Огненная кровь. Том 2 Зелинская Ляна

Глава 22. Просто друзья

Армана сказала всем, что Иррис спит, заперла двери и удалилась, понимая, что сейчас не самое подходящее время, чтобы мозолить хозяйке глаза. Она видела, как Иррис забравшись на подоконник, сидит, обняв колени руками и прислонившись лбом к стеклу, беззвучно плачет.

А с той стороны стекла ей вторит небо — плачет проливным дождём, и такого ливня Эддар не видел уже давно. Низкие тучи укрыли город, и бухту, и Грозовую гору…

Иррис снова взяла дневник отца, перечитывала строчки, посвящённые её матери и снова плакала. Кажется, их семья и правда проклята. Потому что нет в ней счастья ни для кого.

Но если бы её спросили, чего она хочет сейчас — она бы не ответила. Она совсем запуталась в своих чувствах, и устав, уже под вечер почти смирилась с мыслью, что Альберт умрёт, что она никогда его больше не увидит, и что если бы… при других обстоятельствах… всё могло бы сложиться иначе… наверное.

Только, в любом случае, не сложилось. Да и как могло? Может быть, она всё-таки ошиблась? Или опоздала со своим пониманием?

Она лежала в темноте с полотенцем на лице, смоченным отваром из трав, чтобы убрать следы рыданий, и думала, о том, что, видимо, это судьба.

А когда пришёл Себастьян, и ужин накрыли в её покоях для них двоих, она немного пришла в себя. Как песок после шторма постепенно оседает на дно, так и её тоска и печаль ушли вглубь души, легли там тяжестью, и она спрятала их от всех, чтобы никто не узнал. Конечно, знает Армана, хоть она ничего ей не говорила, но та не слепая и всё давно поняла. Но Армана болтать не станет.

У Иррис ещё будет время погоревать в одиночестве, а сейчас…

И хоть ей было тошно от мысли видеть кого-то и говорить, но сейчас она должна сделать так, чтобы попытка её убийства не повторилась. Она была грустна за ужином, сказав, что пока ещё не слишком хорошо себя чувствует. А Себастьян и не настаивал на разговоре. Он был нежен и чуток, и не досаждал лишними вопросами.

— День совета назначили? — спросила Иррис, не поднимая глаз.

— Да, совет будет шестого дня. И в этот же день, сразу после совета, мы поженимся. Просто обряд, без всяких торжеств… учитывая обстоятельства… Завтра утром придёт портниха со свадебным платьем, надеюсь, тебе уже станет лучше, — Себастьян поцеловал её руку, — ты же не против скромной церемонии? А пышный приём будет через месяц.

Учитывая обстоятельства!

Она снова едва не разрыдалась.

Свадьба через три дня… Боги милосердные, дайте ей сил! Поскорее бы всё это закончилось. Возможно… когда… разорвётся связь, ей станет легче…

Она ведь этого хотела?

Только почему-то она не была в этом уверена. Ни в том, что ей станет легче. Ни в том, что она хочет потерять эту связь.

— Хорошо, — она подняла на него уставший взгляд, — наоборот, я рада, что будет скромная церемония. Давай вообще обойдёмся без торжеств… даже… потом?

— Я сделаю, как ты скажешь, — Себастьян снова поцеловал её руку, — ты можешь не думать об этом сейчас. Позже, когда… сама захочешь, мы проведём торжества так, как скажешь.

— Спасибо.

Себастьян хотел поцеловать её в губы, но она отвернулась со словами:

— Прости, я устала.

Она хотела спросить об Альберте, но так и не смогла. Лучше не знать. Так есть хоть капля надежды…

А ночью ей приснился странный сон.

Уже перед рассветом, когда небо посерело и над горизонтом едва подёрнулось розовым, Иррис проснулась. Лежала в какой-то дрёме между сном и реальностью, когда сновидения ещё имеют силу, но уже не имеют власти. Когда сон приятен, потому что ты знаешь, что это сон. Но реальность просочилась, привнеся с собой горечь утраты, Иррис мысленно вернулась в оранжерею, туда, где они виделись последний раз, воскрешая в памяти эту встречу.

Фонтан, грустная нимфа и лебеди, склонившие головы к воде, и она стоит в ожидании, теребит веер…

Иррис увидела огненный цветок. Не цветок — бутон, пульсирующий в мягких сумерках под стеклянным небом оранжереи, и от него шло тепло, то самое тепло…

Она стояла перед ним, а он будто парил в воздухе и манил. Коснулась лепестка рукой, и лепесток отделился от бутона, развернулся, обволакивая живым огнём…

— Иррис! — услышала знакомый шёпот, почти над ухом, и вздрогнула во сне.

Чьи-то пальцы дотронулись до её шеи сзади, и она застыла на месте. Нежно погладили, едва касаясь, а затем медленно спустились вниз, оставляя дорожку пламени на коже. Замерли на мгновенье. Осторожно провели по ключицам, заставив задрожать от предвкушения, и тёплые ладони накрыли плечи, чуть сдвинув тонкие бретельки платья…

Она знала, чьи это руки. Это тепло она не могла спутать ни с чем.

И стояла, словно в трансе, словно под гипнозом, не в силах пошевелиться и желая только одного — чтобы он прикоснулся губами…

— Ты позвала — я пришёл, — тихий шёпот у виска, и дыхание опалило кожу, а затем его губы коснулись шеи, прямо за ухом.

Он поцеловал её снова, медленно и нежно, спустившись чуть ниже, и ещё ниже, вслед за руками. Заставив и без того зыбкий мир сновидения закружиться. И каждый поцелуй отдавался гулкими ударами сердца, вынуждая судорожно ловить губами воздух, запрокинуть голову, ощущая прикосновение его щеки к своей, и прижиматься к ней, впитывая тепло…

Его ладони скользнули вниз по рукам, коснулись её ладоней и пальцы переплелись…

Иррис металась на кровати, сжимая подушку и скомкав одеяло, она хотела проснуться и не могла себя заставить это сделать. А тело жгло огнём, пылали губы, ощущая пульс, и его прикосновения были так реальны и так желанны, что хотелось почти кричать.

Она и проснулась — от собственного хриплого дыхания, и поняла, что лежит, обхватив себя руками за плечи, подтянув колени почти к подбородку.

Боги милосердные! Что с ней такое?

Она вся горела, как в лихорадке, дышала часто, и желание стянуло всё внутри тугим узлом, разлилось под кожей, так, что до неё было не дотронуться.

Иррис вскочила с кровати, почти добежала до окна, распахнула его, подставив лицо влажному утреннему бризу. Дождь закончился, серая громада туч лениво ползла на запад, и горизонт был чист, а на востоке небо налилось алым.

Что это за сон такой?

Такой реальный, такой явственный, словно кто-то забрался в её голову, прочёл её мысли, и уловив её желания, сплёл это сновидение. Но кожа до сих пор ощущала его прикосновения и его тепло…

Это… наваждение! Нет! Она не желала этого! Она не должна этим наслаждаться!

Но она наслаждалась. Вопреки разуму и воле, вопреки рассудку. И понимала, что на самом деле только что, лёжа в постели, она и правда желала этого…

…и это… было ужасно!

Иррис дрожащими руками натянула костюм для верховой езды, завязала волосы в узел, схватила арбалет, стрелы и выбралась тихо через балкон. Спустилась осторожно, так, чтобы не разбудить охрану. На конюшне в такую рань ещё никого не было, она нашла своего коня и сама оседлала.

Стража на воротах пыталась её не пустить, объясняя, что так рано, одной, без сопровождения, без разрешения…

— Если вы не хотите получить стрелу в лоб, то лучше откройте ворота! — воскликнула она.

Нацелила арбалет на одного из стражников и добавила:

— Я очень метко стреляю! — и тут же выпустила стрелу, пригвоздив к стене верёвку от сигнального колокола.

Ворота открылись.

Она гнала коня по дороге, сама не зная куда. Куда-то в сторону гор меж узловатых оливковых деревьев и апельсиновых рощ, умытых вчерашним ливнем, по огромным лужам и грязи, так, что комья земли летели из копыт во все стороны. Она бежала от своих желаний, надеясь, что ветер и свобода избавят её, наконец, от того, что она не хотела чувствовать. А ветер бил в лицо, трепал волосы, забирая себе весь её жар, и, казалось, впервые, за долгое время ей по-настоящему стало легче.

* * *

— О чём ты только думала, Иррис! — Себастьян задавал свой вопрос уже который раз. — Уезжать вот так, никого не предупредив, без охраны! Тебя только что пытались убить!

Но Иррис лишь пожимала плечами и отвечала:

— Я делала так в Мадвере. Ты же помнишь.

— Но мы не в Мадвере! И это… это же просто неприлично!

— Я знаю, что мы не в Мадвере. Но, если ты помнишь наш с тобой разговор на берегу, ты ещё сказал, что я плевать хотела на приличия! — ответила Иррис упрямо. — Так что я всё равно буду так делать.

— Ну и что это за капризы? — Себастьян посмотрел на неё, склонив голову. — Ты же понимаешь, что здесь нельзя поступать так, как ты привыкла в Мадвере?

Ответом ему был только упрямый взгляд синих глаз. А ещё растрёпанные волосы, румянец на щеках и одежда покрытая грязью почти до пояса.

Она не станет извиняться. К демонам всё!

Её искали, кажется, всем дворцом. Снарядили погоню — стража у ворот видела, в какую сторону она поехала, а на влажной от дождей дороге её нетрудно было найти по следам. Нашли. На вершине холма в десяти квардах от дворца, там, где стоял большой айяаррский драйг — витой ритуальный столб. Ветер трепал её волосы, штаны и подол юбки наездника были в грязи, а она как будто счастлива. Стояла, жадно глядя куда-то на горизонт в сторону моря.

— Ты же понимаешь, что я переживал за тебя? — Себастьян взял её за руки. — Пожалуйста, не делай так больше! Не уезжай без охраны!

— Куда я денусь! Обратно меня только что не в клетке везли! — воскликнула она, потирая пальцы.

Вместе с Себастьяном приходил и Гасьярд. Снова задавал странные вопросы, уколол ей палец и взял каплю крови, сказал, что для подготовки свадебного ритуала. Но вот руку её держал очень долго и разминал ей пальцы, как-то слишком старательно, будто гладил, так заботливо, что в итоге она сказала, что не боится уколов, и после того, как всё закончилось, быстро выдернула руку.

— Ты же понимаешь! Это для твоей же безопасности!

— Хорошо. Больше не буду, — ответила она, не слишком-то себе веря.

Но так было проще всего — согласиться.

Ей и правда стало легче. Нет, ей не удалось вырвать из груди эту боль, но хотя бы получилось выбросить из головы мысли о ночных поцелуях. Жаль только не смогла доехать до берега, до обрыва, и постоять на самом его краю…

Пожалуй, теперь она вернётся к своим мадверским привычкам. К демонам все приличия, к демонам этот дворец и всех этих змей! Она будет уезжать, когда захочет и куда захочет, и с этого дня будет делать это почаще. Она будет делать то, что считает нужным, и Себастьяну придётся с этим смириться.

— Хорошо. А теперь мы должны пойти и поблагодарить Альберта за твоё спасение.

— Поблагодарить? — сердце дёрнулось и застыло где-то в горле.

— Да, девочка моя, или ты уже забыла, что он спас тебе жизнь, рискуя своей? — ответил Себастьян с досадой.

— Я… я не забыла. Так он… жив? — она едва смогла выдавить из себя эти слова, не веря до конца и боясь получить ложную надежду.

— Как это ни странно для всех, но он действительно жив, — усмехнулся Себастьян, — и вполне здоров. И будет некрасиво с нашей стороны не оказать ему должного уважения за то, что он сделал.

— М-мне надо привести себя в порядок, — ответила она, мысленно ища какой-нибудь предлог, чтобы не идти.

— Конечно, я подожду тебя, — и Себастьян вышел.

Никто не верил в это. Армана сказала, что надежды почти нет… Даже Цинта отчаялся…

Иррис опустилась в кресло, вдохнула-выдохнула, прижала ладони к щекам.

Она ведь тоже была в отчаянии, она уже почти смирилась …

Её ждёт портниха со свадебным платьем…

Через три дня свадьба…

А теперь…

Теперь она снова в отчаянии, только теперь уже совсем по другой причине…

И она просто глупо счастлива, до полной пустоты в голове…

А ещё ей до одури стыдно. И страшно.

Разом навалилось всё — их разговор в оранжерее, то, как она целовала его руки… и губы! Как рыдала в комнате, не помня себя от горя, и то, что приснилось ей сегодня утром. Иррис чувствовала, как её лицо заливает краска смущения. Она лишь на мгновенье представила, как он на неё посмотрит, как коснётся её руки, и сердце зашлось в лихорадке. Она совершенно не знает, как себя вести, потому что рядом будет Себастьян, и потому что все поймут! Они точно поймут, что она просто не в себе! Это нельзя не увидеть.

А если Цинта что-то ему сказал? Ведь он, кажется, слышал… О, Боги! Да она же умрёт от стыда!

Почему-то необходимость встретиться с Альбертом лицом к лицу пугала её до жути, до дрожи в коленях, и ей хотелось, как маленькой девочке, убежать и спрятаться под кровать, залезть в шкаф, куда угодно, только бы не оказаться перед ним при свидетелях.

Альберт ведь наверняка опять поцелует её руку так, как на балу, и будет говорить полунамёками, понятными только ей, и задавать вопросы, от которых можно провалиться сквозь пол и притягивать её взглядом, лаская своим огнём. А она только и может думать, что о том сне, о его руках и губах…

И он всё поймёт, он увидит на её лице то, что снилось ей сегодня ночью!

О, Боги! Нет, только не это!

И всё опять повторится.

Что же ей делать?

Эта связь…

В конце концов, она убьёт их обоих.

* * *

— Альберт? Ты жив! Невероятно! — воскликнула Милена, помахивая каминными щипцами. — И только попробуй сказать что-нибудь про яд! Я ещё не всё расколотила в этой комнате, найдётся что-то и для твоей головы!

Альберт усмехнулся, прошёл к креслу, аккуратно перешагивая через многочисленные осколки, и сел в него, закинув ногу на ногу.

— И я рад тебя видеть, моя сестра-отравительница! Как твоё заточение? Смотрю, тебе не скучно…

— Зачем пришёл? Посмотреть на моё унижение? — голубые глаза вспыхнули гневом.

На самом деле он пришёл, чтобы расторгнуть их союз.

Эта история с ядом за одну ночь поменяла его приоритеты. Сейчас ему нужно быть на стороне Себастьяна, чтобы можно было знать обо всём, что происходит вокруг Иррис, чтобы быть с ней рядом, не вызывая подозрений.

Во всяком случае, именно так он сам себе это объяснял.

Но он не спешил обрадовать сестру своим вероломством. Ему предстояло ещё узнать, она ли подсыпала яд, хотя, судя по её лицу и осколкам, устилавшим пол сплошным ковром, это вряд ли была Милена.

— Пришёл спросить, что ты обо всём этом думаешь, — спокойно сказал Альберт, — потому что я-то уж точно не верю, что яд подлила ты. Лет пятнадцать назад — легко, но сейчас ты не настолько глупа, чтобы совершать такие поступки. Хотя… может это такой способ, сделать вид, чтобы всё уж слишком явно указывало на тебя и чтобы в итоге на тебя не подумали? А? Что скажешь?

Он прищурился, разглядывая её лицо. Такой вариант он тоже рассматривал, Милена могла и устроить весь этот маскарад, всё-таки десять лет прошло, и она многому научилась по части интриг.

Милена посмотрела на него, потом на щипцы, взвешивая их в руке, но бросать передумала. Присела на подлокотник кресла и швырнула их на пол, так, что они с грохотом долетели почти до ног Альберта.

— Что я скажу? Скажу, что мне, наверное, меньше всех интересна смерть Иррис, — ответила она, скрестив на груди руки и глядя на него с вызовом.

— Хм. Интересно, и почему же?

— Потому что у меня есть кое-что, что поможет нам в поединке, и Иррис не станет нам помехой, а в случае победы она нам очень даже пригодится, — она улыбнулась самодовольно, и глаза её блеснули торжеством.

— Я не понимаю этот символичный язык, Милена, скажи прямо, что ты имеешь ввиду?

— Не скажу, Альберт, я не настолько тебе доверяю. Но поверь, я бы и сама придушила того, кто подсыпал Иррис яд, потому что Иррис мне нужна живой.

Альберт смотрел некоторое время на её лицо и понимал — она не врёт. Она действительно этого не делала. И у неё действительно что-то есть. Что-то важное…

И что это может быть?

— Если не ты, то кто? Пока явных противников у нас тут было две стороны — Себастьян против твоего недалёкого братца. И если это не ты, то не тётя же Эверинн вдруг стала отравительницей? — Альберт сплёл пальцы, не сводя с Милены глаз.

Она улыбнулась хитро, встала и принялась прохаживаться по комнате, отбрасывая осколки носком туфель.

— Пока ты кутил в борделях и дрался со всяким отребьем, тут кое-что произошло, и стороны уже давно не две, а три.

— Вот как? И кто же третий? — удивлённо спросил Альберт.

— Гасьярд.

— Дядя Гас? Серьёзно? — хмыкнул он. — Решил стать верховным джартом?

Милена остановилась напротив Альберта и произнесла негромко, так, чтобы никто не услышал за запертой дверью.

— Старый индюк решил обвести вокруг пальца нас всех. Жаль, мало я выдрала у него волос!

Альберт тоже встал. Разговор становился очень интересным.

— И как он собрался это сделать?

— Ты же знаешь историю о проклятье?

— Нашу семейную страшилку? А кто её не знает!

— Видимо, это не просто страшилка, раз он решил, что это проклятье мешает завершить ритуал Иррис и Себастьяна. И теперь дядя Гас хочет сам стать верховным джартом и жениться на Иррис, чтобы отвести проклятье от Дома Драго, потому что оно касается Салавара и его детей и грозит будущему всего Дома. Он хочет соединиться с Потоком на благо прайда и создать новую ветвь нашего Дома — свободную от проклятья. Это почти дословно, что он говорил Эверинн, — голубые глаза Милены светились праведным гневом.

Альберт прищурился и спросил ещё тише:

— И откуда тебе это известно?

— У меня в этом доме везде есть уши, братец. Так что вся эта история с ядом, на мой взгляд, просто попытка дядюшки вывести меня из игры.

— Но яд был настоящий. Он убил бы Иррис. И в чём тогда смысл?

— Пфф! Откуда тебе знать, что яд был настоящий? — фыркнула Милена. — Уж поверь, в отличие от тебя я разбираюсь в змеях и ядах, так что будь он настоящим — ты бы не выжил. Никто бы не выжил. Ашуманские магические яды — самые сильные яды из известных, если только ты не пил «драконью кровь» или ты не жрец какой-нибудь их чёрного бога. Но ты не жрец, и «драконью кровь», как я понимаю, ты тоже не пил?

— Нет.

— Тогда ты выжить никак не мог. А вот сделать хорошую подделку дядя Гас уж точно сумел бы, он же Заклинатель, — Милена наклонилась к лицу Альберта и продолжила горячим шёпотом, — ну, повалялась бы Иррис в бреду одну ночь, меня бы схватили, потом он сам бы и вылечил её, оказался спасителем, и всё стало бы на свои места, только вот меня в игре бы уже не было! А вот дядя стал бы героем! Потом дядюшка уберёт Драгояра, тебя, а уж Себастьян у него и так из рук ест. Только ты своим лечением смешал немного его карты. И думаю теперь он зол на тебя.

Она отстранилась, подобрала каминные щипцы и снова принялась ходить по комнате, помахивая ими.

— Пожалуй, в твоих словах есть доля правды. И та история со змеёй, хм, — Альберт прошёл по осколкам к окну, посмотрел на сад, залитый утренним светом, — так вот с чего у Гаса эти прогулки с Иррис по саду…

— Прогулки? Если бы только! Да он взял за правило и на завтрак к жениху с невестой ходить каждый день, только что со свечкой под балдахином не стоит, старый индюк!

Последние слова полоснули Альберта по сердцу.

Жених и невеста.

Проклятье!

— Что же, занимательная история. И, судя по всему, ты не просто так мне это рассказываешь? Хочешь убрать моими руками дядю Гаса? Или вывести его на чистую воду? — он развернулся к сестре. — Мы же не друзья, Милена, и твоя откровенность уж точно неспроста. Так что ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы ты вытащил меня отсюда сегодня. А уж дядю Гаса я и сама выведу на чистую воду! И очень скоро! Поговори с Эверинн и Тибором, и Себастьян тоже тебя послушает. Я хочу, чтобы они проверили меня на ложь, но чтобы это делал не Гасьярд.

— Он же Заклинатель. Если не он, то кто?

— Тибор.

— Хм. Странный выбор. Почему он?

— Себастьян меня сейчас ненавидит и Таисса заодно с ним, Истефан смотрит Гасу в рот, Эверинн его поддерживает, а Грегор продажная скотина, так что, сам понимаешь, выбор невелик. А Тибор относится к тебе хорошо, и ты сможешь его убедить быть непредвзятым.

— А почему ты не пошлёшь на переговоры Драгояра? Ах да, я забыл, что он подрался со всеми и воткнул в Тибора нож, — Альберт улыбнулся и добавил, — странное это чувство — ощущать себя самым приличным членом семьи. Хорошо. Я вытащу тебя отсюда.

Он развернулся и вышел из комнаты.

Пожалуй, с расторжением их союза стоит повременить. В рассказе Милены есть какой-то смысл. Если она права, то становится понятно, почему дядя явился к нему с мутными предложениями на следующий день после его приезда. И вот откуда его внимание к Иррис… Но яд? Подвергнуть Иррис такому риску ради того, чтобы убрать Милену с дороги? Хотя, если Гасу на неё наплевать, тогда это хороший план — самому же потом проверить Милену на ложь и сказать, что она лжёт насчёт невиновности. А уж без Милены у Драгояра не хватит ума победить.

Но жениться на Иррис…

Старый лис совсем с ума спятил! Да он утопит его в фонтане!

Не сейчас… позже…

Сначала всё-таки нужно узнать побольше об этом яде. А ещё о том, что же такого есть у Милены на дядю Гаса. И, пожалуй, о проклятье, раз Гасьярд собирается использовать это против всех. И ещё он должен понять, что же это за связь такая между ним и Иррис, и откуда она взялась. В теории Милены было одно белое пятно — кто-то же напал на Иррис у озера, и это вряд ли был их дядя…

Хм, а у него накопилось дел на утро…

Кажется, ему пора перестать валять дурака, шляться по борделям и бить морды за деньги. До совета осталось три дня. И если в игре теперь три стороны, то и врагов у него разом прибавилось, а сторонников убыло. И у него нет ни яда, ни змей, ни стрел, ни злобных сестёр за спиной, которые его поддержат, у него есть только Цинта с его любовью к правде и желанием открыть лекарню.

И как ему теперь быть?

Но первым в списке на это утро у него было одно желание — увидеть Иррис. Просто увидеть.

Он поклялся себе, что ни намёком, ни взглядом, ни словом, ни прикосновением он больше никогда не выдаст своих чувств.

Она хотела, чтобы они были друзьями? Что же. Пусть так и будет.

Он прищурился, глядя на залитый утренним светом сад и вздохнул.

Нет. Он не будет потакать своим желаниям. Он не помчится сейчас к ней на встречу.

— Si vis vincere, disce pati.[6] Надеюсь, Цинта, ты уже выучил до этой страницы, — буркнул Альберт себе под нос и направился быстрыми шагами в крыло, когда-то принадлежавшее его отцу.

Это утро он начнёт с яда. Он узнает был ли яд настоящим или к нему приложил руку дядя Гас. Но если яд был, всё-таки, настоящим, то он знает, где искать продавца…

* * *

Башня Уважения. Альберт не знал, кто дал такое название этой части дворца. Но именно здесь находился рабочий кабинет отца и его покои, где он любил проводить время вдали от своих жён и семейных дрязг. Здесь он работал, принимал посетителей и проводил советы. И, в детстве, Альберт забирался на дерево и наблюдал за ним в окно, смотрел, как он пишет письма, как ходит по кабинету, заложив руки за спину, смотрит на карту, висящую на стене…

Будучи маленьким Альберт пытался понять, что нравится отцу, и что он должен научиться делать, чтобы Салавар не смотрел на него, как на пустое место. Чтобы и ему однажды досталась похвала, как Себастьяну или хотя бы снисходительная усмешка, как Драгояру.

Салавар дрался, и Альберт тоже научился драться… и ездить на лошади, управляясь с ней виртуозно, владеть бариттой, лучше любого из его сыновей, писать, читать, терпеть боль…

Но ничего из того, что он делал, не трогало душу Салавара, словно этой души у него и не было вовсе. Может, и не было…

Но в том возрасте Альберт этого не понимал. Он, как и все дети, хотел просто любви. Только, кажется, в этом доме даже кухарка любила его больше, чем родной отец.

Альберт знал, куда Салавар прячет ключ, чтобы не носить его с собой — в щель между камней по ту сторону окна на лестнице. Однажды он взял его и открыл дверь…

Он сидел в его кресле, перебирал книги, карты и коллекцию деревянных кораблей, мастерски вырезанных из разных пород дерева, с шёлковыми парусами и снастями из золотых нитей. Рассматривал портреты: Милена, Таисса, Себастьян, Драгояр… Его портрета не было. И он пытался понять, что же с ним не так, почему отец любит своих собак больше, чем его. Он не слышал, как Салавар вошёл…

Он пролежал три дня с исполосованной спиной, и кухарка таскала ему холодный компот из вишни, а её дочь ухаживала за ним — мазала раны какой-то мазью из тех, что они на кухне делали от ожогов. Дворцовому врачу запретили подходить к Альберту — так отец вколачивал в него науку, которая называлась «знай своё место, щенок».

Науку Альберт усвоил и с тех пор больше не пытался понять Салавара.

И сегодня, как и тогда, дверь была заперта, но ключ лежал всё там же — в щели между камней.

Он вошёл внутрь, ощущая, как его обступают тени прошлого: те же портреты на стенах, те же вещи, те же запахи, и модели кораблей, и карты были на своих местах, только теперь не нужно было ожидать шагов на лестнице, и никто больше не поднимет на него руку.

Хотя ему показалось, что призрак отца всё равно незримо витает в кабинете. И Альберт постоял немного в центре комнаты, вслушиваясь в тишину, воскрешая в памяти события прошлого, словно отдавая дань памяти своим детским обидам.

А потом подошёл к шкафу с книгами. Он помнил, что у Салавара было много книг по ашуманской магии. Зачем они были ему нужны — таким вопросом Альберт не задавался, но книга о ядах среди них точно была. Полки с книгами на ашуман находились на самом верху, почти под потолком. Он подставил лестницу и взобрался по ней.

Сюда, похоже, руки прислуги не доходили очень давно, потому что верхние стеллажи хоть и были за стеклом, но успели зарасти пылью и паутиной. Альберт попытался сдуть пыль, но только расчихался и ругнулся. И лишь потом заметил, что четыре книги в центре не такие пыльные, как остальные, видимо их не так давно брали в руки. Он вытащил их, разглядывая корешки, и выронил какую-то бумагу, полетевшую на пол, как сухой осенний лист.

Так он и нашёл тайник.

В стене, к которой был приставлен шкаф, оказалась ниша, а в ней — железная дверца. Альберт подёргал её — заперто.

Он спустился вниз, обыскал все ящики письменного стола, понимая при этом, что ключ от такого тайника вряд ли будет лежать на видном месте. Осмотрел место за картинами, в вазах, за книгами позади кресла — везде, где предположительно Салавар мог хранить такой ключ, но ничего не нашёл.

Впрочем, дверца не выглядела такой уж прочной, и Альберт решил, что он придёт сюда завтра и попросту взломает её. А пока возьмёт книги и сделает так, чтобы никто не заметил, что здесь кто-то был.