Огненная кровь. Том 2 Зелинская Ляна
Хотя, похоже, что кабинет отца больше никого не интересовал. Только сейф зиял открытой пастью, но внутри него было пусто, видимо, все бумаги забрал Себастьян, а остальное, что осталось в комнате, никто даже не тронул.
И Альберт усмехнулся горько, вспоминая, каким при жизни грозным был Салавар, как боялись его все, как дрожали осиновым листом, метались, как мыши при звуке его голоса, и что теперь? Прошло совсем немного времени, и вот напоминаний о нём — лишь этот кабинет, в котором всё ещё витает его дух. И больше никто, ни его дети, ни братья или Эверинн — никто не сожалеет о том, что его нет.
Воспоминания питаются не страхом, они держатся на любви…
Альберт подобрал с пола оброненную бумагу.
Письмо.
Он бы бросил его на стол, если бы не взломанная печать, которая почему-то показалась ему знакомой. Ничего не значащие завитки, похожие на листок клевера. Он развернул его.
«Праздник Звездопада. На закате. У развалин старого замка. Приходи один. И выполни свою часть нашего уговора».
Изящный бисерный почерк. Аккуратный. С нажимом.
Альберт поднёс бумагу к носу — белая камелия и миндаль. Запах был едва уловим, но он всё же почувствовал его. Письмо было без подписи, но он узнал и почерк, и этот запах.
Письмо написал тот самый «друг», что оповестил его о смерти Салавара.
Альберт опустил руку с бумагой и задумчиво посмотрел на портрет отца, висящий в простенке между окнами. Ястребиный взгляд, брови сдвинуты — все боялись этого взгляда и его ярости. У него было много врагов и на него не раз покушались, но сила огня была в нём так велика, что он всегда оставался жив.
Но, видимо, не в этот раз…
Альберт посмотрел на письмо ещё раз.
Салавара нашли мёртвым на следующий день после ночи Звездопада рядом с развалинами старого замка.
* * *
Полдня Альберт просидел над книгами, велев Цинте соврать Себастьяну, что его нет во дворце. Он не хотел принимать официальных выражений благодарности, тем более от Себастьяна. Если Иррис захочет его поблагодарить, она может сделать это сама, и это единственная благодарность, которую бы он хотел услышать. Хотя она вряд ли это сделает…
Он принёс словарь, но его ашуман был настолько плох, а заглядывать в книгу за переводом каждой строчки так утомительно, что, вконец измучившись, он решил съездить в город, и найти того, кто сможет перевести интересующие его моменты. Кроме этого он собирался наведаться в ашуманский квартал и узнать, кто торгует такими ядами, а заодно и проверить — настоящий ли яд был в бутылке.
Бутылку он успел прихватить с собой, благо в суматохе никто не догадался её выбросить, слуги попросту боялись к ней притронуться. Он собрался быстро и, засунув бутылку и книги в сумку, отправился на конюшню.
Альберт шёл по тисовой аллее, думая о письме, о том, что за женщина его прислала, и зачем она после всего этого написала ему, о каком договоре с Салаваром велась речь, и какая ему здесь отводилась роль. Он шёл, задумчиво глядя на горизонт, когда увидел Иррис, рисующую возле ротонды. Она стояла к нему спиной, скрытая от дворцовых окон густыми зарослями мирта. Из ротонды открывался прекрасный вид на бухту, и Альберт, не раздумывая, сразу же свернул с аллеи и направился к ней. Её охрана сидела неподалёку в тени старого кедра, но Альберт теперь входил в число доверенных лиц, которым разрешалось подходить к их хозяйке без разрешения.
— Иррис? — произнёс он тихо, бросая на траву сумку с бутылкой и книгами.
Она вздрогнула, обернулась резко, выставив перед собой палитру, словно щит, и он заметил, как её щёки сразу же запылали румянцем.
Альберт поднял руки, показывая ей ладони и улыбнулся:
— Прости, если я тебя напугал.
— Н-ничего, — ответила она, делая шаг назад. — Что ты здесь делаешь?
— Я… вообще-то собирался в город, но увидел тебя и решил… я… я хотел извиниться, — произнёс он тихо, так, чтобы их никто не услышал.
— Извиниться? За что? — спросила она недоумённо.
— Иррис, послушай, — он шагнул навстречу и, видя, как она готова отступать назад к краю ротонды, добавил, — не убегай, я просто скажу кое-что и уйду. Хорошо? И я буду вести себя прилично. Обещаю. Я просто не хочу, чтобы твоя стража слышала этот разговор.
Он сделал ещё шаг, и она не стала отступать, только внимательно вглядывалась в его лицо, краснея ещё больше.
— Я и правда хотел извиниться. За тот разговор в оранжерее. За библиотеку, за бал, за… за всё. Я был неправ, мне не следовало говорить тебе всего этого и вести себя, как ослу, — он принялся тискать в руках свою шляпу, но, к несчастью, на этой шляпе не было пряжек, так что он почти оторвал ленту с тульи, — и я думал насчёт той связи, о которой ты говорила. И прошу тебя мне поверить — я не создавал её и не знал о ней, но ты права — она есть. А ещё ты должна знать, что именно эта связь спасла тебе жизнь в этот раз, только благодаря ей я смог справиться с этим ядом. Но раз ты хочешь, я найду способ её разорвать. Я не хочу ни к чему принуждать тебя насильно, я не хочу, чтобы ты страдала из-за этой связи или ещё из-за чего-то. Я обещаю, что найду способ, только прошу тебя, не говори ни о чём Гасьярду. Для тебя это небезопасно.
Ленту он всё-таки оторвал, отбросил в сторону и принялся за перо, тихо продолжив:
— Но я не об этом хотел сказать… в обсерватории, когда мы разговаривали с тобой… ты сказала… мы можем быть друзьями. И… раз так всё вышло, — он развёл руками, — раз мы будем жить под одной крышей и видеться часто, может, ты и права. Может, нам попробовать стать друзьями? И я обещаю, что ты не пожалеешь. Я не заставлю тебя краснеть и смущаться, ни намёком, ни словом, ни взглядом.
Альберт вложил в эту речь весь дар своего убеждения, очень надеясь, что Иррис поверит ему и согласится.
Она опустила кисть и палитру, и на лице у неё было такое выражение, какого он сразу понять не смог. Ему показалось, что она расстроилась. Но с чего бы? Он и так вёл себя, как агнец. Он наступил на горло всем своим желаниям, он сделал то, чего не делал, кажется, вообще никогда, он извинился за то, за что не чувствовал вины. И лишь потому, что так было правильно. Он пообещал сделать то, чего не хотел делать всеми фибрами своей души — разорвать эту связь. И он предложил ей быть друзьями, хотя ненавидел саму эту мысль. А ещё её смущение и нежный румянец так нравились ему, не просто нравились — каждый раз они сводили его с ума, но он готов был отказаться даже от этого.
Ведь этого она хотела?
Он думал, ей это понравится, он думал, она скажет ему спасибо, и между ними, наконец, воцарится перемирие.
Но провалиться ему в пекло, если она этому рада! Так чего же ты хочешь, Иррис?
— Что за книги? — спросила она, кивнув на его сумку.
— Хочу понять, был ли настоящим тот яд, что подлили в твоё вино, и кто мог это сделать. И эти книги о магических ядах, но они написаны на ашуман. А я в совершенстве владею лишь ашуманскими ругательствами, — он усмехнулся, — да ещё познаниями о еде, ночлеге и лошадях — сама понимаешь, толку от этого чуть. Так что хочу найти того, кто сможет мне это перевести.
— Я могу, — ответила она чуть слышно, не глядя ему в глаза.
— Ты знаешь ашуман? — удивился Альберт.
— Я знаю четыре языка, в том числе и ашуман. Мой отец был дипломатом, он знал семь языков и кое-чему меня научил.
— Тебе никто не говорил, что ты просто сокровище? — воскликнул Альберт, поднимая сумку.
Он достал книги и протянул ей. Иррис присела на мраморную скамью, разложив на коленях одну из книг, и Альберт сел рядом. Он видел, как она напряглась, как сидела, выпрямившись, и дышала часто, но не отодвинулась…
Проклятье! Неужели она так его боится?
— Что нужно перевести? — спросила Иррис тихо, перелистывая страницы.
Он осторожно протянул руку, стараясь её не задеть, открыл нужную страницу, и она начала читать вслух.
Альберт просил перечитывать её одни и те же куски по несколько раз, пытаясь уловить суть. Она, наверное, подумает, что он тупой идиот. Только вот он слышал слова, но не понимал их смысла, они влетали в одно ухо и тут же вылетали в другое.
Потому что она была близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов, тепло исходящее от её тела, слышал её дыхание, он смотрел на неё, не отрываясь, понимая, что не так уж часто он может делать это совершенно безнаказанно. На завитки её волос, линию скул, на ресницы, на пальцы, испачканные синей краской…
Она сидела, чуть наклонив голову над книгой и прижимала к строчкам кончик кисточки, чтобы отделить прочитанную часть от непрочитанной. А его мысли были только о том, как она сейчас прекрасна, о том, как это должно быть чудесно, коснуться её шеи пальцами, провести ими вниз, к плечам, прижаться ладонями, сдвигая в стороны лёгкий шёлк платья, и притянуть её к себе. Поцеловать за ухом, вдыхая аромат её кожи…
А потом чуть ниже, и ещё ниже…
Сдвинуть длинный локон, упавший на грудь…
И он сидел, едва дыша, совершенно опьяневший от этой близости, боясь разрушить своим дыханием этот хрупкий момент, стискивая руками край мраморной скамьи и всеми силами удерживая рвущийся наружу огонь.
— Прости, — произнёс он хрипло, — можешь прочесть этот кусок ещё раз?
— Конечно, — она снова начала читать.
И это было очень… очень странное чувство.
Они могли бы сидеть так вечно. А ещё лучше не здесь, а где-нибудь подальше отсюда, дождливым вечером в их доме, в кресле у камина, чтобы она сидела у него на коленях и читала ему вслух. Нет, не книгу о ядах, Боги упаси! Поэмы, свои стихи или что-то о путешествиях, что угодно, а он бы слушал её голос, ласкал её шею, и плечи, и руки, обнимая за талию и согревая своим теплом…
Он представил эту картину так явственно и ярко, и так сильно захотел этого, что пламя внутри сделалось нестерпимым.
Каким же дураком он был! Вот что ему нужно! Ни один поцелуй, ни одна ночь, ни одно прикосновение, ему нужна она, вся она без остатка, все её поцелуи, все прикосновения и ночи! Навсегда.
Вот о чём нужно было просить Книгу…
Он бы увёз её куда-нибудь далеко. Подальше от Эддара, от семьи Драго, от ядов и стрел. Плевать на место верховного джарта, на деньги, на всё…
И всё равно, где бы это было, он мог быть даже простым лекарем, если бы дома его ждала она. Он согласился бы драть зубы и делать настойку от колик, совсем, как мечтал Цинта, только…
…только захочет ли она такой жизни? Или мечты снова заведут его в тупик?
— Это всё, — голос Иррис вырвал его из клубка сомнений и желаний, — дальше идёт о способах приготовления? Это читать?
— Что? Да… То есть, нет. Да, в смысле, нет, это не нужно.
Альберт встал. Не встал — вскочил, и отошёл к её картине, пытаясь успокоиться. Она рисовала шторм. Он рассматривал рваные мазки и почти видел это буйство стихии.
— В этой картине слишком много силы и ярости… и страсти…
Иррис отложила книгу, тоже встала и, отойдя за мольберт, отвернулась, глядя на море.
— Я хотела сказать тебе — спасибо, — произнесла она тихо, — за то, что ты снова меня спас. И за ту цену, которую ты готов был за это заплатить. И мне снова нечем тебя благодарить… но я хочу, чтобы ты знал — если придётся выбирать, чью жизнь спасти: твою или свою, я, не колеблясь, выберу твою…
Она вздохнула и добавила:
— …Ты спрашивал… Да, мы можем быть друзьями. Хотя я знаю, что ты всё равно нарушишь все свои обещания, потому что ты это ты. Но мы можем попробовать это сделать.
Иррис посмотрела на него и робко улыбнулась.
Это были самые горькие и сладкие слова, которые ему приходилось слышать. Он был почти счастлив и почти убит ими. Потому что она только что сказала, что готова отдать за него жизнь, и это было так сладко слышать, но лишь потому, что чувствовала бремя вины и долга, и вот это было горько.
— Так, значит… теперь друзья? — спросил он, не в силах удержать глупую улыбку.
— Да, — она улыбнулась в ответ, уже уверенно и искренне.
И эта тёплая и такая лучистая улыбка заставила потерять голову, и едва не толкнула Альберта тут же всё разрушить. Шагнуть ей навстречу, сгрести в охапку и поцеловать.
Они говорили ещё долго. О видах с холма, игре света и тени, об ашуманской магии, о всякой ерунде, как два незнакомых человека, встретившихся в чьей-то дружеской гостиной. Они старательно обходили в разговоре историю их знакомства и всё то, что произошло между ними недавно. И Альберт порывался несколько раз уйти, но каждый раз, пытаясь прощаться и делая шаг в сторону, он возвращался с очередным вопросом. Снова и снова спрашивая её о том, о чём она говорила охотно — о картинах, о красках, о лошадях, и откровенно любуясь её воодушевлением.
Альберт совсем растерзал шляпу и бросил её на траву. У него было ещё полно дел, а солнце уже давно перевалило за полдень, но он понимал, что добровольно уйти не в силах, и ждал, когда за него это сделает Иррис — сама уйдёт или просто прогонит его, но она всё не уходила и не прогоняла.
И лишь когда появилась Армана, приглашая хозяйку к обеду, он опомнился и попрощался. Он обещал её не смущать, но она всё равно смутилась. Покраснела и замялась, а потом попросила одну из книг, обещая прочесть её полностью в поисках чего-нибудь полезного. И он отдал ей их все с радостью, потому что понимал, что это повод снова её увидеть. И пусть в этих книгах не будет даже крупицы чего-то полезного — это предлог, чтобы опять встретиться и поговорить, соблюдая установленные сегодня границы.
Он шёл по тисовой аллее, не чувствуя под ногами земли и думая лишь об одном:
Проклятье! Быть друзьями, оказывается, невыносимо сложно!
Глава 23. Коварные планы
Альберт сначала наведался к Мунсу. Если кто в городе и знает все злачные места, так это он.
Мунс долго вертел бутылку, осторожно держа её двумя пальцами, понюхал содержимое и, прищурив свой единственный глаз, сказал:
— Мой нос не так хорош, как твой, но, если это та штука, о которой ты говоришь, — он потёр нос кулаком, — есть одна ведьма в ашуманском квартале, она и её сын занимаются такими вещами. Всё остальное, что продают там, на улицах — подделки. И она должна знать, откуда такой яд. Если кто его и сделал, так это только она.
Мунс объяснил, как найти её лавку, и Альберт поехал, не мешкая.
Ашуманский квартал — самая старая часть Эддара — находился на возвышенности к западу от порта. Хитросплетение узких улиц, мощённых булыжником, трёхэтажные дома, опоясанные галереями балконов, разделённых колоннами и деревянными кружевами ажурных решёток. Первые этажи — сплошь лавки, в которых продаются чудеса со всего света: деревянные статуэтки, панцири черепах, раковины, амулеты, жемчуг, бисер, пряности, зеркала, чучела странных животных и ярко раскрашенные маски. Тут же стоят жаровни, где за пару медных лей можно купить рыбёшку, печённую на углях с белым корнем, завёрнутую в виноградные листья.
Здесь царит алый и чёрный, здесь дверь каждой лавки украшает узор из переплетённых змей в виде восьмёрок — ашуманский символ удачи, и на каждом перекрёстке под зонтом сидит гадалка в пёстрой юбке и красной кофте, раскладывая засаленные карты. Или играет дудка заклинателя, и из плетёной кубышки, покачиваясь, выглядывает змея, заворожённая тягучей мелодией…
Говорят, история Эддара началась с этого места, когда переселенцы из Ашумана прибыли сюда на своих кораблях. Говорят, что и прайд Стрижей берёт своё начало от наффирских колдунов, и в это можно поверить, глядя, как умело орудуют мастера камня, вырезая из обсидиана неугомонных быстрых птиц.
Это место пугает и притягивает всех, кто впервые попал в Эддар.
Но Альберт был знаком с изнанкой это мира. Он знал, что большинство этих гадалок на улице — шарлатанки, что чучела внутри набиты соломой, приворотные зелья — просто настойка золотого корня, у змей, танцующих под дудку, вырван ядовитый зуб, а амулеты от дурного глаза — просто камни с дырками, которые дети лавочника ищут на берегу моря.
Слюдяной фонарь висел над входом в нужную лавку. Альберт нырнул в её тёмное нутро, в удушливое облако кардамона, сандала, прогорклого жира и кедрового масла, и прищурился, разглядывая полки с рядами пузатых склянок. В лавке было тесно, а после ярко света улицы ещё и темно.
За прилавком стоял коренастый мужчина, оглаживая коротко стриженую чёрную бородку, он учтиво кивнул посетителю, приглашая войти. В углу, спиной к двери, сидела старуха в цветастом тюрбане и перебирала в корзине какие-то корешки, очищая их от присохшей земли.
— Что бы ни понадобилось благородному господину, у нас всё найдётся, — нараспев произнёс продавец, разглядывая посетителя. — Благовония? Мази от ран? Обереги?
Альберт окинул взглядом висящие на связках сушёные куриные лапы, амулеты, мешочки с травой, плетёные из волоса браслеты, и, облокотившись о прилавок, спросил:
— Мне нужно одно средство… на основе змеиного яда…
— Мазь от боли в суставах? — вкрадчиво спросил продавец.
— Не совсем. Средство, скорее, противоположного свойства.
— Насколько сильное?
— Самое сильное.
Продавец некоторое время изучал лицо Альберта, но видимо, чем-то оно ему не понравилось, потому что, снова погладив бородку, он задумчиво посмотрел в угол и произнёс:
— Боюсь, благородный господин, у нас нет такого средства. От мозолей или прострела — пожалуйста, мазь с пчелиным ядом… Может, благородный господин желает попробовать средства для мужской силы?
Альберт достал из сумки бутылку и поставил на прилавок.
— Благородный господин желает знать, кому ты продал эту отраву, — произнёс он негромко.
Продавец осторожно взял бутылку, откупорил пробку и понюхал.
— Вино?
— Ага. И не только. Меня интересует и второй компонент.
— Боюсь, я не совсем понимаю благородного господина. Мы не торгуем вином. Мы торгуем травами, благовониями и лекарствами, — он отставил бутылку в сторону, собираясь ещё что-то сказать.
Но рука Альберта взметнулась, молниеносно схватив продавца за шею. И он ударил его о деревянный прилавок лбом с такой силой, что банки с травами подскочили и звякнули друг о друга. А затем прижал к гладкой поверхности стола голову мужчины, едва не расплющив её, так сильно, что тот даже взвыл от боли.
— Облегчу тебе понимание, гадёныш, — произнёс Альберт спокойно, приставив нож к уху продавца, — видишь ли, в этой бутылке яд, который ты продал тому, кто подлил его в это вино. И оно чуть не убило одного… моего друга. И ты дальше можешь торговать травами и благовониями сколько влезет, если, конечно, останешься в живых. А ты хочешь остаться в живых?
— Да, благородный господин, да! Не убивайте!
— Для этого ты должен мне сказать, кто купил у тебя этот яд. И если дорожишь своим ухом, то сказать очень быстро.
Альберт чуть нажал, и от мочки уха мужчины по щеке потекла струйка крови. Продавец принялся причитать, умоляя не убивать, но его стенания оборвал резкий окрик старухи:
— Нахди! Скажи ему! Скажи, кому ты это продал.
Альберт посмотрел на старуху. Она даже не обернулась, не перестала разбирать свои корешки, но что-то в её голосе показалось ему знакомым.
— Ладно! Ладно! Я скажу! Только не убивайте меня, благородный господин!
Альберт убрал нож и разжал руку.
— Женщина! Я продал это женщине! — воскликнул продавец, прижимаясь к полкам позади себя и дотрагиваясь до пореза на ухе.
— Какой женщине?
— Я не знаю!
— Кажется, ухом своим ты всё-таки не дорожишь…
— Нет! Стойте! Стойте! Она пришла на прошлой неделе. В плаще, в капюшоне, вечером, перед закрытием. Темно уже было, мы только свечи зажгли. И она лицо прятала! Молодая, голос низкий бархатный, красивая, золотые браслеты на руках — не служанка. Госпожа. Сказала, что ей нужно. Я обещал сделать. Потом пришла в назначенный день. Заплатила хорошо — чистым золотом.
— Белокурая? Высокая? — Альберт подался чуть вперёд, и остриё кинжала нацелилось продавцу в лицо.
— Нет, нет! Рыжая. Волосы, как огонь с золотом. И глаза голубые. Большая грудь… когда платила, плащ распахнулся, я видел.
Альберт усмехнулся и покачал головой.
Хейда! Вот же, рыжая дрянь!
Он задушит её! Утопит в фонтане! Да он из окна выбросит эту мерзавку!
— Ты не врёшь мне? — Альберт прищурился.
— Не врёт, — ответила старуха глухим голосом, — я тоже её видела. Это женщина из дворца.
Альберт не стал задерживаться. Гнал коня, обдумывая план расправы над коварной мачехой, и попадись она ему в руки сейчас, он бы заставил её саму выпить остатки вина из бутылки. Но чем ближе был дворец, тем сильнее терзали его сомнения.
Зачем это Хейде?
Она вдова. И она человек. У неё есть сын — законный наследник Салавара Драго, который к тому же ещё мал, чтобы принимать участие в поединке. Её будущее здесь обеспечено, кто бы ни стал верховным джартом. И ей ничем не угрожает Иррис. Так зачем ей это делать?
Если только…
Если только её об этом не попросил кто-то другой. Хейда — глупая курица. Что там говорила Милена — они теперь друзья?
Выходит, он был прав, и это всё спектакль Милены? Сделать так, чтобы всё слишком уж явно указывало на неё, изобразить праведный гнев, придумать байку про Гасьярда, выдрать ему волосы при всех. И в конце попросить Альберта помочь, чтобы на ложь её проверил Тибор.
А он и помог. И его стараниями Милена уже не под арестом в своей комнате.
Умно!
Он осадил лошадь, не доезжая до ворот, спрыгнул, набросил повод на ветку и присел на камень у дороги.
Нет. Он не будет никого топить в фонтане. Милена — коварный враг, её непросто будет обвинить. Будет лучше, если она пока не узнает о его открытии. Её попытка не удалась, и она, наверняка попытается снова, только теперь уже не с ядом. Как бы ни была противна эта мысль, но ему придётся остаться с ней в союзниках, чтобы выяснить все подробности у Хейды. И Хейда не должна догадаться, она должна всё рассказать ему сама.
А для этого нужно не так уж и много — просто приударить за ней. Единственное, перед чем не могла устоять его мачеха, так это перед мужским вниманием.
* * *
Иррис пришла во дворцовый Храм впервые.
Ей, выросшей среди людских Богов отца, молиться здесь было в новинку. Но теперь она принадлежала прайду, теперь она уже и не человек вовсе, и ей полагалось молиться здесь. Только она не знала айяаррских молитв, а впрочем, это было неважно. Кое-что она успела прочесть в книгах, и главная мысль, которая звучала с их страниц — молиться нужно огню.
Она велела охране остаться за дверью и осторожно вошла внутрь.
В Храме было сумрачно и пусто, служба ещё не началась. Под потолком отсветы низко висящего солнца разбивались о витражные окна, но внизу уже было темно. Иррис зажгла свечи, все, какие стояли в золотых подсвечниках, присела на скамью и стала смотреть на пламя.
Огонь очищает…
Огонь лечит…
Огонь спасает…
Огонь просветляет ум…
Огонь указывает путь…
Огонь освобождает…
Так писали в книгах. Айяаррские молитвы просты. Нужно просто выбрать свою…
Но как выбрать, когда ей нужно это всё и сразу?
Отец воспитывал её в человеческой вере. У людей есть понятие греха, и она грешна — в своих мыслях, в своих поступках и в своих желаниях. Но у айяарров такого понятия нет. Есть только воля Богов, а и она проявляется через силу. А ещё есть предназначение. Если ты умножаешь свою силу — ты следуешь воле Богов. Сила ведёт тебя и указывает путь — твоё предназначение.
Только вот какое у неё предназначение?
Она в тупике. Она не знает, как следовать этой силе и воле Богов, она вообще не понимает, что она должна делать и что из этого правильно! Она знает только, что совсем запуталась…
Потому что воля Богов в том, чтобы она стала женой Себастьяна, соединила с ним свой Поток, умножив силу прайда, и совсем недавно она искренне этого хотела. А теперь от той Иррис осталась только оболочка, которая продолжает играть роль невесты — меряет свадебное платье, говорит с портнихой, принимает ухаживания жениха…
Но её душа, её мысли, её сердце — они теперь в другом месте. Они увязли в грехе, как в болоте, и она не может оттуда выбраться. Она потеряла все ориентиры и уже не знает, как поступить правильно.
Эта связь с Альбертом — с каждым днём растёт и чувствуется всё явственнее, она всё сильнее притягивает их друг к другу, и Иррис понимает, что должна пойти к Себастьяну и Гасьярду и всё им рассказать. Ведь это правильный и единственно верный поступок. Гасьярд, как Заклинатель, сможет исправить всё, что началось на озере, и прекратить эту пытку, разорвав связь.
Тогда все Боги — и людские, и айяаррские — все будут довольны.
Иррис долго не могла понять, почему же она до сих пор не сделала этого, почему ей так стыдно, мучительно и больно, ведь она ни в чём не виновата, и расскажи она всё — ей станет легче. Не нужно будет больше изводить себя. Прятать взгляд. Испытывать неловкость.
И лишь сегодня она поняла причину. В тот момент, когда говорила с Альбертом у ротонды. Когда слушала его предложение дружбы. Он сказал, что не хочет ни к чему её принуждать, не хочет, чтобы она страдала, и что он найдёт способ разорвать эту связь.
Именно в этот момент она поняла, что не хочет, чтобы он это делал.
Она поняла, что этот страх ожидания его горячих взглядов, этих, сводящих с ума пугающих прикосновений, этого тепла, что исходит от него, этот страх — одновременно мучительный и невыразимо сладкий, и она очень боится всего этого, но в глубине души гораздо больше боится это потерять.
В какой момент всё изменилось? Как она стала заложницей этой магии? Что случилось с той Иррис, которая дала Альберту пощёчину у озера?
Почему ни разум, ни воля не могут противостоять сейчас её мечтам и мыслям о его руках, о губах, на которые она сегодня смотрела украдкой, думая о том, что ей снилось, и о его голосе, от которого сердце бьётся через раз?
Как победить эту магию?
До свадьбы осталось два дня, и если связь не разорвать, то как она сможет выйти замуж за Себастьяна?
Она стала избегать своего жениха, придумывая разные предлоги, чтобы не оставаться с ним наедине, стала бояться его прикосновений и поцелуев, потому что она сходила с ума от этой лжи и ненавидела себя за всё. За свою слабость и неспособность признаться Себастьяну, за то, что не в силах отказаться от этих мыслей об Альберте, за своё малодушие и зависимость от обстоятельств. Ведь это неправильно — смотреть на Себастьяна и думать о губах другого мужчины. Это унизительно и нечестно по отношению к нему. Иррис чувствовала себя предательницей, лгуньей, падшей женщиной.
Это просто отвратительно…
И вопреки этому пониманию сегодня она сделала ещё один шаг в бездну — приняла дружбу Альберта, оправдываясь тем, что ведь в дружбе нет ничего такого. Когда-то она доказывала это тёте. И в той дружбе, и правда, ничего такого не было. А вот сегодня она лгала уже сама себе, понимая, что дружба — всего лишь удобный предлог, чтобы быть с ним рядом, видеть его и слышать, встречаться с ним безнаказанно и перебирать потом в уме мгновения этих встреч. И что правильно и честно было бы отказать ему в этом, как она делала раньше. Либо расстаться с Себастьяном сегодня же, сейчас же — сказав ему всю правду. Но она не могла сделать ни первого, ни второго.
Поэтому она пришла в Храм.
Она лгунья. Она безнравственная и аморальная особа.
Боги милосердные, как же она грешна!
И мысль пойти и броситься со скалы, как когда-то в Мадвере, снова мелькнула у неё в голове. Иррис понимала, что это малодушная попытка сбежать от трудного решения, но она снова и снова его откладывала, надеясь, что всё решится само собой.
Ничего не решалось, и с каждым мгновеньем становилось только хуже.
Потому что после сегодняшней встречи с Альбертом возле ротонды она осознала, что совсем не может ему сопротивляться. Что не может заставить себя отодвинуться от него, сидя на скамье, не может не смотреть на него, и не чувствовать его огонь, от которого трепещет сердце. Она даже уйти добровольно не может, а он и рад, и если бы не Армана, она бы простояла с ним до ночи. Она и на обед шла, как сомнамбула, и долго стояла за дверью, боясь войти в обеденный зал, ведь там был Себастьян, а Иррис испытывала неловкость от предстоящей встречи, словно уже изменила ему, пусть даже мысленно.
Иррис сидела перед свечами, закрыв глаза и переплетя пальцы в молитвенном жесте, и шептала беззвучно.
Боги милосердные, я грешна! Что мне делать? Укажите мне путь!
Огонь освобождает…
А ей нужна свобода! Свобода от этих мыслей, от клубка желаний внутри неё, от этой паутины лжи… Ей нужна она сама, прежняя Иррис, способная принимать здравые решения!
Кто-то подошёл и присел рядом, вырвав её из молитвенного погружения, и она невольно вздрогнула.
— Прости, я не хотел нарушать твоего уединения, — рядом оказался Гасьярд.
Он подошёл почти беззвучно. Как всегда, безупречно одет: зелёные брюки, рыжий атласный жилет с мелким рисунком, неизменный платочек в кармане… Жёсткий воротничок рубашки охватывал его шею, придавая ему надменный вид, и изумруд в булавке, которой был заколот шёлковый галстук, блеснул поймав гранями пламя свечей.
— Ничего. Я уже собиралась уходить, — ответила Иррис, порываясь встать.
Она хотела побыть здесь ещё некоторое время, но молиться рядом с Гасьярдом было плохой идеей. Его вкрадчивый голос, немигающий взгляд, жар, который исходил от него — всё это пугало. А он сел как-то слишком близко, хотя скамья была длинной, но она заметила, что последнее время это вошло у него в привычку.
— Посиди ещё немного. Я… хотел поговорить с тобой, — ответил он тихо, глядя на пламя.
Сердце дрогнуло. Что-то в тоне его голоса совсем не понравилось Иррис.
Он догадался… Он знает!
Хорошо, что в Храме был полумрак, потому что кровь бросилась ей в лицо, и вдруг стало стыдно.
— О чём?
— О предстоящей свадьбе, — он закинул ногу на ногу и, положив руки на колено, переплёл пальцы. Иррис обратила внимание, что в отличие от других членов семьи, он носил лишь одно кольцо — перстень Заклинателя. — Видишь ли, у нас есть некоторая проблема, которую я не знаю, как решить.
— Какая проблема? — спросила Иррис, стараясь выглядеть спокойной.
— Вернее, у нас их даже две. И первая проблема — это ты, Иррис, — Гасьярд повернулся к ней и посмотрел в глаза.
— Я? — спросила она, и голос едва не сорвался. — И какая же во мне проблема?
— Ответь мне честно, только не лги, мы всё-таки в Храме, — Гасьярд внезапно взял её за руку, — ты любишь Себастьяна?
Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая, и его рука удерживала её запястье достаточно крепко, но не больно, и от него шёл жар. Не мягкое тепло, как от Альберта, а почти огонь — нестерпимый, как от открытой печи, и этот огонь поймал Иррис в петлю, не давая отстраниться.
— Отпусти меня, — прошептала она.
— Ответь, и я отпущу. Ты любишь Себастьяна?
Жар, казалось, вонзился в самое сердце.
— Нет.
Это признание вырвалось само собой, потому что лгать под этой пыткой огнём и взглядом Гасьярда она не могла. И он тут же отпустил её руку, а на лице появилось какое-то подобие понимающей улыбки.
— Так я и думал, — произнёс он спокойно, — и это проблема. Видишь ли, я не могу закончить ваш ритуал, потому что ты сама не хочешь этого. Ты сопротивляешься, и я всё не мог понять, почему. Но, видимо, потому что не испытываешь к Себастьяну по-настоящему сильных чувств. Это так? Что ты испытываешь к нему? Скажи.
Читать бесплатно другие книги:
