Марианне как ни в чем не бывало. А на галерее болтают, пьют грог, ждут, когда внизу выпьют все вино и растащат все подарки. Неужели Джеймсу никто не доложил, что творится на подходах к площади?!
Губы и язык пересохли, а ноги окоченели. Ричард отдал бы все на свете за глоток грога, но не было даже снега. Безжалостное небо радостно сияло, и в нем кружились белые праздничные голуби. Будь проклят этот праздник, будь проклят недоумок Кракл, придумавший согнать всех в Дору. И будь проклято отвратительное, тупое стадо, затягивающее в смерть!
Слева что-то грохнуло, расколов вязкую одурь. За первым ударом последовал еще один. И еще! Глухие раскаты сплетались с криками, вышина клубилась потревоженными стаями и черным дымом, горячий, пахнущий пороховой кислятиной ветер сорвал тошнотворную муть и стих, но вопли не смолкали. Толпа качнулась назад, сжимая и давя еще сильнее, хоть это и было невозможно. То ли спавший, то ли потерявший сознание горожанин в синем сукне распахнул бессмысленные глаза и заорал: «И приидет судия, и будут очи его исполнены света небесного!» Громко заплакала девушка с утиным носом, и Ричард понял, что может шевелить рукой.
Тело само извернулось, вырываясь из смертного покоя, рядом ворочались, переводили дух, трясли головами живые и валились под ноги лишившиеся опоры мертвецы. Дик споткнулся обо что-то толстое и мягкое и едва не упал, спас измазанный рвотой толстяк, в которого юноша вцепился, не соображая, что делает.
– Грабят! – визгливый, глупый вопль окончательно прогнал оцепенение, Ричард с отвращением отдернул руку и, выставив плечо вперед, принялся пробиваться туда, где смерть перетекала в жизнь. Пережитый ужас требовал выхода, и юноша неистово распихивал отвратительных, грязных тварей, едва не уволокших его в Закат. Ему что-то кричали, но Дикону было не до ругани, он не мог оставаться среди этого сброда! И еще очень хотелось пить. Нет, не пить, сначала он сорвет с себя провонявшие, гадкие тряпки и смоет грязь, в которой тонул.
– Герцог Окделл! Герцог Окделл, стойте! Это вы?
Никола Карваль! Явился наконец!
– Да, – только б не выкрикнуть в морду чесночнику то, что он думает о проспавших все на свете недотепах, – это я. Вижу, вы наконец появились.
– Что с генералом Рокслеем? – Коротышка ничего не понял, хотя чего от такого ждать?
– Не имею чести знать, – отрезал Ричард. – Почему вы задержались?
– Потому что праздники – дело цивильного коменданта. – Карваль отвернулся. – Жерве, передайте Монсеньору, что Окделл цел.
Цел?! Хорошее словечко, словно речь идет о лошади или собаке, но не спорить же с чесночным «генералом» среди вонючей толпы.
– Дайте мне чистый плащ и лошадь, – дрожа от ярости, произнес Дикон, – и можете быть свободны.
Глава 10
Ракана (б. Оллария)
400 года К.С. 1-й день Зимних Скал
1
Южане, «спруты», цивильники растаскивали толпу снаружи, разбирали, словно какую-то кучу, а частицы кучи оживали и расползались по городу. Медленно, безнадежно, страшно, словно вочеловечившаяся болезнь.
Серолицые фигуры медленно шаркали по серым камням, обтекая солдат и стражников, пробивавшихся к центру Доры, а у стен лежали бывшие люди. Они пришли за подарками и были размазаны по каменным кладкам. Или задохнулись в нишах, где пытались укрыться. Или упали и были затоптаны. У кого-то не выдержало сердце, у кого-то разум.
– Монсеньор, – Никола Карваль был без шляпы и плаща, – Придд добрался до главной площади.
– Ну и как вам, – ровным голосом произнес Робер, – это, гм, сердце праздника?
Никола не ответил, только желваки на скулах заходили еще сильнее. Лэйе Астрапэ, что же там такое? Но что бы ни было, нужно идти и смотреть. Не то чтоб Спрут не справился, просто есть вещи, от которых прятаться нельзя.
– Монсеньор, я встретил герцога Окделла. Он не пострадал.
– Где он? – слава Создателю, мальчишка жив и здоров. – С ним точно все в порядке?
– Насколько я понял, герцог Окделл отбыл во дворец с докладом о происшествии. – Когда Карваль говорит как канцелярская крыса, он готов кого-нибудь убить, но кого – Дикона или Альдо?
– Хорошо, – вот ведь словечко привязалось. – Что-нибудь еще?
– Мы почти очистили вторые дворы, – равнодушно сообщил Карваль. – Пуэн прислал человека. Осыпи прекратились, яму огородили, живых вытащили, теперь вынимают покойников. Ждут землемера.
– Девушек из Агиррэ не нашли?
– Нет, Монсеньор, – Карваль шумно выдохнул, – но мы ищем. Вы не беспокойтесь.
Прелестный совет, и какой простой и понятный.
– Идемте на площадь. – Вот бы бросить все и удрать. В Эпинэ, в Торку, куда угодно, только бы подальше от провонявшей смертью и жадностью Доры. Только некуда ему удирать, потому что эта самая Дора повисла на шее камнем и отправится с хозяином хоть в Рассвет, хоть в Закат. Со всеми своими покойниками, опрокинутыми загородками, перевернутыми телегами и неизбежными подарками, с которых ухмылялись королевские Звери. Разноцветные узелки были всюду: валялись в лужах, высовывались из-под трупов, смеялись в руках оживших выходцев. Он подыхать будет, не забудет даже не покойников – уцелевших. Пустые лица, измятые, изгаженные одежки и пестренькие узелки в руках.
Злобные сказочные тварешки заводили охочих до поживы дураков в трясину, королевские гостинцы выползли из тех же топей.
– Тут есть проход. Свободный. – Никола свернул в какую-то нишу, и они втиснулись в щель между двух слепых стен. Здесь никто не умер, и все равно Эпинэ прибавил шагу. Это было дурью и трусостью, но страх прогнать еще никому не удавалось. Его можно посадить на цепь, загнать в конуру, но не прогнать, а сумеречный, несмотря на ясный день, закоулок казался смертельно опасным
– Монсеньор, там все уже случилось. – Никола по-своему расценил поведение своего кумира. Пришлось сбавить шаг. Эпинэ старался держаться подальше от осклизлых стен и при этом не налететь на Карваля.
Дорога оказалась короткой, Дора вообще была маленькой, куда меньше Нохи, но время словно остановилось, а пятна на стенах, наоборот, двигались вместе с Иноходцем. Крупные, темные пятна, норовящие сложиться во что-то живое и чудовищное.
– Осторожнее, Монсеньор, здесь ступенька!
Любопытно, на входе в Закат есть ступеньки? Мало ли что болтают про него, Закат – это не страшно. Подумаешь, негасимый огонь, то ли дело холодная щель, и в конце – ступенька в грязную безнадежность.
– Лэйе Астрапэ, что это?!
– Вино, Монсеньор.
2
Фонтан на центральной площади все еще бил красным дешевым вином, казавшимся кровью. Выщербленная временем чаша была заполнена до краев, захлебнувшиеся, затоптанные, разбившиеся головы плавали в красной жиже. Вино перехлестывало через край бассейна, багровыми струйками стекало вниз, хлюпало под ногами, сливалось в ручейки и лужицы, обтекая мертвецов и разбросанные вещи, мешаясь с блевотиной, грязью, кровью. Кисло-сладкий кабацкий запах плыл над тем, что должно было стать праздником.
– Во имя Леворукого, – заорал Эпинэ, – да перекройте же вы этот фонтан!
– Уже пытались, Монсеньор, – откликнулся Карваль, – но... Похоже, он будет бить, пока вино не кончится.
А кончится оно в шесть часов пополудни, или в полшестого, если распорядители озаботились хоть что-то украсть. Сейчас начало четвертого, за оставшееся время красной дрянью зальет пол-Талига. Эпинэ с тоской оглядел разгромленную площадь. Он мог уйти, Карваль и «спруты» справятся и без него. Те, кто выжил, уже выжили, а мертвецам от присутствия Первого маршала Талигойи ни жарко ни холодно. Покойникам нет дела ни до маршалов, ни до королей, ни до заливающего их пойла.
– Где герцог Придд?
– У позорных ям. Там хуже всего, там и у галереи.
Что значит хуже? Что может быть хуже торчащих из дрянного вина ног и женщины с вырванными косами?
– Где эти ямы? А, вижу!
Серая фигура в окружении фиолетовых. Сегодня траур уместен как никогда, завтра он тоже наденет серое.
– Как у вас дела, Валентин?
– Господин Первый маршал, – лицо Придда было нежно-зеленым, словно капустная рассада, – правая сторона площади свободна. Мои люди дошли до галереи. К сожалению, она рухнула.
– Благодарю вас, – и это еще мягко сказано, – но теперь вам следует отдохнуть. Вы неважно выглядите.
– Я не могу уйти, – вскинул голову Спрут, – мои люди подчиняются только мне.
– Не можете – возвращайтесь, – пожал плечами Иноходец. – Когда расстанетесь с завтраком, если вы, разумеется, завтракали.
– К моему глубокому сожалению, завтракал, – поклон Придда выглядел жалкой пародией на его всегдашнюю безупречность. – Я вернусь не позже чем через полчаса. Если вам что-то потребуется, обратитесь к графу Гирке.
– Непременно, – пообещал Эпинэ, провожая глазами высокую фигуру.
– Он очень много сделал, – неожиданно сообщил Карваль, – очень. Если бы все северяне были такими...
Если бы все северяне были такими, как Придд, можно было б удавиться, но «спруты» и впрямь разгребли то, что наворотили устроители праздничка. А могли бы и не разгребать – приказывать Повелителю Волн может только король.
– Смотрите, Монсеньор, – господин военный комендант поднял с земли что-то черное и осклизлое, оказавшееся обломком доски, – гнилье. Странно, что оно сразу не провалилось.
Это и в самом деле было странно. И страшно. Хуже оврага Святой Мартины, хуже смытой взбесившейся Бирой деревни, хуже Канальных ворот. Солнце безжалостно светило в ямы, когда-то бывшие позорными, а сегодня ставшие чудовищными ловушками. Наспех прикрытые досками, ямы эти обнаружили себя, когда фонтан забил вожделенным вином. Гнилое дерево не выдержало тяжести, но будь оно трижды крепким, ничего бы не изменилось. Разве что беда промедлила бы несколько лишних минут. Кого-то это спасло бы, а кого-то погубило.
– Узнайте, кто продал в Дору негодные доски. – Виноват не вороватый поставщик, а дурак, решивший устроить праздник в мышеловке. И второй дурак, ухватившийся за эту мысль. И третий дурак и подлец, не удосужившийся разузнать об этой затее и сваливший это безумие на неопытного мальчишку. Но отвечать будет поставщик. И покупатель. Если он жив.
– Рокслея еще не нашли?
– Может быть, у галереи... Но живых там, похоже, нет.
– Кто был на галерее, хотя бы известно?
– Приглашения разослали...
– Я сам знаю, кому рассылали приглашения, – рявкнул Эпинэ. – Кто притащился на это проклятое сборище?!
– Точно неизвестно, Монсеньор, – отчеканил побледневший Карваль, – но это может знать герцог Окделл.
– Помолчите, Никола, – Робер сжал рукой плечо южанина, – а то я вас укушу, а вы ни в чем не виноваты. И вот что... Не ходите за мной сейчас.
Карваль не ответил. То ли послушался приказа, то ли наконец обиделся. Кому-то из «спрутов» стало худо. Солдаты держали беднягу под руки, а его рвало прямо на осклизлую зелень. Запах вина, кислятины и еще чего-то становился невыносимым, а то, что держало на плаву эти несколько часов, таяло свечным огарком. Оставалась пустота, в которую медленно заползали тоска и усталость.
– Зажгите костры, – велел Эпинэ, стараясь не глядеть на растоптанный узелок, из которого вывалились флакон и несколько лент. Запах морисского розового масла прорывался даже сквозь винную вонь.
– Точно, Монсеньор, – живо откликнулся какой-то лиловый, – уж лучше пусть паленым воняет...
Надо дойти до галереи, вернее, до обломков, и узнать, кто под ними. Ах, не хочешь? А рубить в куски мертвеца ты хотел? А убивать гоганов? А командовать казнью? И не твоя вина, что она не состоялась. Ты делал, что тебя заставлял сюзерен, и дошел до Доры, так имей смелость отдать приказ самому себе и исполнить его! Иди и смотри, Спрут смог – и ты сможешь!
3
Лютня лежала в луже, вонючей, отливающей зеленью луже. Лютня Дейерса, которую он вчера вырвал у многосмертного барона из рук. Неужели менестрель наконец в самом деле умер?
Робер пригляделся – струны были новыми, но гриф покрывал белесый налет. Словно на патоку налип тополиный пух. Такой же налет облепил огрызки бревен и досок, меж которых валялись полусгнившие тряпки и расползавшиеся слизью цветочные гирлянды. Неужели несколько часов назад они были свежими и живыми? Не может быть! Повелитель Молний прикрыл глаза ладонями, пытаясь сосредоточиться. Это помогло. Искореженные доски и бревна остались осклизлыми и ноздреватыми, но цветы стали цветами, а обивка обивкой, да и лютня была в порядке, а вот хозяин...
Из-за груды обломков, пятясь, появился солдат в лиловом, за ним – другой. «Спруты» тащили мертвеца, один за плечи, другой за ноги, руки покойника были прихвачены шейным платком, красивая темноволосая голова безвольно болталась. Смерть меняет людей стремительно, но Рокслея Иноходец узнал сразу. Висок бедняги был пробит, черный с золотом камзол измят и испятнан, но лицо так и оставшегося «молодым графом» Джеймса было чистым и совершенно спокойным.
Эпинэ понял, что делает, только когда его плащ уже лежал на истоптанной земле. Солдаты неуклюже опустили свою ношу и вновь побрели в развалины. Иноходец нагнулся, откинул со лба покойного окровавленную прядь. Они никогда не были друзьями, но Джеймс казался меньшим ызаргом, чем другие вассалы Дика. Теперь Ричарду придется отвозить матери погибшего шпагу, говорить, что Джеймс умер сразу, и прочую дурь, которую отчего-то считают утешением. А как можно утешить мать? Она провожала сына на праздник, пусть глупый, нелепый, но праздник, и сын не вернулся. Джеймс мог не ехать, но он обещал помочь Дику и помог...
Джеймс Рокслей оглянулся на пустующее кресло и отцепил с пояса усыпанные рубинами часы. Сверкнули и погасли алые искры, словно с золотой луковицы глянуло множество злых глазенок. Граф убрал часы, Ричард Окделл махнул платком, опустился в кресло, улыбнулся. Маэстро Алессандри взмахнул скрипкой, дрогнули смычки, но музыки не случилось.
Над безмолвной площадью надували щеки флейтисты, закатывали глаза скрипачи, тряс седеющей гривой маэстро, шевелили губами Морен, «Каглион», Дейерс, Кавендиш... В полной тишине, медленно и плавно, словно лебеди на пруду, горожане надвигались на палатки с подарками, окружали сонный багровый фонтан, тянули руки к разносчикам фишек, а на галерее, подтянув одну пухленькую ножку к подбородку и свесив другую, сидела толстая девчонка с золотыми крылышками за спиной. Девчонка шевелила пальчиками над самой головой маэстро Алессандри и щербато скалилась, а на ее голове пылала алыми ройями золотая корона...
– Господин маршал, тут барон Кракл... Живой!
Живой? Робер вздрогнул, выпустив руку Рокслея, и та мягко упала на алый плащ. Кракл жив, Рокслей мертв, таков закон мироздания. Его собственные руки были в крови, своей и чужой, Иноходец торопливо вытерся об измазанный камзол и увидел чудом уцелевшего. Барон громко стонал и закатывал глаза, но был невредим.
– Герцог, – провозгласил он, глядя на Эпинэ, – вы опоздали! Наши друзья мертвы. Какая ужасная смерть, какая страшная случайность! Кто мог подумать...
Подумать могли многие, но не удосужился никто. Кем надо быть, чтоб устроить гулянье на кое-как заделанных ямах?!
Тяжелые шаги заставили оглянуться. Двое «спрутов», не тех, кто вытаскивал Рокслея, сложили свою ношу рядом с Джеймсом. Полковник Морен больше никого не напоит солью. И в Барсину он тоже не уедет.
По лицу бывшего коменданта Багерлее прошелся кто-то в кованых сапогах, но нос уцелел. Нос и тяжелый перстень на левом мизинце. Следующими из-под обломков появились Карлион, которому выпало умереть без титулов, и маэстро Алессандри, сыгравший свой последний марш. Еще кто-то в капитанском мундире и с пробитой головой, совсем как Джеймс.
– Комендант здешний, – поясняет какой-то «спрут», – вроде как Локком звали...
– Вы не представляете, что я пережил, – один из глаз Кракла ловил взгляд Робера, другой лез в небеса, – и не дай вам Содатель испытать подобное! Вы не представляете, не можете себе представить...
Толстая девчонка в белом платьице с блестками прыгает по гнущимся доскам, высовывает язык, кричит, хлопает в ладоши, а на галерею, на помосты для актеров, на одинокое дерево лезут в поисках спасенья прижатые толпой люди. Те, кто внизу, хватают за ноги тех, кому посчастливилось подняться. Гроздья чудовищного винограда корчатся, раскачиваются, валятся на головы новой волны, рассыпаются обезумевшими тварями. Твари рычат, царапаются, кусаются, давят друг друга.
Кто-то поднимается, кто-то не может, по упавшим идут, лезут, ползут следующие, падают, снова лезут, вторым, третьим, четвертым слоем... А девчонка все прыгает, все размахивает руками, беззвучно, по-рыбьи разевая щербатый рот. За ее спиной нелепо топорщатся золоченые крылышки, на лице багровеют чудовищные шрамы, сверкает, переливается корона, и наползает со всех сторон тошнотворная зеленая муть...
Четверо скрипачей, цивильник с продавленной грудью и Кавендиш, которого больше не нужно убивать! Подлец, погубивший конницу Эпинэ, нашел подлую смерть. Мельницы судьбы мелют медленно, но наверняка. Каждому – свое. Рано или поздно. Кому – Скалы, кому – Ветер, кому – Молнии...
Небесная стрела ударила в вершину горы, разлетелась искрами. Искры стали звездами и снегом. Снег летел сквозь звездный свет, а сквозь него мчалась золотая охота. Рыжие кони топтали мертвые листья, языками пламени вились плащи за плечами всадников, пластались в полете черномордые борзые. С багряной перчатки сорвался ловчий ястреб, описал круг над головой Робера, крича звонко и тревожно. Всадник обернулся, поднял руку, то ли приветствуя Повелителя Молний, то ли подзывая заигравшуюся птицу.
Звездная россыпь бросилась Роберу в лицо, но Эпинэ успел увидеть, как белый кречет опускается на руку разом поседевшего хозяина....
– Герцог Эпинэ, – незнакомый офицерик с изжелта-зеленым лицом изо всех сил пытался сохранять спокойствие, – Его Величество настоятельно требует вас к себе.
– Его Величество подождет, – медленно произнес Иноходец, – пока его Первый маршал не закончит веселиться.
Сверкающая кавалькада стремительно исчезает в снежной круговерти. Звонко трубит ледяной рог, ржут, закидывая головы, белоснежные иноходцы, рассыпаются вьюжной заметью, а из-за черных гор вздымаются, тянутся к закованной в серебряный шар окровавленной луне четыре призрачных меча.
- Сердце...
- Четверым Один Отдал
- Сердце.
– Господин Первый маршал, – офицерик не уходил, а смотрел собачьими глазами на Робера, – Его Величество... Его Величество не поймет вашего отказа.
Дурашка прав, нужно идти. Собрать в кулак то, что осталось от воли, и идти к бывшему другу, сюзерену, человеку. Робер в последний раз глянул на измазанную зеленой мерзостью лютню.
Нет золота, нет солнца, нет звезд, ничего нет. Погасло, остыло, умерло, смолкло...
- В грудь отравленный кинжал —
- Полночь,
- Четверых Один Призвал —
- Помни!
– Он предчувствовал свою смерть! – возопил Кракл, глядя сразу на Робера и на осиротевший инструмент. – Предчувствовал! Мы не верили, а он оказался прав!
– Барон Дейерс слишком много пел о смерти, – не сдержался Эпинэ, – и она его услышала. Идемте, теньент, не стоит испытывать терпение Его Величества.
Читать бесплатно другие книги:
