Огненная кровь. Том 2 Зелинская Ляна
— Я… он мне нравится, я уважаю его, мне с ним интересно…
— Но… не любишь, — Гасьярд откинулся на спинку скамьи, — что же, это объяснимо
— Я ведь не знала… не знала, что любовь необходима для этого! — воскликнула она, оправдываясь. — Я пытаюсь…
— Нет! Нет! Не вини себя, — Гасьярд снова повернулся к ней, — в этом нет твоей вины. Так… иногда бывает. Видишь ли, в некоторых случаях наша воля сильнее, она может противостоять даже огню, но в этот раз, я думаю, причина совсем в другом.
— В чём же? — сердце у Иррис сжалось.
Причина в Альберте. В их связи. Она читала книги, она знает, что нельзя создать одновременно две связи. Но, если он спросит об Альберте, она не сможет соврать, она просто провалится сквозь пол!
— Ты когда-нибудь слышала о проклятье нашего дома?
— Да, кое-что слышала. Но говорят, что это неправда.
— К сожалению, это правда. Оно действительно существует, Иррис. Мой брат Салавар сделал одну глупость, в своё время… И его прокляла ашуманская жрица. Его и весь его род, всех его детей. Я не буду говорить, почему она это сделала…
— Я знаю, почему…
Гасьярд впился взглядом в её лицо.
— Вот как? Откуда?
— Я читала дневник отца. Я знаю о ребёнке, о том, что Регина — моя мать — бросила Салавара в день помолвки и сбежала с моим отцом. И я знаю, что это ты отдал Регине письмо от той женщины. Зачем ты это сделал? — спросила Иррис, не отводя взгляда.
Гасьярд поспешно отвёл взгляд, посмотрел задумчиво на пламя свечей и произнёс тихо:
— Я… Я понимал, что Салавару придётся жениться на этой жрице, чтобы не обрекать своих детей… Я объяснял ему последствия. И он должен был это сделать, тогда проклятье бы исчезло. Иначе его дети — их дети с Региной — родились бы с этим проклятьем. Но Салавар меня не послушал, он вообще никого не слушал. Он всё равно хотел жениться на твоей матери и сделать её несчастной, и весь их род. Поэтому я показал ей это письмо. Ведь Регина была очень разумной женщиной.
— Ты всё равно сделал её несчастной. Потому что она до последнего вздоха продолжала любить Салавара! — воскликнула Иррис.
— Да, наверное, ты права. Я ничего не добился и никого не спас, Салавар всё сделал по-своему, и после того, как его бросила Регина, пустился во все тяжкие. Он путался подряд со всеми женщинами, он наплодил бастардов, он постепенно сходил с ума, он женился не на тех, кого указывала Книга…
— Указывала Книга? Что это значит? — спросила Иррис.
— Ты же знаешь о Книге желаний — нашем Источнике? — спросил Гасьярд.
— Да.
— Книга указывает наиболее благоприятные союзы, те, которые дадут больше всего силы. Мы поэтому и поехали к твоему деду — Айрену Айфуру, потому что брак Салавара и Регины был бы самым сильным среди всех прайдов. Книга указала это. Это был редкий случай — подарок Богов. Регина была Потоком, Салавар — Искрой, их брак должен был создать новый Источник нашему прайду. И если бы мой брат слушал хоть кого-то…
— А что такое Искра? — спросила Иррис.
— Это особый дар, редкий. Сила, способная созидать, создавать что-то новое. Но после того, как ашуманка прокляла Салавара, эта Искра угасла в нём, и смысла для прайда в их браке уже не было. Поэтому я и отдал Регине письмо, чтобы не сделать несчастными ещё и их детей. Посмотри на Дом Драго, видишь, в кого проклятье превратило детей Салавара? Одних оно поражает безумием, как самого Салавара или Милену, других — неспособностью завести семью и использовать силу для создания связи. Боюсь, что такая же участь ожидает и твой брак с Себастьяном.
Гасьярд замолчал.
— Тогда зачем эта помолвка? Зачем я вообще приехала сюда? Если всё это было давно известно, вы с Салаваром знали, так зачем вы придумали это брак и обманули меня? — воскликнула Иррис.
— Салавар настоял. Он думал всё исправить, хотел просить прощения у Адрианы, и если бы получилось, то всё бы сложилось удачно спустя поколение. Ты — дочь Регины, Себастьян — сын Салавара, — Гасьярд вздохнул, — а потом, когда Салавар погиб, я подумал, что теперь проклятье спадёт. И вы нравились друг другу с Себастьяном, и проснулась Грозовая гора — добрый знак! Но теперь я понимаю, что этого недостаточно. Ваши дети всё равно унаследуют это проклятье, они не получат той силы, какую должны, а Себастьян слишком слаб, чтобы пробудить в тебе любовь и соединить Поток с нашим домом. И ваш брак будет как брак обычных кахоле, только ещё и обременённый ашуманским проклятьем. У вас может не быть детей, или Себастьян сойдёт с ума, как его отец, или ваши дети… и я даже не знаю, что ещё может быть…
— Себастьян знает об этом? — спросила Иррис, глядя на огненные язычки свечей, и под её взглядом они вдруг заплясали, как от сквозняка.
— Кое о чём знает, но сначала я решил поговорить с тобой, как когда-то говорил с Региной. Потому что только тебе решать, что делать и что сказать Себастьяну. Ты нужна нашему Дому, ты можешь всё исправить — ошибки Регины и Салавара. И я бы предложил тебе рассмотреть всерьёз Истефана, он силён… Но, увы, все дети Салавара несут на себе это проклятье.
Рассмотреть Истефана? Боги милосердные, это же безумие какое-то!
— Но можно же как-то избавиться от этого проклятья? Можно же что-то сделать? Не бывает безвыходных ситуаций! — свечи от её слов трепетали и метались, будто их пламя пыталось сорваться с фитилей и улететь вверх.
— Все эти годы я искал способ избавиться от проклятья, — ответил Гасьярд, глядя на свои ладони, — но, увы, единственный способ, какой я нашёл, это ритуал прощения, они должны были простить друг друга. А теперь Салавара нет и этот способ невозможен.
— И что же теперь делать? — спросила Иррис беспомощно.
Пальцы стали ледяными. Она была в панике, почти в ужасе. Она, как птица, угодившая в клетку. В этой семье она интересна лишь пока от неё есть польза, а если пользы нет? Что с ней будет?
Какой для неё теперь выход?
Нет, она не птица, она — мышь, попавшая в мышеловку. Ей следовало понять это ещё в Мадвере, ещё там всё это казалось ей очень странным, и теперь стало понятно, почему.
«Все дети Салавара несут на себе это проклятье…».
Все?! Боги милосердные! Нет! Нет! И Альберт тоже?
— Что мне теперь делать? — повторила она едва слышно, и это был не вопрос Гасьярду, скорее, вопрос, обращённый к Богам. — Что делать?
— Есть один выход, Иррис, — произнёс Гасьярд тихо. — Только не говори «нет» сразу. Я сейчас расскажу тебе всё и уйду. А ты подумай. Не принимай решения поспешно. Я долго размышлял, но не вижу иного выхода. Я не настаиваю, и не буду торопить тебя с ответом, думай сколько нужно. И я понимаю, что это будет непростое решение, но ты должна задуматься о своём будущем, о своих детях, о том, чтобы не сделать их несчастными из-за Салавара и не испортить им жизнь. А ещё мы все будем тебе обязаны. Если ты сделаешь то, о чём я прошу, ты дашь нашему Дому шанс на будущее возрождение…
Он говорил тихо, не глядя на неё, и она видела, как напряжённо он стискивает пальцы на коленях. И, сказав главное, он не стал прощаться, просто встал и ушёл тихо, оставив её одну. Он сказал, что когда она решит, пусть придёт к нему сама с ответом, и что он будет терпеливо ждать. Если ей нужно больше времени, пусть скажет ему об этом завтра, и он просто передвинет дату свадьбы и даст ей столько времени, сколько нужно.
Иррис сидела, вцепившись пальцами в полированное дерево скамьи, и ей казалось, что судьба сделала круг, и она снова оказалась в Мадвере перед тётей Огастой. Она почти слышала её наставления насчёт брака и слова о том, что выбора у неё нет. Но повторилось не только это. А ещё и то, что она испытывала к мэтру Гийо, это вдруг всплыло в памяти так отчётливо. А всё потому, что…
…Гасьярд предложил ей выйти за него замуж.
Он сказал, что понимает, в каком положении она оказалась, что ей некуда вернуться и не на кого надеяться. И что в этом частично есть и его вина. И что в истории с Региной и Салаваром тоже есть частично, его вина. Но он хочет всё исправить. Он понимает, что она его не любит. Но он пообещал заботиться о ней, дать своё имя, положение, защитить от всех посягательств, сделать её жизнь счастливой и беззаботной. Он обещал быть деликатным в браке и не слишком настойчивым в близости. Они даже спать могут в разных спальнях или, если она захочет, то есть одно магическое средство, позволяющее будить желание…
Он хотел лишь, чтобы она родила ребёнка, которому передаст Поток, чтобы они создали новую ветвь Дома, не связанную с Салаваром и свободную от проклятья. И если за три года Иррис не полюбит Гасьярда, не захочет с ним остаться, то он даст ей свободу, собственный дом и хорошее содержание, возможность жить своей жизнью и снова выйти замуж, за кого захочет, хоть за кахоле.
Или, быть может, она рассмотрит кандидатуры Тибора или Грегора?
Она даже сразу не смогла решить, что из всего этого наиболее ужасно. Рассматривать всерьёз кандидатуру пьяницы Тибора с огромным животом и вечным запахом вина или Грегора с его льстивой улыбкой и постоянно бегающими глазками? Или представить себя в объятьях Гасьярда с его жгучим огнём и немигающим взглядом, от которого она застывает, как кролик перед удавом? А может, хуже всего то, что ей и в самом деле три года придётся упиваться магическим средством, чтобы стало всё равно, кто в её постели? Чтобы легче было представлять совсем другие объятья и поцелуи?
Выбирай, Иррис. В отличие от истории с мэтром Гийо, у тебя теперь на выбор целых три жениха.
Она вскочила. Пламя свечей взметнулось вверх и погасло, а Иррис бросилась прочь из Храма, чувствуя только одно — как тонкое веретено вихря превращается в смертоносный смерч, и лишь одно желание есть у неё внутри — выпустить его на волю, разрушить этот дворец до основания и самой погибнуть под его обломками.
Глава 24. Ревность
Она вернулась в свои покои и принялась мерить шагами комнату. Мысли путались, перескакивая с одной на другую, и она никак не могла сосредоточиться на чём-то одном. Скоро ужин, и её ждёт Себастьян, а она в таком состоянии, что ни о каком ужине и речи быть не может. Но и нельзя бегать вечно, в конце концов, если она не придёт, это будет выглядеть странно, а лишние подозрения со стороны… всех ей уж точно не нужны.
Но постепенно, когда ощущение безвыходности немного отступило, когда сошла первая волна ужаса, обнажив факты, рассудок наконец-то возобладал над чувствами, и Иррис стала мыслить логически.
Только первая её мысль всё равно была об Альберте.
«Все дети Салавара несут на себе это проклятье…».
Значит, и он?
Боги милосердные, ну почему?!
Тогда почему при этом между ними есть связь, которая взялась непонятно откуда, если конечно Альберт ей не врёт. Значит, проклятье не мешает создавать такую связь? Мешает сделать это с Себастьяном, но не мешает с Альбертом? Просто Гасьярд об этой связи не знает.
Что там ещё он говорил? О безумии…
У Салавара были припадки ярости. Они же есть и у Милены. У остальных детей Салавара этого нет. У Альберта их нет. Он, конечно, творит безумства, но они скорее заложены в его характере, и делает он их в здравом уме и полном сознании.
Гасьярд говорил о детях…
Их детям может перейти это проклятье.
А какие у них могли бы быть дети?
Такие же темпераментные, страстные, огненные, совсем как Альберт, и похожие на него мальчишки…
И от этой мысли она вдруг покраснела до корней волос.
Боги милосердные! Она что же, всерьёз подумала о том, что у них с Альбертом могут быть общие дети? Она, невеста его брата, подумала об этом?
Не просто подумала, она почти представила это.
Иррис бессильно опустилась на кровать и прислонилась лбом к колонне, поддерживающей балдахин. И в это мгновенье отчётливо поняла, что она лучше бросится со скалы, чем станет женой Гасьярда.
Она не может больше сидеть, сложа руки, она должна что-то сделать. Взять то письмо из дневника, поплыть в Ашуман, найти эту Адриану и умолять её снять своё проклятье. Ведь Регина тогда вняла её письму и оставила Салавара, и не её вина, что он не захотел жениться на этой жрице. Регина принесла себя в жертву её ребёнку, так пусть и эта Адриана отплатит тем же! Теперь, когда Салавара нет, и столько лет прошло, зачем всё это?
Но… ведь будь это правдой, то… получается, что и ребёнок Адрианы тоже проклят собственной матерью, ведь его отец — Салавар!
Эта мысль показалась ей почти спасительной. Никакая мать не сможет проклясть своего ребёнка! Нерождённого ребёнка! Значит, скорее всего, есть средство избавиться от этого проклятья, просто Гасьярд об этом не подумал. Или что-то скрыл от неё.
Но как найти эту Адриану?
Она должна поговорить с Альбертом. Она должна всё ему рассказать. Он мог бы её разыскать…
Но как она объяснит ему, зачем всё это нужно? Он ведь не верил в это проклятье. Да и что она должна ему сказать? Ради чего он должен это сделать?
Боги милосердные! Какая же всё это пытка! Как же невыносима вся эта ложь!
Иррис снова принялась ходить по комнате.
Она просто дрянь! Почему она не думает о том, а каково Себастьяну? Его невеста думает о другом мужчине, его дядя собирается жениться на его невесте, и он об этом даже не догадывается! Но это же просто мерзко! Он же ни в чём не виноват! Как она может так с ним поступать? Как она может думать над предложениями Гасьярда всерьёз? Она должна пойти и всё ему рассказать! Всё с самого начала! С того, что произошло на озере. Ведь так нельзя!
Она расскажет… и что дальше? Что ей делать? Расстаться с Себастьяном? А потом? Собрать вещи и уйти? Но куда?
Получается, что выход только один — принять предложение Гасьярда, и тогда она останется в этом доме всё так же невестой…
И от этой мысли ей стало дурно.
Нет! Нет! Ни за что! Лучше со скалы в море!
Может, написать Айрену Айфуру? Он всё-таки её дед. И пусть они не знакомы, но она его внучка. Может, у него найдётся для неё маленький уголок?
Если она всё расскажет Себастьяну, если попросит его расторгнуть помолвку и попросит о возможности немного пожить в этом доме, пока не ответит Айрен. Наверное, он согласится на это.
А если Айрен откажет? Он ведь был очень зол на её мать.
Может, написать Анри? Он всё-таки был хорошим другом отца. Он мог бы помочь ей найти какое-нибудь жильё…
Но тогда… Тогда ей придётся уехать отсюда и…
…расстаться с Альбертом навсегда.
И от этой мысли ей тоже сделалось дурно.
К демонам всё! Пропади всё пропадом!
Она должна с ним поговорить. А потом она расскажет всё Себастьяну.
Когда пришла Армана звать её на ужин, Иррис уже почти приготовила речь, что она скажет Альберту и как скажет. Ей нужно только подходящее место, на виду, но безлюдное, чтобы он не стоял к ней слишком близко…
Они ведь теперь друзья. Может же она спросить у него дружеского совета? Она расскажет ему о разговоре с Гасьярдом и спросит, что он об этом думает. Он всё-таки знает об этой семье больше неё.
Иррис велела охране не ходить за ней, ей ни к чему лишние наблюдатели, а Арману услала с глаз долой за розами, велев, чтобы после ужина у неё в комнате стояла полная ваза. Она прошла самой длинной дорогой, и остановилась у двери в покои Альберта, долго стояла, пытаясь унять сердцебиение, занося руку и боясь постучать, но так не решилась этого сделать. Стоило ей представить, как он откроет дверь, не веря своим глазам, и посмотрит на неё так, как тогда в оранжерее, взглядом, ожидающим чуда, ожидающим слов, которых она не может ему сказать. И она опять обманет его ожидания. Или не обманет? Если он протянет руку, она не сможет устоять и шагнёт внутрь…
И что из этого хуже?
Она обругала себя мысленно за малодушие и ушла, решив, что пошлёт записку через Арману и они поговорят в библиотеке. Там безопасно… для неё. Нужно только подождать.
Но ждать долго не пришлось. Когда по открытой галерее она подходила к обеденному залу, то увидела, как во внутреннем дворе на лужайке Альберт играет с Хейдой в мяч. Учит её специальным стеком загонять его в лунки на траве.
— …ты совсем поглупел, Себастьян! — донёсся до Иррис голос Таиссы из-за закрытой двери обеденного зала. — Я говорю тебе, вся эта история с ядом дело рук самого Альберта!
— Это ты совсем спятила от своих подозрений! — кричал на неё Себастьян.
Иррис остановилась между колонной, поддерживающей арки галереи и дверью в зал, прислушиваясь и одновременно глядя, как рука Альберта ложится на локоть Хейды, а другая обнимает её за талию. Он наклонился к её плечу, показывая, как делать замах, и она делала его неумело, слишком неумело для того, чтобы в это поверить, и смеялась, запрокинув голову. И глядя на них двоих нетрудно догадаться, что игра — всего лишь предлог, всего лишь ширма для неприкрытого флирта. Хейда вся пылала, и языки живого огня плясали вокруг неё, заставляя смеяться глубоким грудным смехом, кусать губы, проводить рукой по волосам и накручивать на палец локон.
И внутри у Иррис что-то дрогнуло. Она вцепилась руками в перила галереи, жадно разглядывая эту пару, и тонкое жало вихря пронзило сердце, начало раскручиваться, обрушиваясь на неё лавиной совершенно неведомого раньше чувства. Жгучего и болезненного, словно кислота, разъедающего всё внутри. И, сплетаясь в тугой узел где-то под рёбрами, оно жгло, кажется, самую душу…
— …А ты подумай сам, как можно победить яд, от которого нет противоядия? И кто победил? Лекарь-недоучка! Уж поверь — кому разбираться в ядах, как не ему! Он так кстати оказался под рукой и так кстати спас Иррис! Он теперь почти герой, и даже ты ему доверяешь! А он ведь в лагере наших врагов! Посмотри на синяки у меня на шее! Они от рук Альберта! Видел бы ты, с какой яростью он вышвырнул меня из комнаты! Не только меня — всех! И почему, скажи, он так переживал за Иррис? — кричала Таисса в гневе.
— И почему же? — глухо спросил Себастьян.
Иррис слушала отстранённо. Все её мысли были там, на зелёной лужайке. Она не могла оторвать глаз от этой пары, играющей в мяч. Всего в этой игре было слишком — слишком близко они стояли друг к другу, слишком часто он к ней прикасался, слишком личными были эти прикосновения, и Хейда слишком громко смеялась и дотрагивалась до его руки…
Слишком…
Проклятье!
Иррис вспомнилось ощущения яда в её желудке. Сейчас она чувствовала то же самое. Стягивающий всё внутри комок совершенно необъяснимой ярости и злости, наполненный иглами боли. А ещё желание подойти, вырвать этот стек у него из рук и ударить им Альберта. Отхлестать его этим стеком до крови.
Боги милосердные, Иррис! Ты спятила? За что?
За всё! За то, что они так близко, за то, как он смотрит на Хейду, за этот огонь, который он дарит ей, за эти прикосновения, за её смех! За свою тягу к нему, которую она не в силах победить и эту боль внутри…
Мерзавец! Значит, вот как! Недолго же он страдал! Соблазнять собственную мачеху! Как он может! Иррис, какая же ты дура… ещё немного — и ты шагнула бы ему навстречу!
Вихрь раздался вширь, захватывая всё вокруг. И она совершенно не владела собой, не могла силой воли погасить разбушевавшуюся стихию.
— …Да потому! Потому что это он и подлил этот яд и дал ей противоядие, чтобы никто не видел, только этот полукровка-таврак, который с ним остался! Всё это спектакль для нас! Чтобы втереться к тебе в доверие, — Таисса перестала кричать и добавила уже спокойнее, но стараясь говорить убедительно. — И он был с ней наедине всё это время. Я бы на твоём месте внимательнее приглядывала за своей невестой! Сегодня охрана сказала, что они полдня мило ворковали у ротонды. Сидели на скамье, и она ему читала книжки! А ты никак не можешь соединиться с Потоком! — Таисса заговорила тише и убедительнее. — Он опасен, Себастьян, и мы должны убрать его с дороги. Милена и Драгояр вдвоём равны нам, но с Альбертом они сильнее. И если Иррис будет его поддерживать — а ты открой глаза и посмотри, что он пытается сделать! Он теперь в её глазах спаситель! Ты видишь, на что он способен! И, в отличие от нас, ему совершенно нечего терять!
— Он полдня разговаривал с Иррис? — прозвучал голос Себастьяна удивлённый и огорчённый одновременно.
— Ты как будто живёшь в другом городе! Ты вообще замечаешь, что происходит вокруг?
— А мне она сказала, что всего лишь рисовала…
— Можешь узнать у охраны, чем твоя невеста занимается, пока ты не видишь!
— Прекрати, Таисса. Это мерзко.
— Хорошо! Но ты согласен, что мы должны убрать его с дороги?
— Убрать? Ты подразумеваешь…
— Я подразумеваю разные способы, — добавила Таисса тише, но у Иррис был очень острый слух, — я всё сделаю сама, только не мешай мне!
Почему ей так больно? Он ведь… ничем ей не обязан. Они ведь… просто друзья. Он… имеет право ухаживать за Хейдой. А она… Она ведь… вообще невеста его брата! Она сама отказала ему в надежде. И…
Альберт наклонился к голому плечу Хейды на расстояние меньше ладони, удерживая её локоть одной рукой, а другой осторожно убрал рыжий локон, зацепившийся за его пуговицу, и положил его бережно на плечо. И это стало последней каплей.
Этот жест, полный заботы, слишком нежный и аккуратный, слишком интимный, слишком напоминающий тот, что она видела во сне… Он вывернул её душу наизнанку.
Такого с Иррис прежде не случалось. Раньше вихрь вращался только внутри неё, он был невидим и не ощутим в обычном мире, но сейчас произошло что-то странное.
Боль и ярость стали такими сильными, что растворились в этом вихре, напитав его словно ядом, и он вырвался наружу против её воли, не весь, только часть, пусть и совсем небольшая. Она отделилась тонкой струйкой, нитью, уходящей в небо, и скользнула на лужайку.
Порыв ветра сорвался и взвился небольшим смерчем. Скользнул к деревьям, закрутил их кроны, сдирая листья, вырывая с корнем кусты роз и втягивая их в себя вместе с землёй. Растерзал шпалеру с диким виноградом, сбросил вазоны цветов с противоположной галереи, а Иррис смотрела на него, не отрываясь, и будто вела его глазами. И под этим взглядом он заплясал, обезумев, рассыпался на отдельные языки и один из них дотянулся до Хейды, безжалостно швыряя ей в лицо землю и листья, срывая с неё шляпку вместе со шпильками и задирая зелёную юбку почти на голову. Он сдул мячи и лежащий поодаль зонтик, плетёные кресла и отшвырнул слугу, идущего с факелом, зажигать вечерний огонь. А потом обрушился на Альберта…
Хлопнули, отрываясь, ставни, где-то зазвенело разбитое стекло, Хейда завизжала, удерживая взбесившееся платье, и этот визг привёл Иррис в чувство.
О, Боги! Что она творит!
Вихрь распался и исчез, как будто его и не было.
Иррис сделала шаг назад, пытаясь скрыться в тени, чтобы они её не увидели, но Альберт быстро обернулся, раздражённо стряхивая с волос листья и землю, и взгляды их пересеклись. Иррис развернулась и с силой распахнула двери обеденного зала.
— Добрый вечер, Себастьян, — она подошла и поцеловала его в щёку, чуть кивнула его сестре, — Таисса.
— Что там за шум?
— Ах это… Альберт с Хейдой играют в мяч, — Иррис вложила в голос всё безразличие на какое была способна.
Присела на предложенный стул, схватила бокал с вином и выпила его до дна.
Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя, Альберт! Ненавижу…
Ужин прошёл в тягостных раздумьях.
Иррис пыталась поддерживать беседу, отвечала на какие-то вопросы, но внутри у неё не прекращал вращаться вихрь. Она пыталась утихомирить его силой воли, но помогало только вино, да и то отчасти. И когда она взялась за третий бокал, то поняла, что, кажется, уже пьяна, и такое с ней было впервые. Нет, так же плохо ей было на обеде после помолвки.
Эта проклятая семья сведёт её с ума! Ей нужно бежать отсюда…
А мысли всё возвращались и возвращались к той картине на лужайке — рука Альберта заботливо укладывает локон на плече Хейды.
Ненавижу!
Она столько усилий приложила, чтобы не думать о нём. Она боролось с собой, как могла, и сегодня она почти сдалась. И что в итоге? За её спиной он, оказывается, делает то же самое, что проделывал с ней, только теперь со своей мачехой. Подонок! Он ничем не лучше своего отца!
Ненавижу!
Но нет, она не такая уж и слабая. Она сама разорвёт эту связь, раз он не хочет этого делать или не может, она найдёт способ и освободится от этого наваждения. Она сама будет решать, что ей делать.
К демонам всех их: Гасьярда, Таиссу, Милену… и Альберта! Его в первую очередь!
Ненавижу его!
И себя…
За свою слабость, за то, что стояла у него под дверью, собираясь войти, если он позовёт, за то, что видела тот сон, за то, что хотела его поцелуев и за то, что так в нём ошиблась…
Но почему же ей так больно?
— Что с тобой? — спросил Себастьян, провожая Иррис по галерее в её покои. — Весь вечер на тебе лица нет, что случилось?
Он остановился и преградил ей дорогу. Сумерки уже легли на сад, в тёмном небе зажглись звёзды, запели редкие цикады, и воздух стал тих и прохладен, как-то по-осеннему.
Вечер окутал их, а у Иррис сердце сжалось от того, что она собралась сделать, и, помедлив мгновенье, произнесла тихо:
— Прости меня.
— Простить? За что? — голос Себастьяна казался удивлённым и встревоженным одновременно.
Иррис набрала воздуха в грудь — выпитое вино и сумерки придали ей смелости, и глядя в пол, произнесла тихо:
— Я не люблю тебя, Себастьян… Я хочу этого, но у меня не получается. У меня нет тех чувств, которые должны быть, и это… это мешает сделать всё, как надо. Гасьярд сказал, что из-за этого он не может завершить ритуал. Что наш брак в итоге не даст того, что от него ожидают, и в этом моя вина. Прости меня! Прости…
Она сплела пальцы и подняла взгляд на Себастьяна. Он молчал. Прислонился плечом к колонне и, не отрываясь, смотрел на Иррис. Пламя факела трепетало неподалёку, отбрасывая рваную тень на его лицо, но оно было бесстрастным.
Так они молчали некоторое время, он — глядя неотрывно, а она — стискивая пальцы, пока, наконец, он не отвёл взгляд куда-то в тёмную гущу сада и ответил так же тихо:
— Я знаю, что ты меня не любишь.
— Знаешь? — спросила она удивлённо. — Но… разве… это так очевидно?
Он усмехнулся и произнёс грустно:
— Не думал, что скажу тебе это вот так… вот здесь… и при таких обстоятельствах. Но раз так вышло… Я знаю… потому что люблю тебя, Иррис. Люблю. А когда любишь, то видишь иногда даже слишком много в том, кого любишь. Я вижу, что ты пытаешься изображать чувства и что мучаешься этим.
«Она думала, я не вижу. Но у влюблённых очень острое зрение на предмет своей любви».
Боги милосердные!
Эта строчка из дневника отца всплыла в голове сама собой, и у Иррис даже дыхание перехватило от этой безысходности.
— Прости меня! Прости! — произнесла она горячо.
— Я хоть немного нравлюсь тебе? — спросил он, снова вглядываясь в её лицо.
— Ты нравишься мне, Себастьян! И я тебя уважаю, мне с тобой хорошо, я… но… это не любовь! И это… я словно обманываю тебя, и я так не могу!
Она замолчала, понимая, что делает ему больно, понимая, что это всё полуправда, что главная причина не в том, что она не любит Себастьяна. Любовь не играла особой роли в её браке с Эрхардом, а причина в другом — в этой треклятой связи, в этой магии, в наваждении, в том, что её мысли заняты другим мужчиной. И в них нет места для Себастьяна. Но она не могла признаться ему в этом.
— Хочешь, мы отложим свадьбу? Мы не станем торопиться. Любовь может родиться со временем. Симпатия превратиться во что-то более сильное, — он осторожно коснулся её руки, — дай мне шанс, Иррис.
— Но… как же поединок? Тебе ведь нужна сила, — она не отдёрнула руку, его прикосновение было мягким, не настойчивым, — но… как сказала Таисса, от меня нет никакой пользы!
— Забудь об этом. Я жил без этого, проживу и ещё столько же. Я не хочу из-за этого тебя потерять. Ты, как глоток свежего воздуха в этом доме, и даже если я не стану верховным джартом я смогу быть просто счастливым рядом с тобой.
Лучше бы он ударил её. Лучше бы оскорбил или выгнал. Потому что это было бы не так больно.
Она посмотрела на Себастьяна и поняла вдруг, почему Регина когда-то выбрала её отца. Такая любовь притягивает, такая любовь кажется спасением, стеной, за которой можно спрятаться…
Только, увы, как оказалось, такой выбор никого не сделал счастливым. За этой стеной нельзя спрятаться от себя.
И ощущение того, что это злой рок, что всё повторяется, и у неё, как и у Регины, нет выбора, осознание этого легло на неё тяжёлым грузом.
— Дай мне время, — произнесла она, наконец, едва выдавив из себя эти слова, — мне нужно понять, чего я хочу.
— Я буду ждать сколько нужно, Иррис.
Она вошла в комнату, села на кровать и долго не могла прийти в себя.
Всё получилось ещё хуже, чем она могла предположить. Она обманула Себастьяна, обманула дважды. Она солгала и дала ему ложную надежду, она обидела его, пусть он даже пока и не осознаёт этого. Она сделала ему больно, а ведь она не хотела.
Она и правда уважает его. Вот за это. За эту тихую любовь, за его порядочность и его терпение, и за то, что он не настаивает и не требует от неё ничего, за то, что готов ждать. За всё. А она? Каждым своим поступком она делает всё только хуже, словно идёт по спирали в какую-то бездну, с каждым витком опускаясь всё глубже и глубже. Она не должна была ему лгать! Лучше бы она призналась во всём и раз и навсегда закончила эту пытку.
Но она не смогла.
Какая же она малодушная обманщица!
Иррис бросилась к столу, схватила бумагу, перья и чернила.
Бежать из этого дома! Бежать! Разорвать этот невыносимый узел!
Это единственный выход.
Она писала долго и сосредоточенно и в итоге написала четыре письма: Анри, Айрену Айфуру, и своим тётям по линии матери.
Иррис знала о том, что у её матери есть две сестры. И одна из них даже приезжала к ним когда-то очень давно, когда Иррис не было ещё и пяти лет. Высокая красивая женщина по имени Тианна. У неё был сын — Рикард, помнится, они даже играли вместе в саду. А потом она исчезла из их жизни, и о ней перестали упоминать, как будто её и не было вовсе. На вопрос Иррис о тёте отец ответил, что они больше не общаются, что она должна забыть о ней навсегда и так будет лучше для всех. Иррис не стала расспрашивать о том, что за размолвка произошла между ними, но сейчас она вспомнила об их семье. Это возможность для неё, пусть и призрачная. Кто из них кого обидел — неизвестно, но в любом случае её родителей уже нет в живых, и старые обиды можно простить, ведь она не чужая им. Может быть, она могла бы учить их внуков или стать ещё чем-нибудь полезной. Муж Тианны, хоть и кахоле, но человек уважаемый и известный, таласский князь — Бернард Азалид. По крайней мере, попытаться стоило.
Вторая сестра матери — настоятельница Обители Тары в Шербе. Тётя Ладдерис. Её Иррис вообще никогда не видела, и Регина не общалась с ней, но именно на неё она сейчас возлагала все свои надежды. Если ничего не выйдет, то в Обители-то уж точно найдётся место для такой, как она. А ей подойдёт и Обитель, лишь бы подальше отсюда.
Она запечатала письма и вручила Армане, велев поутру стразу же их отправить. Чем быстрее, тем лучше. А затем села и снова, как тогда, в Мадвере, написала короткую записку:
«Богиня Айфур! Помоги мне! Укажи мне путь! Дай мне знак, ведь я не знаю, что мне делать! Отнеси мои мольбы тому, кто может мне помочь! Пусть мои письма попадут в нужные руки, пусть кто-нибудь откликнется!».
Она сложила записку, взяла огниво и вышла на балкон. Сложила руки, прошептала молитву странствий и подожгла бумагу.
Вихрь всё ещё вращался внутри неё медленно и тяжело, постепенно иссякая, и когда письмо вспыхнуло, заискрило и взметнулось в небо, отдалённо напомнив контуры летящего стрижа, вихрь, наконец, распался.
Иррис легла в постель, чувствуя небывалую усталость и опустошённость, и даже ненависть, питавшая её весь этот вечер, куда-то ушла, сменившись просто безразличием ко всему. Она свернулась клубочком и заснула, обняв подушку.
А под утро, когда небо окрасилось алым и море налилось предрассветным свинцом, Иррис снова увидела тот же сон…
Тот же, но немного другой.
Внутренний двор украшен гирляндами огней, горят факелы, и вокруг шумно, шуршат бальные платья, движутся в танце пары и музыка льётся откуда-то сверху, с галереи.
Бал.
И она стоит в голубом платье посреди моря шелков всех оттенков красного, а перед ней прямо в воздухе сияет и пульсирует огненный цветок.
Нет! Иррис! Не вздумай к нему прикасаться!
Но это же всё неправда… Это же всё не по-настоящему. Это же сон. А во сне можно делать то, чего нельзя в жизни…
Ты не должна! Ты же помнишь, что было в прошлый раз! Нет, Иррис! Нет!
Но она хочет снова это почувствовать… Ещё раз. Всего один раз. Последний раз.
Это желание непреодолимо, и разум тонет в нём, замолкая.
Читать бесплатно другие книги:
