Ящер Чередий Галина

Целовал в бархатную щечку, нюхал щекотные волосенки на виске, жмурясь, чтобы удержать предательскую влагу из глаз, что просочилась от ощущения окончательного исчезновения накрывшей липкой тьмы последних дней.

Все-все, уже все хорошо.

Лиза в порядке, и мелкие вот они.

Не спуская с рук дочь, прижал к себе и замершего в явной неловкости Ваньку.

Он сначала неуверенно приподнял руки, но таки обнял меня в ответ.

Я поднял глаза и встретился глазами с бледной Светланой.

— Все хорошо, — сказал ей и кивнул на дверь нужной палаты.

— Спасибо, что присматривала за моими.

— И тебе спасибо, что нашел и спас нашу девочку, — рассеянно ответила она и ушла к Лизе в палату, прежде чем успел возразить, что никого я по сути-то не спасал.

Все сделала сама Ерохина, самостоятельная до бесячести моя женщина.

Лежит там в палате, спит под лекарствами, а у меня до сих пор по шкуре ощущения ее фантомных прикосновений ледяными после реки пальцами бегают, и в горле жесткий ком.

Не могу забыть, как она всю дорогу до больницы то и дело вскидывалась, находила потерянным взглядом меня, трогала дрожащей рукой мои заросшие щетиной за время поисков щеки и, вздохнув облегченно, опять отключалась.

Будто мое присутствие — это высшая гарантия безопасности и покоя.

От сообщения Боева о том, что Лизка была в упавшем вертолете я в первый момент как оглох.

Очнулся уже по дороге в офис “Ориона”, чуть не въехав в зад какому-то зазевавшемуся бедолаге на светофоре.

В офисе застал суету, перед входом несколько микроавтобусов, в которые грузились крепкие парни в чоповской черной форме.

Боев, Камнев и еще один незнакомый мне мужик тоже были одеты по-походному и руководили сборами.

— Я с вами, — буркнул, подходя к Андрею.

Он возражать и не подумал, просто крикнул кому-то из подчиненных: — Парни, сгоняйте на склад бегом, нужен комплект обмундирования и ботинки… Лебедь, размер лапы какой у тебя?

Переодевался я уже в пути, как и отзванивался Светлане.

Сообщать матери, что ее ребенок в беде и возможно… Нет, невозможно!

Это же упертая Лизка моя Ерохина, черта с два она просто погибнет.

А как же мотать мне нервы и взрывать мозги до последнего вздоха?

Приводить себя в сколько-нибудь бодрое состояние не слишком получалось, с каждым новым часом поисков в проклятущем лесу ощущение сгущающейся тьмы в душе росло.

Еще и егерь местный, которого мы привлекли “порадовал”: — Да у нас же который год бардак в лесничестве, — взялся он болтать, пока нас мотало по салону микроавтобуса на убитой лесной дороге.

— Богатеи всякие зверье копытное без счета стреляют круглый год, руководство наше глаза на то закрывает.

А по зиме на подкормку денег больше не выделяют, мол, нет поступлений от государства, не до живности лесной в стране сейчас.

А охоты загонные на волков уже два года опять же не устраивали — не платять за отстрел волка, как раньше, нечем потому что.

Вот в последнее время они и расплодились, безобразничать начали.

На той неделе вон в Сергеевке, в двадцать кэмэ отсюда теленка задрали, прям средь бела дня.

Пастуха не побоялись, на дерево загнали.

А все с голодухи.

Сытый волк он на человека не пойдет никогда.

А с голоду, да еще когда волчата… — Мужик, заткнись!

— не выдержав, рыкнул я, и в салоне повисла тяжелая тишина.

Ближе к ночи прочесывания чащобы нашли какие-то окровавленные лохмотья.

Ни жрать, ни ночью сомкнуть глаз я не смог, мозг грызло, поджаривало и только четкое понимание, что не хватало еще и мне заплутать в темном лесу и эгоистично оттянуть силы поиска на себя, удерживало на месте.

Уж как бывший мент я знал, чем оборачивается вот такое тупое типа геройство.

Но понимание ничуть не остужало пекла в душе.

Страха, что я не увижу больше мою Ерохину живой.

И этот страх открыл мне со всей кристально-беспощадной четкостью насколько много места смогла захапать во мне Лизка.

Не знаю как, не представляю когда успела, не понимаю как могло случиться настолько глубоко, не под кожу даже, глубже костей, насквозь и через край… Реально пережитых осмысленно несправедливых потерь у меня не случалось в жизни.

Родители погибли, когда был слишком мал, бабушка умерла уже в очень преклонном возрасте и долго болела, эта потеря была вроде как растянута во времени.

Как и потеря нашей близости и разрушение семьи с Кариной.

Все это не относилось к категории внезапных событий.

А даже призрак потери Лизки… кромсал меня по сердцу острым ножом, вырезая там кровоточащие следы одной только вероятностью хренового исхода.

И не факт, что эти порезы не развалят меня изнутри на куски, если… Ближе к середине следующего дня закричали, рация у Сашки Боброва, что шел со мной, затрещала, сообщили, что кого-то нашли.

Оказалось — трех парней, что были с моей девочкой в вертолете.

К моменту, когда я добежал, эти персонажи слегка потрепанные, но разряженные в самое дорогое барахло из охотничьих магазинов ныли по-бабьи о том, как им плохо и требуется немедленная эвакуация, а то они ноги стерли, устали, голодные и замерзшие ночью, и идти не могут больше.

Мои собственные ноги в выданных новых ботинках к тому времени были вообще стерты и разбиты в мясо, но заметил я это уже много-много позже.

— Макар, ты только не психуй, — встал между нытиками и мной Боев, но я его отпихнул плечом, а он и не слишком-то упирался.

— Девушки где?

— вздернул с земли за грудки ближайшего.

— Почему их нет с вами?

— Руки от меня убери! Ты че себе позволяешь!

— заверещал он, искушая продолжить разговор ударом лба ему в переносицу.

Но ведь тогда это дерьмо и вовсе еще растечется, потеряв способность к связной речи.

— Где Лиза?!

— тряхнул я его снова и завопили еще и его дружки, но вмешаться не посмели.

— Я не знаю кто это! — перешел уже чуть ли не на визг ублюдок.

— Охранница! Где она? Что с ней?

— Да откуда мне знать! Там же наверное. У вертолета.

— Почему вы их бросили?

— Мы же за помощью пошли!

— Все втроем? С оружием?

— мерзкие глазенки крысеныша зарыскали, избегая моего прямого взгляда, и я с брезгливостью отпихнул его.

— В каком состоянии девушки?

— Да все с ними нормально! — выкрикнул кто-то из трусливых у*бков.

— И поэтому их с вами нет?

— А с какой стати мы должны были их тащить? — огрызнулся мной отпущенный, тут же осмелев.

— Тащить? Вы же сказали, что с ними все нормально.

— Ну а что нам было оставаться и подыхать там с ними? Я не конь эту шалаву Маринку на себе с поломанной ногой тащить! Я ее всего ничего знаю, она мне никто вообще! — разорался трусливый щенок. — А если бы вы нас не нашли так быстро? У нас ни еды, ни воды с собой!

— А вас никто и не искал, — произнес Бобров, схватив меня крепко за плечо и удерживая от тычка кулаком в шакалью рожу. — Идете — вот и идите. А мы девушек искать.

— Эй! Вы права не имеете! —- тут же ожили умирающие от усталости. — Это статья!

Оставление в заведомо опасной ситуации или типа того! Я законы знаю!

— Оставление? — посмотрел на меня Боев, нарочито изумленно приподняв светлые брови.

— Мужики, вы тут видите людей, которых мы оставляем без помощи?

— Не-а. Только трех крыс, — ответил ему Бобров, и мы пошли прочь, забив на вопли и угрозы крутыми родителями.

Егерь нас повел по следам ублюдков, но они изрядно попетляли до пересечения с нами, так что место крушения удалось найти только к вечеру.

И увиденное там сгустило тьму у меня внутри еще больше, а нескольких Орионовских оперов вывернуло от вида на то, что обнаружили там вместо девушек или хотя бы тел.

По факту — ничего, кроме жутких кровавых ошметков одежды и огрызков костей в туче зеленых мух.

— Ну, видать того… Сбрехали пацаны те.

Убились девки, а волки все подобрали… Они такое… ну, в смысле, покойников ой как издаля учуять могут, — негромко сказал егерь, и у меня окончательно упала пелена тьмы перед глазами.

Весь мир вокруг будто потерял краски, сменив их на черно-багровые, и меня сорвало и поперло куда-то.

Хрен его знает куда, лишь бы не оставаться там.

Ноги несли сами, позади кричали Боев с Бобровым, а я пер и пер, как если бы меня раскаленным крюком подцепили под грудину и волокли, и тормознул только на речном берегу, различив в быстро накатывающих сумерках нечто на каменистой отмели.

Обрывок обшивки с кое-как скрученными проводами, разбросанную одежду и обувь.

Рухнул на колени, схватил тряпки и уткнулся в повлажневшую от росы ткань, пропитанную запахом моей женщины.

Узнал его сразу же, разве можно такое спутать?

Нюхал, как сбрендивший зверь, перебирая пальцами и всматриваясь в поисках крови и осознавая, что это свидетельство — она не умерла на той жуткой поляне с останками.

Слабый звук, далекий или же заглушенный шумом воды донесся откуда-то.

Похожий больше всего на отчаянный вой, и я вскочил и завертелся вместе с мужиками, пытаясь уловить направление.

— Туда!

— указал Боев, но я знал, нутром чуял, что он ошибается и ломанулся в другую сторону, прыгая через кусты и чуть не расшибаясь о деревья.

Вылетев почти ослепшим от хлеставших по лицу и глазам веток на очередную отмель, увидел мою Лизку.

Ее одну, стоящую на четвереньках и уже хрипящую, а не орущую, как только что.

Не останавливаясь, пнул камень, отправляя его в бок волку, что уже и так собрался убежать, напуганный моим появлением.

Бухнулся на колени, подхватил Ерохину, перевернул, заглянул в смертельно бледное лицо с посиневшими губами, обшарил взглядом все ее полуобнаженное тело в ссадинах и огромных кровоподтеках, убеждаясь, что ничего критичного вроде нет, и только после заметил еще одну девушку, бессильно лежащую на спине на мелководье в нескольких метрах.

Бобров уже тоже добежал и поднял ее, вынося на берег, а Боев орал в рацию радостную новость.

Мы нашли их.

Я нашел свою женщину.

Все.

Эпилог

Лиза

Просыпаться мне как обычно категорически не хотелось, но в кои-то веки я делала это сама, так сказать, естественным образом, а не от мерзкого дребезжания будильника или не от толчков и окриков домочадцев.

Не открывая глаз хотела потянуться, но грудную клетку прострелило, и я тихо ойкнула, окончательно просыпаясь и вспоминая все недавние события.

Ребра болят, ладони-локти-колени подпекают от ссадин, голова гудит, в горле тоже скребется жжение, и вообще — я вся болю.

В попытке протереть никак не продирающиеся глаза, ляпнула ладонь на физию и почувствовала какой-то неуместный холодок и тяжесть.

Ресницы таки разлепились, и я с некоторым трудом смогла сфокусировать взгляд на широком, в полфаланги золотом кольце на безымянном пальце.

Его там появления не помнила, но сто процентов знала чьих шаловливых ручек это дело.

— У-у-у!

— сесть на кровати без подвывания было не вариант.

В палате я была одна, хоть и присутствовали еще две пустые кровати.

Надо же, болею тут как королевишна.

Еще и цветы всякие на тумбочке и в четырех баллонах на полу.

Апельсины, бананы, персики и виноград на стуле россыпью.

Фигасе, изобилие.

Из коридора бубнели голоса, я слезла с кровати, еще раз взвыв, и поковыляла на звук.

В коридоре обнаружился искомый мною наглый объект.

Лебедев стоял там спиной ко мне, высокий, широкоплечий, в одном из своих офигенских костюмов, и говорил с седым полноватым дядькой в светло-голубом халате.

Я несколько секунд полюбовалась, дожидаясь пока Макар проследит за направлением взгляда собеседника и обернется.

Подняла кисть, выставила окольцованный палец, посмотрев на него с “че за хрень” видом.

И да, на самом деле мне хотелось попрыгать и повизжать, но, во-первых, надо прояснить, правильно ли я поняла смысл подарка, а во-вторых,… что за самовольство вообще-то!

Макар улыбнулся, что-то тихо сказал собеседнику, забирая у него небольшой листок, сунул его в карман и пошел ко мне, попытавшись оттеснить обратно в палату.

— Эй!

Мне в удобства нужно!

Лебедев так же молча обхватил меня аккуратненько, как хрустальную, вокруг талии и повел по коридору до нужной двери.

Вышла я оттуда чуточку счастливее, потому что еще и умылась, кое-как согнувшись, и потерла хотя бы пальцем по зубам, выполоскав рот.

Снаружи ждал Макар, причем, с инвалидным креслом на колесиках.

— Блин, ты бы еще каталку в морге позаимствовал, — каркнула я хрипло и потерла горло.

— Я лучше камеру в изоляторе сниму в аренду в следующий раз, — огрызнулся Макар.

— Ну да, ну да.

А вещи мои где?

— В лесу.

Волки носят.

Просили кланяться за обновки.

— Макар, вот это что?

— проигнорировав его типа наезд, снова выставила я палец.

— Ювелирное изделие, служащее для демонстрации степени твоей занятости.

— Судя по ширине этой демонстрации, я должна быть прям офигенски занята.

А я так-то согласия своего на это не давала.

— Естественно.

Я же его и не спрашивал, — похренестически пожал он широкими плечами, усаживая обратно на широкую кровать.

— Ты не обнаглел ли в корень?

— Только в том случае, если ты категорически против и горишь желанием мне его вернуть.

— Не горю, — ответила без колебаний и попыток поломаться, хотя чуток хотелось.

Девушка я или где?!

— Но считаю, что ты сильно торопишься.

Просто порыв на эмоциях, о котором потом можешь пожалеть.

— Вот уж нет, Лиза, — он взял мою руку с кольцом и уложил на свою широкую ладонь, глядя неотрывно.

— Пожалеть я рискую, если буду долго щелкать клювом, и тебя уведет кто-то более расторопный из того табуна восхищенных тобой жеребцов.

— Лебедев, я не какой-то безголовый приз в мужском соревновании “кто первый вставил — тому и Лиза”.

— Вставил, следуя твоим выражениям, первый я, и так все и останется.

И не своди все чисто к сексу, Лиза.

Мое решение абсолютно осмысленное.

Я уже не пацан, что первым делом смотрит на сиськи-ножки и действует, подчиняясь хотелкам своего члена.

— А, то есть мои сиськи и ножки не являются привлекающими тебя достоинствами?

— докопалась-таки я.

— Ерохина!

К сиськам я еще вернусь, причем, буду возвращаться часто и регулярно, только заживешь вся!

Не сбивай меня, блин, я тебе не мастер художественного лирического свиста, так что говорю четко и по делу: я черта с два готов упустить такую женщину, как ты.

— А… — Молчи!

Ты — умная, добрая, упрямая, не обижаешься по пустякам, прощаешь мою сиюминутную дурость, не боишься говорить все в лицо и ставить на место, когда веду себя как эгоистичный засранец.

Не сдаешься перед трудностями, даже когда тупарь-любовник внезапно спихивает на тебя своих детей без всякого предупреждения.

— Пффф, нашел тоже мне трудность!

— И если ты вот так вела себя, сохраняя жизнь совершенно постороннего человека, то как же будешь готова в случае чего драться за своих.

А еще я хочу тебя так, что временами дух перехватывает, мозги в кашу и стояк постоянный, как в шестнадцать.

— Ну мне так-то за Марину деньги платили, — пробурчала, чувствуя, что краснею как дурочка, и лицо плывет от глупой улыбки, и решив, что на кой мне сдерживаться и молчать, когда слова так и прут, выпалила: — И я тебя хочу.

Никого так раньше… Без тебя как больная вся ходила.

— Вот и договорились, — вздохнул облегченно Макар и поцеловал в висок.

Осторожно, будто боялся даже этим навредить.

— Выходишь отсюда, и идем заявление подавать.

— Минуточку!

Не то, чтобы я прямо торопилась с вопросами размножения, но детей я иметь планирую, Лебедев.

А ты, насколько мне помнится в этом… — Повел себя как полный мудачина, ляпая языком совсем не по делу, — решительно оборвал меня Макар и вытащил из кармана ту самую бумажку, что взял у доктора в коридоре.

— Тем более, что это уже никакой не вопрос, а свершившийся факт, так сказать.

— Что?

Да ладно!

Но мы же… — взяла у него сероватый листочек с буквами-цифрами, но они скакали и расплывались.

— Не вели себя достаточно осторожно.

— Так это… — я снова уставилась на свой палец.

— Поэтому, да?

— Лиза, блин, достала!

Кольцо я тебе еще вчера вечером купил и надел.

А о ребенке узнал только что.

Я чувствовала себя слегка оглушенной.

Как будто опять рухнула в вертолете и приложилась головой.