Король зимы Корнуэлл Бернард
– Рай. – Он откинулся на траву, подложив руки под голову. – Благословенный рай.
– Ты, наверное, имеешь в виду Инис-Требс?
– Нет-нет, Дерфель. Именно рай. Когда Господь создал человека, Он даровал нам рай, но мне сдается, что с тех самых пор мы постепенно, дюйм за дюймом, теряем его. И вскоре, полагаю, он и вовсе исчезнет из нашей жизни. Опускается тьма. – Он помолчал немного, затем резко приподнялся и с напором проговорил: – Ты только подумай, Дерфель, не прошло и ста лет мирной жизни, а уже все пошло прахом. Люди строили большие дома. Мы не умеем строить, как они. Да, отец выстроил прекрасный дворец, но это всего лишь осколки, обломки старых дворцов, слепленные и залатанные плохо обтесанными камнями. Нам далеко до римлян. Мы не можем создавать такие же высокие и красивые дома. Мы не можем прокладывать дороги и каналы, мы не умеем возводить акведуки…
Я и слыхом не слыхал, что такое акведуки, но помалкивал, а Кулух, тот и подавно храпел в свое удовольствие.
– Римляне строили целые города, – продолжал Галахад, – и такие просторные, Дерфель, что из одного конца в другой и до полудня не пройти, и на каждом шагу под ногой только обработанный камень. Ты мог идти неделями, а вокруг все еще земля, принадлежащая Риму, или живущая по законам Рима, или же знающая язык Рима. А теперь взгляни на это. – Широким взмахом руки он словно попытался разогнать окружавшую нас ночь. – Только тьма. И она расползается, Дерфель. Темнота вползает в Арморику. Беноик исчезнет, за Беноиком – Броселианд, а после Броселианда – вся Британия. Нет больше законов, нет больше книг, нет больше музыки, нет больше справедливости. Только мерзкие люди, сидящие вокруг дымных костров и прикидывающие, кого они убьют на следующее утро.
– Этого не случится, пока жив Артур, – упрямо проговорил я.
– Один человек против всеобщей тьмы? – недоверчиво спросил он.
– Но твой Христос, не восстал ли он один против тьмы? – возразил я.
Галахад помолчал, глядя на костер. Тени огня скользили по его жестко очерченному лицу.
– Христос, – наконец заговорил он, – наша последняя надежда. Он велел нам любить друг друга, делать добро, давать милостыню бедным, пищу голодным, плащи голым. Поэтому люди убили Его. – Галахад обернулся ко мне. – Я думаю, Христос провидел грядущее и потому обещал, что живущие так же, как Он, окажутся вместе с Ним в раю. Не на земле, Дерфель, но в раю, там, наверху. – Он указал на звезды. – И все потому, Дерфель, что Он знал: земля погибла. Мы присутствуем при ее последних днях. Даже ваши боги покинули нас. Разве не об этом ты рассказывал? Ваш Мерлин обшаривает неведомые земли в поисках старых богов, но какая же польза в его скитаниях? Твоя религия умерла давным-давно, когда римляне опустошили Инис-Мон и вам остались лишь обрывки древних знаний. Твои боги ушли.
– Нет, – горячо запротестовал я, думая о Нимуэ, которая чувствовала присутствие богов.
Для меня боги всегда казались далекими, как бы скрытыми туманом. Бел представлялся мне неописуемо огромным и таинственным, живущим где-то далеко на севере, а Манавидан, виделось мне, должен был жить на западе среди нескончаемо текущей и падающей воды.
– Старые боги ушли, – настаивал Галахад. – Они покинули нас, потому что мы недостойны их помощи.
– Артур достоин, – насупился я. – И ты тоже.
Он покачал головой:
– Я мерзкий грешник, Дерфель, и достоин участи раба.
Его униженный тон рассмешил меня.
– Ерунда, – сказал я.
– Я убиваю, я вожделею, я завидую.
Он и впрямь выглядел униженным, несчастным. Но по мне, Галахад, как и Артур, просто-напросто был человеком, который всегда судит и осуждает свою душу. Впрочем, я не встречал человека, который бы долго был счастлив.
– Ты убиваешь только тех людей, которые убили бы тебя, – попытался я оправдать его.
– Но, да простит меня Бог, мне нравится это.
Он истово перекрестился.
– Ладно, – согласился я, – а что же у тебя неладно с вожделением?
– Оно мутит мой разум.
– Ты разумен, Галахад, – сказал я.
– Но я вожделею, Дерфель, о, как я вожделею! В Инис-Требсе есть девушка, одна из арфисток моего отца.
Он безнадежно покачал головой.
– Ты все же побеждаешь свое вожделение, – не унимался я, – и можешь гордиться этим.
– Я и горжусь, но гордыня – еще один грех.
Меня уже утомила безнадежность этого спора, но я сделал последнюю попытку:
– И кому же ты завидуешь?
– Ланселоту.
– Ланселоту? – ахнул я. – Но почему?
– Потому что наследник он, а не я. Потому что он берет то, что хочет, когда хочет, и нисколько не сомневается в своей правоте. Арфистка? Он взял ее. Она кричала, дралась, но никто не осмелился остановить его, потому что он Ланселот.
– И даже ты?
– Я убил бы его, но в тот момент был далеко от города.
– И твой отец не остановил его?
– Отец был со своими книгами. Он, наверное, думал, что слышит не крики девушки, а перекличку чайки с морским ветром или спор двух филидов о метафоре.
Я плюнул в костер.
– Ланселот – червь, – выпалил я.
– Нет, – возразил Галахад, – он просто Ланселот. Он получает то, что пожелает, и тратит все дни напролет, придумывая, как получить это. Он может быть обворожительным, очень естественным и даже сумеет стать великим королем.
– Никогда, – твердо сказал я.
– Так оно и есть. Если власть именно то, что он хочет, а он жаждет власти, то он получит ее и сможет ею распорядиться себе в удовольствие. Он хочет, чтобы его любили.
– Но добивается этого странным способом, – сказал я, вспомнив, как Ланселот насмехался надо мной за королевским ужином.
– Он с самого начала знал, что ты его не полюбишь, и потому бросил тебе вызов первым. Сделав из тебя врага, он теперь может объяснить себе, почему ты его не любишь. Но с людьми, которые не становятся ему поперек дороги, он умеет быть добрым. Он может стать великим королем!
– Он слаб, – презрительно сказал я.
Галахад улыбнулся:
– Сильный Дерфель. Дерфель Неколебимый. Ты, должно быть, считаешь, что все мы слабы.
– Нет, – ответил я, – но думаю, что все мы устали, а завтра нам снова надо будет убивать франков, поэтому я посплю.
И на следующий день мы убивали франков, а после отдыхали в одном из фортов Бана на вершине холма. Перевязав раны и наточив зазубренные в схватке мечи, мы снова углубились в леса. И все же неделя за неделей, месяц за месяцем мы постепенно отступали, приближаясь к Инис-Требсу. Король Бан призвал на подмогу своего соседа Будика Броселиандского, но тот укреплял собственную границу и отказался давать людей на проигранное дело. Бан снова обратился к Артуру – тот прислал суденышко с небольшим отрядом, но сам так и не прибыл. Он был по горло занят борьбой с саксами. Известия из Британии приходили редко и были слишком туманными, но мы все же знали, что на границы Думнонии накатывались все новые и новые орды саксов. Когда я уезжал, Горфиддид казался самой большой угрозой, но, ослабленный поразившей его землю чумой, присмирел. Случайные путники говорили нам, что сам Горфиддид болен и вряд ли дотянет до конца года. Эта же ужасная болезнь убила принца из Регеда, нареченного Кайнвин. То, что она опять была помолвлена, для меня оказалось новостью, и мне даже доставило какое-то злорадное удовольствие сознание того, что мертвый регедский принц уже не сможет жениться на Звезде Повиса. О Гвиневере, Нимуэ или Мерлине я не слыхал ничего.
Королевство Бана рассыпалось. В этот последний год некому было собирать урожай, и мы, укрывшись в крепости на южной границе королевства, всю зиму питались олениной, корнями, ягодами и дичью. Мы еще продолжали делать редкие случайные вылазки на франкские позиции, но теперь походили на ос, пытающихся умертвить быка своими жалкими укусами. Франки теперь были повсюду. Их топоры звенели в зимних лесах, когда они расчищали места для ферм, и отполированные колья их только что возведенных частоколов сияли в лучах бледного зимнего солнца.
Ранней весной нам пришлось снова отступить под напором франкских армий. Они пришли к подножию крепости с барабанным боем, а вместо знамен поднимали на шестах крутые бычьи рога. Я видел неприступную стену из двухсот щитов и понимал, что оставшиеся в живых пятьдесят наших воинов никогда не смогут ее пробить. Поэтому мы вместе с Кулухом и Галахадом отступили. Франки улюлюкали нам вслед и осыпали дротиками.
Королевство Беноик почти опустело. Мужчины шли в Броселианд, где им за военную службу обещали земли. Старые римские поселения были опустошены, а поля заросли, затянулись ползучим пореем. Мы, думнонийцы, брели, волоча копья, на север, чтобы защитить последнюю крепость королевства, его столицу Инис-Требс.
Островной город был переполнен беженцами. В каждом доме ютились по двадцать человек. Дети плакали, семьи ссорились между собой. Некоторые из беженцев спешили переправиться в рыбацких лодках на запад, в Броселианд, или на север, в Британию. Но лодок не хватало, и, когда на берегу, вблизи острова, появились франки, Бан приказал оставшимся лодкам встать на якорь в крохотной неудобной гавани Инис-Требса. Он хотел, чтобы во время осады они могли снабжать гарнизон пищей, но хозяева судов – народ непокорный, неуправляемый, и, узнав о приказе, они подняли паруса и дали деру, устремившись на север порожняком. Осталась лишь горстка утлых лодчонок.
Ланселота назначили градоначальником, и, когда он обходил город, женщины выстраивались вдоль дороги и выкрикивали восторженные приветствия. Все теперь наладится, думали горожане, потому что командует гарнизоном величайший из воинов. Он благосклонно принимал лесть и произносил громкие речи, обещая построить из черепов франков новую насыпную дорогу в Инис-Требс. Принц играл в героя, он носил богатые доспехи, каждая пластина которых ослепительно блестела на солнце. Ланселот хвастался, будто доспехи принадлежали Агамемнону, великому воину Древней Греции, хотя Галахад с усмешкой заметил, что все снаряжение недавней римской работы. Башмаки Ланселота были сшиты из красной кожи, плащ – темно-синий, а на бедре, с вышитого пояса, подаренного Артуром, свисал длинный меч Танлладвир, что означало «кровавый убийца». На голове нашего героя красовался черный шлем, увенчанный распростертыми крыльями морского орла.
– Чтобы при случае можно было улететь, – зло пробурчал Каван, мой мрачный ирландец.
В просторном зале, рядом с библиотекой Бана, Ланселот собрал военный совет. Ветер гудел за окнами и бился в стены. Был отлив, и море отхлынуло с песчаных берегов бухты, где суетились франки, пытаясь отыскать прямую дорожку к острову. Галахад насадил по всей бухте лозу, надеясь обмануть врагов и завести их в сыпучие пески или на те участки берега, которые первыми будут отрезаны от суши во время прилива. Ланселот, стоя спиной к противнику, объяснял нам задуманный им план. Отец сидел по одну его руку, а мать – по другую, и оба доверчиво кивали, впитывая мудрые слова любимого сына.
– Защитить Инис-Требс просто, – заявил Ланселот. – Все, что нам надо делать, так это оборонять островные стены. И больше ничего. У франков мало лодок, летать они не умеют, поэтому добраться до Инис-Требса могут только при отливе, да и то после того, как сумеют найти безопасный путь по заливной песчаной косе. Но, добравшись наконец до города, они так измотаются, что никогда не смогут перебраться через каменные стены города. Обороняйте стены, – закончил Ланселот, – и вас не одолеют. Лодки могут поддержать нас с моря. Инис-Требс никогда не падет!
– Верно! Верно! – подхватил король Бан, радуясь уверенности сына.
– Сколько у нас еды? – мрачно спросил Кулух.
Ланселот снисходительно глянул на него.
– Море, – весело сказал он, – полно рыбы. Это такие серебристые штучки, лорд Кулух, с хвостами и плавниками. Вы их ели, по-моему, не раз.
– Не замечал, – невозмутимо ответил Кулух. – Слишком был занят дракой с франками.
Тихий смех, похожий на ропот, пробежал по рядам воинов, собравшихся здесь. Не больше дюжины из них дрались вместе с нами на материке, но остальные были близкими друзьями принца Ланселота и только что на случай осады произведены в капитаны. Борс, двоюродный брат Ланселота, значился главенствующим воином Беноика и командиром дворцовой стражи. Он, по крайней мере, участвовал в нескольких стычках и снискал репутацию бойца. Сейчас Борс сидел развалясь и вытянув длинные ноги. В римской тунике, с черными, намасленными, как у Ланселота, волосами, он должен был выглядеть браво, но лицо его посерело от усталости.
– Сколько у нас копий? – спросил я.
До сих пор Ланселот словно и не замечал меня. Я знал, что принц не забыл нашей встречи два года назад, но он спокойно улыбнулся на мой вопрос:
– У нас на службе четыреста двадцать человек, и у каждого из них есть копье. Я все ясно объяснил?
Вернув ему любезную улыбку, я кивнул.
– Но копья ломаются, лорд принц, – настаивал я, – к тому же люди, защищающие стены, вынуждены метать свои копья, как дротики. Когда четыре сотни и двадцать копий будут брошены, что мы будем кидать потом?
– Поэтов, – буркнул Кулух, к счастью, не очень громко, и Бан его не услышал.
– Копья найдутся, – легкомысленно отмахнулся Ланселот. – Да хотя бы те копья, которые франки станут метать в нас.
– Куда ни кинь, попадешь в поэта, – не унимался Кулух.
– Что ты сказал, лорд Кулух? – спросил Ланселот.
– Я рыгнул, лорд принц. Но раз уж ты обратил на меня свое благосклонное внимание, позволь спросить: есть ли у нас стрелки из лука?
– Несколько.
– Сколько?
– Десять.
– Боги нам помогут, – сказал Кулух и поерзал на стуле: он терпеть не мог стульев.
Потом заговорила Элейна. Королева напомнила нам, что остров стал убежищем для женщин, детей и самых великих в мире поэтов.
– Безопасность филидов в ваших руках, – провозгласила она, обращаясь к нам, – а вы знаете, что с нами произойдет, если не удастся удержать город.
Я незаметно лягнул Кулуха, который так и норовил вылезти со своим ядовитым замечанием. Поднялся Бан и протянул руку в сторону библиотеки.
– Там хранится семь тысяч восемьсот сорок три свитка, – проникновенно произнес он, – копившиеся веками сокровища человеческого знания. Падение города будет означать упадок цивилизации. – Затем он поведал нам древнюю историю о герое, отправившемся в лабиринт, чтобы убить монстра. За ним тянулась шерстяная нить, при помощи которой он мог отыскать обратный путь во тьме. – Моя библиотека, – сказал он, объясняя смысл длинной истории, – та самая нить. Потеряете ее, друзья, и мы останемся в вечной тьме. Поэтому я прошу вас, прошу: бейтесь! – Он помолчал, улыбаясь. – К тому же я разослал письма с мольбой о помощи. Одни ушли в Броселианд, другие – к Артуру. Думаю, уже близок тот день, когда горизонт забелеет от дружеских парусов! Ведь вы помните, Артур поклялся помочь нам!
– Артур, – вмешался Кулух, – завяз в битвах с саксами.
– Но клятва есть клятва! – с упреком поглядел на него Бан.
Галахад поинтересовался, собираемся ли мы совершать набеги на лагеря саксов, разбитые у берега. Нам нетрудно было бы добраться туда на лодках, сказал он, и незаметно высадиться восточнее или западнее расположения их отрядов. Но Ланселот категорически отверг эту идею.
– Если мы выйдем за стены, – сказал он, – то умрем. Это так очевидно.
– Никаких вылазок? – разочарованно спросил Кулух.
– Стоит нам выйти за стены, как мы погибнем, – повторил Ланселот. – Я вам приказываю оставаться в городе.
Он провозгласил, что лучшие воины Беноика, сотня ветеранов войны на материке, будут охранять главные ворота. Мы, пятьдесят думнонийцев, получили под свою опеку западную часть стены, а городские ополченцы вместе с материковыми беженцами должны были помогать защитникам там, где потребуется. Сам Ланселот со своими приближенными и дворцовыми стражниками, наряженными в белые плащи, останутся в резерве, будут наблюдать за битвой из дворца и вмешаются, когда потребуется их помощь.
– С таким же успехом можно ждать помощи от фей, – прорычал Кулух.
– Опять рыгнул? – насмешливо спросил Ланселот.
– Это все из-за рыбы, которой я объелся, лорд принц, – огрызнулся Кулух.
Король Бан пригласил нас перед уходом осмотреть его библиотеку, вероятно надеясь дать нам понять, какие бесценные сокровища мы будем защищать. Шумные мужчины, шаркая ногами, вошли в библиотеку и с разинутыми ртами глядели на свитки в пчелиных сотах полок, а потом повалили в другую комнату поглазеть на гологрудую арфистку. Галахад и я подольше задержались среди книг, где над столом невозмутимо склонился горбатый отец Кельвин. Сейчас он, казалось, весь был поглощен борьбой с серой кошкой, которая играла с его пером.
– Продолжаете выяснять размах крыльев ангела, отец? – громко спросил я.
– Кто-то должен это делать, – ответил он и хмуро покосился на меня одним глазом. – Кто ты?
– Дерфель, отец. Я из Думнонии. Мы встречались два года назад. Удивлен, что вы еще тут.
– Твое удивление мне безразлично, Дерфель Думнонийский. А кроме того, я на некоторое время отлучался. Ходил в Рим. Грязное место. Я думал, что вандалы основательно почистили его, но там по-прежнему полно жрецов и их пухлых мальчиков, поэтому я снова вернулся сюда. – Он исподлобья неприязненно глянул на меня. – А ты, Дерфель Думнонийский, заботишься о моей безопасности?
Мне, если честно, было все равно, но я не показал виду.
– Моя работа – защищать жизни людей, – высокопарно произнес я, – и твою тоже, отец.
– Тогда вверяю тебе мою жизнь, Дерфель Думнонийский, – просто сказал отец Кельвин и снова повернул уродливое лицо к своим манускриптам. Отпихнув кошку, он отнял у нее перо и вдруг добавил: – Порукой мне – твои честь и совесть, Дерфель Думнонийский. А теперь иди драться и оставь меня заниматься моим не менее полезным делом.
Я попытался было порасспросить священника о Риме, но он только отмахнулся, и я отправился в амбар у западной стены, превратившийся в наш дом на время осады. Галахад, ставший, можно сказать, почетным думнонийцем, жил с нами. Мы с ним принялись подсчитывать франков, которые после очередной попытки отыскать в песках дорогу к острову откатывались назад. Барды, воспевая оборону Инис-Требса, утверждают, что франков было больше, чем песчинок в бухте. На самом деле их было не так много, но и не мало. Любой военный отряд франков в Западной Галлии намного превосходил ряды защитников крепости, и все они стремились ворваться туда первыми, надеясь поживиться несметными сокровищами, хранившимися здесь, по ходившим среди них слухам, со времен падения Римской империи. Галахад насчитал приблизительно три тысячи франков. По-моему, их было не больше двух тысяч. А Ланселот уверял всех, что перед нами десять тысяч врагов. Но в любом случае их было слишком много.
Первые атаки франкам не удались. Они нащупали дорогу через пески и кинулись на штурм главных ворот, но были отброшены. На следующий день они уже атаковали нашу часть стены и получили достойный отпор. Однако на этот раз они не успели убраться до начала прилива, и большая часть их отряда была отрезана от берега. Одни пытались спастись вплавь и утонули, а другие, прижимаясь к стенам крепости, старались пройти по оставшейся узкой полоске песка. И здесь их настигли и всех до одного перебили копьеносцы Блайддига, вождя, который привел меня в Беноик. Теперь он был поставлен начальником над воинами-ветеранами. Вылазка Блайддига считалась прямым нарушением приказа Ланселота, запрещавшего выход за городскую стену, но убитых франков было так много, что Ланселот сделал вид, будто сам послал Блайддига, а позже, после гибели Блайддига, и вовсе присвоил себе этот подвиг. Филиды немедленно сочинили песню о том, как Ланселот запрудил бухту мертвыми телами франков, хотя на самом деле он в тот момент отсиживался во дворце. А тела франкских воинов еще долго после этого плескались вокруг острова, и на эту падаль слетались тучи морских чаек.
Поняв, что с ходу крепость не взять, франки принялись строить хорошую насыпную дорогу. Они срубили сотни деревьев и уложили их в песок, затем придавили ряды бревен камнями, принесенными на берег рабами. Приливы в широкой бухте Инис-Требса были бурными и стремительными, и новая насыпная дорога размывалась, во время отлива вода уносила бревна. Но франки каждый раз заделывали промоины в дороге новыми бревнами и грудами камней. У них были тысячи рабов, и никто не ценил жизнь этих несчастных, которые надрывались, тонули и умирали при постройке дороги. Насыпная дорога становилась все длиннее, а запасы пищи в нашей крепости уменьшались. Несколько оставшихся у нас лодок использовались для ловли рыбы, другие возили зерно из Броселианда. Франки спустили на воду свои судна, и после того, как две наши рыбацкие лодки были захвачены врагом, а их команды перебиты, остальные моряки наотрез отказались выходить в море. Поэты и придворные, засевшие во дворце на вершине холма и расхаживавшие с новенькими копьями, имели всего вдоволь, опустошая неисчерпаемые запасы королевских складов, а мы, воины, соскребали ракушки со скал, ели мидий, выковыривая этих моллюсков из острых как бритва створок, даже тушили крыс, которых ловили в амбарах, набитых несъедобными шкурами, солью и бочками с гвоздями. Нет, мы не умирали с голоду, мы навострились плести из ивовых прутьев ловушки, опускали их со скал в воду, и почти всегда там оказывалось несколько рыбешек. Правда, пользуясь приливами, франки посылали специальные летучие отряды, которые постоянно разрушали с таким трудом сделанные ловушки.
Лодки франков так и кружили вокруг стен, где бухта была достаточно мелководной, и развлекались, протыкая кольями наши ивовые ловушки. Одна такая лодка наскочила на мель и застряла примерно в четверти мили от острова. Кулух приказал захватить ее. Нас было человек тридцать. Выбравшись наружу по спущенной со стены старой рыбацкой сети, мы быстро добрались до франкского суденышка. Все двенадцать человек из их команды тут же разбежались. В лодке оказались две бочки соленой рыбы и два черствых каравая хлеба, все это мы с торжеством притащили к своим. А когда наступил прилив, мы пригнали к стенам крепости и лодку. Ланселот, узнав о нашем своеволии, снова никак не показал неудовольствия, зато королева Элейна прислала строгую записку, требуя отчета о доставшейся нам добыче. Мы отправили немного сушеной рыбы на холм, но наш дар был истолкован как оскорбление. Ланселот заявил, что мы пируем, когда Инис-Требс голодает. Возмущенный, я отправился ко дворцу, чтобы потребовать извинений. Я тщетно вызывал Ланселота, который укрылся со своими поэтами за запертой дверью. Плюнув, я вернулся назад.
Галахад, несмотря на наше отчаянное положение, просто светился от счастья. И все оттого, что с ним теперь была Леанор, арфистка, которую я впервые увидел два года назад и в тяге к которой мне признался Галахад. Это была та самая изнасилованная Ланселотом девушка. Они с Галахадом ютились в углу склада. С каждым из нас жили женщины. Все мы понимали безнадежность своего положения, тяготились этим и потому в ожидании неминуемой смерти спешили взять от жизни все, что могли. Женщины наравне с нами стояли в карауле, зашвыривали камнями франков, когда те пытались разрушить наши жалкие ловушки для рыб. У нас давно остались лишь те копья, что мы принесли с собой в Беноик и берегли для последней, главной битвы. Наши лучники не имели даже стрел и довольствовались залетавшими к нам метательными снарядами и дротиками франков, но, по мере того как насыпная дорога приближалась к стенам города и франки могли стрелять почти беспрестанно, запас вражеских стрел увеличивался. У самого края своей дороги франки устроили передвижную защитную стену, и их лучники не давали теперь высунуться защитникам главных ворот. Дорога дошла уже до постоянно сухой отмели, и мы со дня на день ожидали штурма.
Было начало лета. Полнолуние увеличивало силу приливов, и большую часть времени насыпная дорога франков оставалась под водой, но отливы обнажали обширную песчаную равнину, окружавшую Инис-Требс, и франки беспрепятственно подходили под самые стены. Их барабаны теперь звучали беспрестанно, а уши наши были забиты угрозами и руганью обнаглевших врагов. Однажды они устроили прямо на виду у нас безобразную оргию. На берегу разожгли большие костры, пригнали к насыпной дороге целую колонну рабов и одного за другим всех пленников обезглавили. Рабы были бриттами, у некоторых в Инис-Требсе оставались родственники, наблюдавшие за этим варварством с городских стен. Горевшие жаждой мщения, они рвались за пределы города в тщетной надежде освободить несчастных женщин и детей, франки ожидали нападения и выстроили неприступный заслон из щитов, но люди Инис-Требса, обезумевшие от гнева, кинулись в атаку. Среди них был и Блайддиг. Он погиб, сраженный франкским копьем. Мы, думнонийцы, наблюдали, как горстка оставшихся в живых мчалась под защиту городских стен. А что нам оставалось делать? Добавить свои тела к горе мертвецов? С трупа Блайддига содрали кожу, выпотрошили его и насадили на кол, воткнутый у края насыпной дороги, и мы вынуждены были смотреть на этот ужас до начала прилива. Но и на следующее утро, когда вода отхлынула, мы снова увидели просоленные морем останки несчастного Блайддига, разрываемые жадными чайками.
– Мы должны были пойти вместе с Блайддигом, – с досадой сказал Галахад.
– Нет.
– Лучше умереть как мужчина, сражаясь щитом к щиту, чем умирать с голоду.
– У тебя еще будет возможность ринуться на стену щитов, – пообещал я ему.
Но пока я занимался укреплением наших позиций. Мы завалили ведущие к нашей части стены дороги на тот случай, если франки ворвутся в город. Таким образом мы могли бы удерживать их до тех пор, пока всех наших женщин и детей уведут по вьющейся между каменными уступами узкого ущелья тропинке к спрятанному на северо-западной стороне острова кораблю. Мы навалили на днище судна камни, и оно дважды в день во время прилива скрывалось под водой, благодаря чему приливная волна не могла разбить его о прибрежные скалы. Я предвидел, что франки атакуют в момент отлива, и потому велел двоим нашим раненым бойцам быть наготове и, как только начнется сражение, спуститься к кораблю и освободить его от камней. Утлое суденышко было нашей последней надеждой.
На помощь нам не приплыл ни один корабль. Как-то утром на горизонте вспыхнул белый парус, и по городу разнесся слух, что плывет сам Артур, но парус удалялся и совсем скрылся в сизой дымке. Мы были предоставлены сами себе. По ночам мы тихо пели и рассказывали друг другу всяческие истории, а днем с тревогой наблюдали, как скапливаются на берегу военные отряды франков.
Атака началась днем на отливе. Они валили огромной толпой, в кожаных доспехах, железных шлемах, с высоко поднятыми деревянными щитами. Насыпная дорога кончалась почти под самой стеной. Франки пересекли небольшую песчаную косу и оказались перед главными воротами. Впереди нападающие несли огромное таранное бревно, заостренный конец которого был оправлен в бычью кожу, следом тащили длинные лестницы. В мгновение ока лестницы оказались приставленными к городской стене.
– Дайте им взобраться! – проревел Кулух.
Как только на одной из лестниц оказалось пять человек, он швырнул вниз огромный валун. Франки завопили, хватаясь за перекладины рушившейся лестницы. Когда Кулух поднял над головой второй валун, о его шлем звякнула стрела. И в ту же секунду стрелы засвистели над нашими головами, зазвенели о каменные стены метательные дротики. Франки волнами бились у подножия стены, накатывались и снова отступали. Мы швыряли камни, лили горячую воду. Каван втащил вверх одну из лестниц. Мы тут же разломали ее и закидали обломками карабкающихся наверх франков. Четыре женщины, сражавшиеся бок о бок с нами на крепостном валу, с трудом подняли обломок каменной колонны и спустили вниз по дождевому желобу. Криками радости встретили мы вопли придавленных колонной врагов.
– Вот она, грядущая тьма! – крикнул мне Галахад.
Он ликовал: пришел час последней битвы, и этот сильный человек плевал в глаза смерти. Галахад подождал, пока франк добрался до верхней перекладины лестницы, и с силой рубанул мечом. Голова врага отлетела и покатилась вниз, в песок, а обезглавленное тело так и торчало наверху лестницы, преграждая путь взбиравшимся следом франкам. Мы разбирали каменную кладку амбара, превращая обломки камней в боевые снаряды. Франки уже не осмеливались взбираться на стену и с угрожающими криками толпились внизу. Кажется, эта битва осталась за нами. Мы насмехались над врагами, выкрикивая, что их побили женщины, а уж в следующий раз, если они осмелятся приблизиться, в бой вступят наши воины. Не уверен, что они в панике могли расслышать эти насмешки, но, испуганные нашей дружной обороной, отступили. Однако главные их силы все еще ломились в ворота, и грохот тарана смешивался с беспрестанным барабанным боем.
Заходящее солнце удлинило тени, и они протянулись по песку вдоль западной оконечности мыса. Розовые облака покрыли небо. Чайки спрятались в каменных щелях. Двое наших раненых отправились проверить спрятанный корабль и освободить его от камней. Я все же хотел, чтобы он был наготове. Наступал вечер, и начинающийся прилив должен был оттеснить франков от стен. Мы уже готовились праздновать победу.
Но тут с противоположной стороны донеслись торжествующие крики, и мы увидели, что отброшенные от нашей стены франки устремились туда, откуда слышались звуки боя. Мы поняли, что город потерян. Позже, по рассказам уцелевших людей, нам стало ясно, как это произошло. Франкам удалось взобраться на низкую каменную ограду гавани, и они легко проникли в город.
Мы с Галахадом взяли двадцать солдат и повели их напрямик через сооруженные жителями города баррикады, Кулух остался охранять и защищать наш участок стены. Первые клубы дыма поднимались над поверженным городом.
Мы вместе с защитниками главных ворот бежали к центру. За первым же поворотом на каменных ступенях мы увидели врагов, карабкавшихся, как крысы, на крышу амбара. Сотни вражеских копьеносцев нескончаемым потоком захлестывали набережную и устремлялись к вершине городского холма. Их штандарты из бычьих рогов торчали уже повсюду, барабаны гудели непрестанно, и уже слышались в домах визг и вопли захваченных в плен женщин. Слева от нас, там, где франки укреплялись за парапетом набережной, внезапно возникли копьеносцы в белых плащах. Руководил ими Борс, кузен Ланселота и начальник дворцовой стражи. На какое-то мгновение мне показалось, что его появление решит исход битвы и ему удастся отбросить вторгшихся в город франков. Но вместо атаки он повернул своих воинов, и они стремительно понеслись по широким каменным ступеням, ведущим вниз к морю, там на причале стояли маленькие лодки. Отряд Борса спасался бегством. Среди них я заметил Ланселота, поддерживавшего под руку мать, и спешащих за ним следом перепуганных придворных. Филиды в панике покидали обреченный город.
Галахад сразил двух франков, пытавшихся преградить нам дорогу, но позади них улица темнела от черных вражеских плащей.
– Назад! – крикнул я и поволок Галахада в сторону.
– Дай мне драться!
Он пытался вырваться и обернуться лицом к двум другим воинам, бегущим к нам по узким каменным ступеням.
– Глупо умирать!
Я отпихнул его и, сделав ложный замах копьем, вонзил его острие в лицо одного из нападавших. Выпустив древко, я принял удар вражеского копья щитом и поспешил выхватить из ножен Хьюэлбейн. Удар меча пришелся по краю щита франка, и тот, не удержавшись, покатился вниз по ступеням.
– Только ты знаешь, как пробраться через город к нашей бухточке! – прокричал я Галахаду.
Над ступенями крутой лестницы одна за другой возникали фигуры обезумевших от кровавой битвы врагов. На просторной площадке у лестницы была гончарная лавка, изделия хозяина все еще стояли на полках и на столах под навесом аккуратными рядами. Я опрокинул стол, уставленный кувшинами и вазами, под ноги напиравшим врагам, швырнул им в лица подпорки навеса.
– Веди нас! – крикнул я.
Теперь нас могли спасти только тайные тропы. Переплетение аллей и садовых дорожек мог знать лишь давний житель Инис-Требса.
Вторгшиеся в город через главные ворота враги отрезали нас от Кулуха и его людей. Галахад вел наш небольшой отряд вверх по холму, свернул налево в тоннель, который тянулся под храмом, затем пересек сад и вывел к стене, на которой стоял бак для сбора дождевой воды. Под нами расстилался разоренный город. Разъяренные франки ломали все на своем пути, желая отомстить за своих мертвых, оставшихся на песке бухты. Плачущих детей усмиряли мечами. Я видел, как один франк, громадный воин в рогатом шлеме, сразил топором прижатых к стене четверых защитников. Дым валил уже из всех домов. Город был построен из камня, но мебель, деревянные крыши и просмоленные лодки горели отменно. Внизу, в море, взбаламученном начинающимся приливом, я заметил крылатый шлем Ланселота на одной из трех улепетывавших лодок, а надо мной в ожидании своего последнего часа розовел в лучах заходящего солнца великолепный дворец. Вечерний ветерок развеивал серый дымок и вздувал белые занавески на дворцовых окнах.
– Туда! – прокричал Галахад, указывая на узкую тропинку. – Идите по ней прямиком, и уткнетесь в спрятанную лодку.
Наши люди стремглав понеслись вниз по тропинке.
– Давай, Дерфель! – позвал меня Галахад.
Но я не двигался. Я глядел на вершину холма.
– Скорей, Дерфель! – торопил меня Галахад.
Я не слышал его. В голове моей звучал голос старика. Сухой, ироничный и недружелюбный голос, который словно приковал меня к месту.
– Пошли, Дерфель! – заорал мне в самое ухо Галахад.
«Вверяю тебе мою жизнь, – отдавались в мозгу слова старика. – Порукой твоя честь и совесть, Дерфель Думнонийский».
– Как мне добраться до дворца? – прокричал я Галахаду.
– До дворца?
– Говори как! – гневно крикнул я.
– Сюда, – сказал он, – сюда.
И мы полезли наверх.
Глава 3
Барды поют о любви, восхищаются кровавой бойней, превозносят королей, льстят королевам, но будь я поэтом, то восхвалял бы только дружбу.
В друзьях я был счастлив. Одним из них считал я Артура, но из всех моих друзей едва ли не лучшим оставался Галахад. Мы понимали друг друга без слов, но могли часами говорить не умолкая. Мы делили все, кроме женщин. Не сосчитать, сколько раз мы стояли плечом к плечу в стене щитов и сколько раз делили последний кусок хлеба. Люди принимали нас за братьев, да и мы думали так же.
И в тот страшный вечер, когда город под нами полыхал огнем, Галахад понял, что меня невозможно заставить бежать к спасительной лодке, что я нахожусь во власти неодолимого и таинственного зова богов, который заставил меня карабкаться вверх, к плывущему на фоне дымного неба и венчающему Инис-Требс дворцу. За нами по пятам поднимался ужас смерти, но пока еще мы опережали его, несясь по крыше церкви, спрыгивая в узкую улочку, протискиваясь сквозь толпу беженцев, которые верили, что церковь – их спасительное убежище. Мы, не останавливаясь, перемахивали один пролет лестницы за другим и наконец оказались на главной улице, огибающей холм Инис-Требс. Франки бежали со всех сторон, стараясь обогнать нас и первыми оказаться во дворце Бана, но мы все же опередили их и вместе с жалкой кучкой людей, уцелевших в этой резне, метались по переходам и площадям.
Стражники уже ушли из внутреннего двора. Дворцовые двери были распахнуты. Внутри жались к стенам испуганные женщины и дети. Занавески шевелились на ветру.
Я пробежал вереницу уставленных богатой мебелью комнат, миновал зеркальный зал, мельком заметив валявшуюся на полу арфу Леанор, и ворвался в просторную комнату, где Бан впервые принимал меня. Король был еще здесь. Он стоял у стола в белой тоге и с пером в руке.
– Слишком поздно, – сказал он, когда я остановился в дверях с обнаженным мечом. – Артур обманул мои ожидания.
В коридорах дворца раздавались крики, плач и вопли. Арочные окна были затянуты дымом.
– Пойдем с нами, отец, – позвал Галахад.
– Мне еще надо кое-что сделать, – недовольно откликнулся Бан. Он обмакнул перо в роговую чернильницу и начал писать. – Ты разве не видишь, что я занят?
Я распахнул дверь, ведущую в библиотеку, пересек пустую переднюю и увидел горбатого священника, стоявшего у полок со свитками. Полированный деревянный пол был устлан раскрытыми и развернутыми манускриптами.
– Ты поручил свою жизнь мне, – взъярился я, негодуя, что должен спасать какого-то уродливого старца, когда в городе так много беззащитных, – и потому обязан идти со мной! Сейчас же!
Священник не обратил на меня никакого внимания. Он лихорадочно выхватывал из полок свитки, разрывал ленточки, ломал печати, просматривал первые строки, мял, рвал и отшвыривал в сторону, хватая следующие пергаменты.
– Пошли! – проревел я.
– Погоди, – спокойно ответствовал Кельвин, вытаскивая очередной свиток. Он отбросил и этот и потянулся за другим. – Еще не время.
В дальних залах дворца послышался грохот и треск, раздались торжествующие крики, потонувшие в пронзительном визге и душераздирающих воплях. Галахад стоял у выхода из библиотеки, умоляя своего отца пойти с нами, но Бан только с досадой махнул сыну, прогоняя его. Затем дверь распахнулась настежь, и трое потных франкских воинов ворвались внутрь. Галахад рванулся им навстречу, но не успел добежать, как один из франков рубанул мечом по голове Бана. Мне показалось, что король умер от разрыва сердца за секунду до того, как вражеский клинок коснулся его. Франк собирался уже отрубить королю голову, как в него вонзилось копье Галахада. Второго нападавшего сразил мой Хьюэлбейн. Я отшвырнул тело убитого к двери, чтобы преградить путь третьему, рвавшемуся в комнату. Коридор заполнился дымом. Теперь Галахад стоял рядом со мной, его копье нацелилось на третьего франка, перепрыгнувшего через труп своего товарища. За его спиной послышался топот приближающихся врагов. Я поднял меч и отступил в проем библиотеки.
– Пошли, старый дурак! – в отчаянии крикнул я через плечо упрямому священнику.
– Старый, да, Дерфель, но дурак? Никогда!
Священник засмеялся, и что-то знакомое в этом клокочущем смехе заставило меня обернуться. Я увидел, как, словно во сне, распрямилась спина священника, исчез горб, и передо мной явился высокий стройный человек. Вдруг показалось, что он вовсе не уродлив, а, наоборот, величествен и прекрасен. От него исходила такая сила и мудрость, что я даже здесь, в окружении огня и смерти, почувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо. А он смеялся, довольный, что ему так долго удавалось обманывать меня.
– Мерлин! – ахнул я, и, должен сознаться, в глазах моих стояли слезы.
– Дай мне несколько минут, – сказал он, – придержи их. – Он продолжал выхватывать свитки, срывал с них печати и после мимолетного пытливого взгляда швырял на пол. Повязку с глаза он сорвал, и теперь было понятно, что это была лишь часть ловкого маскарада. – Сдержи их, – повторил он, устремляясь к следующей полке. – Я слышал, ты набил руку в битвах, так постарайся еще немного.
Галахад перенес арфу и стул арфистки к дверному проему, и мы приготовились охранять вход в библиотеку копьем, мечом и щитами.
– Ты знал, что это был он? – спросил я.
– Кто? – откликнулся Галахад, нанося удар копьем в круглый франкский щит.
– Мерлин.
– Это Мерлин? – Галахад был ошеломлен. – Я не знал.
Франк с завитыми в колечки волосами и окровавленной бородой с диким воплем замахнулся на меня копьем. Я перехватил его за наконечник у самой своей головы и притянул к себе, буквально насадив на острие Хьюэлбейна. Другое копье вонзилось в притолоку рядом со мной. Один из нападавших споткнулся об арфу, струны жалобно застонали, а франк грохнулся на пол, где его достал тяжелый ботинок Галахада. Нас теснили. Я прикрывался щитом, отбивал мечом направленные прямо в грудь удары. Дворец гудел от криков, наполнялся едким дымом. На наше счастье, франки, жаждавшие добычи, не видели ничего интересного для себя в библиотеке и кинулись в другие комнаты, надеясь пограбить там без помех.
– Мерлин тут? – снова недоверчиво спросил Галахад.
– Взгляни сам.
Галахад повернулся и с сомнением оглядел высокую фигуру старика, шарившего по полкам полуразоренной библиотеки Бана.
– Это и есть Мерлин?
– Да.
– Откуда ты узнал, что он здесь?
– Я не знал, – сказал я. – Ну-ка иди сюда, собака!
Эти слова были обращены к здоровенному франку, закованному в кожаные доспехи и размахивавшему военным топором с обоюдоострым лезвием. Воображая себя непобедимым героем, он орал воинственную песню. Пронзенный копьем Галахада, гигант выплюнул последние слова песни вместе с кровью. Топор его воткнулся в доски пола.
– Нашел! Нашел! – внезапно закричал Мерлин позади нас. – Конечно же, Силий Италик! У него никогда не было восемнадцати книг о Второй Пунической войне! Всего только семнадцать! Как я мог поверить в такую глупость? Ты прав, Дерфель, я – старый дурак! Последний дурак! Восемнадцать книг о Второй Пунической войне! Ха-ха! Любой ребенок знает, что их было только семнадцать! Я нашел ее! Пошли, Дерфель, не будем терять время. Не торчать же нам здесь всю ночь!
Мы с Галахадом вбежали в разоренную библиотеку. Я перевернул большой рабочий стол и припер им дверь, а Галахад рывком открыл окно, выходившее на запад. В библиотеку уже ломились франки. Мерлин сорвал с шеи деревянный крест и швырнул его в дверь. И тут же к потолку взметнулся сполох пламени. Мне показалось, что обрушилась стена и пламя вылетело из перевернувшейся печки, но Мерлин расхохотался. Он заявил, что все это натворил кинутый им крест.
– Иногда и негодные вещи могут сгодиться, – сказал он, взирая на корчащихся в огне вспыхнувшего креста врагов. – Жарьтесь, черви, жарьтесь! – Мерлин поспешно запихивал драгоценный свиток за пазуху. – Ты когда-нибудь читал Силия Италика? – спросил он.
– Никогда и не слыхал о нем, лорд, – бормотал я, увлекая его к открытому окну.
– Он писал эпические стихи. Да, дорогой мой Дерфель, эпические! – Мерлин вырвался и положил руку мне на плечо. – Позволь дать тебе один совет. – Он говорил серьезно. – Остерегайся эпических стихов. Поверь моему опыту.
Я готов был расплакаться, как ребенок. Таким облегчением было снова глядеть в его мудрые, суровые глаза. Словно отец смотрит на меня из далекого детства.
– Я так скучал по тебе, лорд, – выпалил я.
– Не время распускать нюни! – вдруг рявкнул Мерлин и сам помчался к окну, когда к нам сквозь огонь рванулся обезумевший от боли и злобы франк с поднятым копьем. Волосы его дымились, рот исказился в крике.
Я отбил щитом направленное мне в грудь острие копья и свалил врага ударом меча.
– Сюда! – кричал Галахад, успевший выпрыгнуть в сад.
Я добил умиравшего франка и, обернувшись, увидел, что Мерлин вновь устремился к столу.
– Скорей, лорд! – завопил я.
– Кошка! – откликнулся Мерлин. – Не могу же я бросить кошку!
– Ради всех богов, лорд! – взмолился я, но Мерлин уже протискивался под стол, вытягивая за лапу испуганную серую кошку.
С кошкой на руках он наконец перелез через подоконник в сад, отделенный от бухты живой изгородью кустов. Заходившее солнце заливало небо и дрожащую воду бухты потоками кровавого света. Мы продрались сквозь кусты и устремились вслед за Галахадом вниз по каменным ступеням, мимо хижины садовника, свернули на узкую опасную тропу, что огибала гранитный пик. С одной стороны над нами взметнулась к небу гладкая каменная стена, а с другой – зияла пропасть. Но Галахад с детства знал каждый поворот тропы и уверенно вел нас вниз к темной воде.
В море плавали тела убитых. Наша лодка, забитая беглецами и ушедшая в воду почти до краев, чудом держалась на поверхности примерно в четверти мили от берега. Гребцы налегали на весла, стараясь уплыть как можно дальше. Я рупором сложил ладони у рта и прокричал:
– Кулух!
Скала эхом усилила мой голос, но он потерялся в криках и воплях, несущихся из гибнущего Инис-Требса.
– Пусть плывут, – спокойно сказал Мерлин, затем пошарил под замызганным монашеским одеянием. – Подержи ее.
Читать бесплатно другие книги:
