Огненная кровь. Том 2 Зелинская Ляна
— И когда я могу надеяться на ответ? — спросил Гасьярд, ощущая, как нехорошее предчувствие в груди перерастает в уверенность, расползается внутри, заполоняя всё, как грозовое облако.
— Как только я буду готова его дать.
Она ушла быстро, оставив Гасьярда стоять и смотреть на своё отражение в гладком лаковом озере поверхности стола. Запах её духов едва уловимым шлейфом коснулся его лица, её сияние всё ещё мерцало в комнате, а отголоски Потока продолжали тревожить невидимые струны внутри, заставляя замирать и тянуться к нему.
Но когда сияние угасло, когда распалось очарование момента, вызванного её присутствием, и к Гасьярду вернулась способность трезво мыслить, он понял, что было не так во всём этом.
Она говорила не о нём.
Всё, что она спрашивала о ритуале, о связи и тавре… касалось кого-то другого, и он понял это совершенно отчётливо.
Это сияние…
Блеск в глазах…
Лихорадочный румянец…
Припухшие, словно от поцелуев, губы…
Это платье, манящее прикоснуться к его хозяйке…
Всё это было для кого-то другого…
И если раньше он лишь подозревал это, то сейчас стал абсолютно уверен.
Проклятье! Как же так?
Все эти вопросы. Эти книги. К чему они? О ком она хотела узнать? Что она скрывает? И куда уезжает уже второе утро подряд?
— Иррис, Иррис, — прошептал он и с досады хлопнул по столу ладонью, — ты взялась водить меня за нос? Обманщица!
Он раздражённо смахнул со стола несколько листов бумаги, чувствуя, как злость, ярость и ревность наполняют его изнутри.
Кто он?
Это не Себастьян, точно. Драгояр? Альберт? Истефан? Грегор?
Грегор вряд ли. Истефан тоже… Хотя… он красив, молод…
Драгояр? Не зря же он так много танцевал с ней на балу… Или Альберт?
Гасьярд сжал руки в кулаки.
Она не может принадлежать кому-то другому. Она не может вот так откровенно желать кого-то, как она желала сейчас, даже не осознавая, насколько это заметно. Так сиять для кого-то… Так открываться… Это было невыносимо. Видеть это и ощущать, как бушует сила внутри неё. Сила, которой она не знает цены! Сила, которую она готова отдать тому, кто, скорее всего, её не достоин! И тому, вряд ли поймёт, что у него в руках!
Она спрашивала о тавре… Спрашивала в каких книгах это прочитать…
Проклятье!
Кого ты хочешь видеть в своих жарких мечтах, Иррис?
Для кого ты так сияешь и горишь?
Гасьярд был в ярости. Он был уверен в том, что Себастьян не мог пробудить в ней этого. Тогда кто? Кто мог посягнуть на то, что принадлежит ему? Только ему.
Ну что же, у него есть средство, которое заставит её признаться. И никакая свобода воли ей больше не поможет.
— Иррис, Иррис, — прошептал он снова, — я всё равно открою твою тайну…
Она не знает, что для связи может быть использована не только любовь. Ненависть тоже подойдёт. Иногда связи, основанные на ненависти, даже сильнее тех, что рождаются из любви. А ещё подойдёт боль. Любое неравнодушие. Он заставит её испытывать к нему чувства. Любые, какие помогут ему соединиться с Потоком.
Потому что в это мгновенье желание обладать Потоком победило в нём окончательно.
Он достал платок с каплями её крови, которую взял для ритуала.
Да, Иррис, для ритуала, но совсем не для того, который соединит её с Себастьяном.
Завтра приедет Ребекка. Эверинн соберёт всех за одним столом. Завтра он выяснит, кому она отдала своё сердце, и покончит с ним.
* * *
Наверное, это было самым большим потрясением в его жизни.
Альберт сгрёб все письма и шкатулку и, не отвечая на вопросы Цинты, направился к себе. Ему нужно время, чтобы всё изучить, перечитать ещё раз. Чтобы понять, как же так получилось, что его мать жива? Почему это скрывал Салавар, почему не разрешал видеться с ней? И за что он так его ненавидел?
Альберт шёл по галерее и следом бежал Цинта, задавая какие-то вопросы, но он его почти не слышал. Всё случившееся было слишком внезапно и слишком оглушительно, чтобы отвлекаться на постороннее.
Он ведь столько лет мечтал, представлял, надеялся, думал, что всё могло быть иначе.
Когда отец бил его, обзывая последними словами, когда его гладила по голове кухарка, подсовывая кусок пирога в качестве утешения… Когда ему было совсем мало лет и он не понимал, почему другие дети Салавара могли удостоиться его ласки и похвалы, почему его место всегда было на кухне или где-то у камина на полу между собаками? Ведь он тоже его сын! Так почему ему не доставалось даже крошек родительской любви?
Почему, став старше, он ходил утешаться к бордельным мистрессам, почему искал счастья в объятьях чужих жён, даривших любовь, не требуя ничего взамен…
Потому что все эти годы любовь ему приходилось заслуживать, как тем собакам кость… Только в отличие от него, кость собакам доставалась почти всегда. И вот теперь оказалось, что всё могло быть иначе…
Потому что всё это время у него была мать, которая его любила.
И волна совершенно неуправляемой безотчётной ненависти поднялась в нём, ненависти и злости по отношению к отцу. В это мгновенье он сам убил бы Салавара, попадись тот ему на пути.
Альберт шёл размашисто, в нём бушевала ярость, и он сам не знал, что собирается делать дальше. Хотелось пойти, поджечь кабинет отца и спалить его дотла, все его портреты и вещи, и даже весь дворец, чтобы стереть из памяти всё с ним связанное. Уничтожить… Отомстить хоть так. За ту боль, что он терпел столько лет, глядя на других и не понимая, в чём же он виноват. За украденные годы любви и тепла…
Внезапно вспомнились слова отца, когда он в очередной раз стегал его кнутом и орал в приступе ярости, требуя, чтобы Альберт умолял его о прощении. В тот момент, когда он почти потерял сознание от боли, Салавар схватил его за подбородок и, изрыгая ругательства, произнёс:
— Ты такой же упрямый гадёныш, как она, проклятое ведьмино отродье!
Но чего Альберт не делал никогда, так это не просил пощады, каким бы жестоким ни было наказание. В тот день он просто провалился в небытие, не задумываясь о словах, брошенных Салаваром в приступе бешенства.
А вот сейчас Альберт понял, что именно все эти годы Салавар ненавидел в нём. Его мать. Ненавидел так люто, что раз за разом оставлял его в живых, чтобы повторить всё в очередном своём припадке безумия. Раз за разом наказывая в нём её. Но за что?
Кем он только ни был: щенком, ублюдком, выродком, гадёнышем…
И когда его называли бастардом, это было почти что не оскорбление.
Он вспомнил, как однажды после очередного «урока» послушания он взял нож и прокрался к Салавару в спальню, собираясь его убить. Жаль, что тогда он не смог этого сделать. А вот сейчас он сделал бы это, не раздумывая.
Ему нужно поговорить с Эверинн, возможно она знает правду. И с кухаркой — та помнит времена, когда он только появился в доме Салавара. А может с Гасом?
Альберт развернулся на ходу и пошёл к кабинету дяди.
Почему они все молчали о его матери? Знали ведь о ней наверняка… Могли ведь остановить Салавара… Могли рассказать Альберту… Просто сказать, что она жива и где её можно найти… Как её звали… зовут. А уж Гас знал Салавара, как никто другой! Эверинн сказала тогда: «Пусть это будет дань справедливости», она всегда смотрела на него с сочувствием. Она знала… Не могла не знать, с её-то умом и внимательностью!
Как же он ненавидел их всех в эту минуту. Всю свою семью.
— Альберт! — Цинта торопливо шагал позади.
— Не сейчас! — он отмахнулся.
Ему нужны эти проклятые ответы. Сегодня! Сейчас!
И если понадобится, он выбьет из Гасьярда эти ответы силой.
Он быстрыми шагами пересёк патио и подошёл к лестнице, ведущей в восточное крыло к кабинету дяди. У её подножия встретил мирно беседующих Драгояра, Хейду и Милену.
Он сдержанно кивнул Милене и собирался пройти мимо, и в другой раз прошёл бы, не стал отвечать на явный вызов. Но сегодня он был просто не в себе, а Драгояр, как всегда, нарвался.
— Куда летишь, бастард? — спросил он, останавливаясь и преграждая ему путь. — Мне следует тебя проучить, щенок! Вчера ты обидел леди Хейду. Тебе придётся извиниться перед ней.
Бастард… Щенок…
Где-то внутри зародился огонь….
Хейда при виде Альберта надула обиженно губы и отступила в сторону, всем своим видом демонстрируя оскорблённую гордость.
Да, он вчера не сдержался и накричал на неё после этой истории с Иррис на лужайке. И, пожалуй, он был неправ. Хотя… ему следовало не кричать, а убить её за яд в бутылке. Но… к демонам Хейду! Он не добился пока того, что ему было от неё нужно, и потерял то, чего терять никак не хотел — доверие Иррис. Он вчера был очень зол на себя и сорвался на Хейде. А сейчас, увидев её, он внезапно вспомнил свой утренний план.
Так почему бы и нет? Самое время!
Он сунул в руки Цинте письма и шкатулку и поклонился своей рыжей мачехе, приложив руку к сердцу.
— Леди Хейда! — он поймал её руку и приложился страстным поцелуем. — Я вчера обидел тебя, прости.
В своём порыве он даже встал на одно колено, отчего Цинта закатил глаза, памятуя их разговор за чтением писем Иррис.
Хейда вспыхнула, но поцелуй оценила. Повела плечом, посмотрела надменно сверху вниз, и Альберт очень хорошо знал эту игру. Притворная мольба, страстное пожатие руки, преданный взгляд в глаза…
Странно, что Драгояру не понравился этот способ просить прощения. Он, видимо, ожидал чего-то другого.
— Ах, ты, ублюдок! Оставь её в покое! — он выхватил из ножен баритту. — Я тебя убью!
Ублюдок…
Нет, хватит с него! Это должно, наконец, закончиться…
— Убьёшь? В самом деле? Тебе мало было прошлого раза? — Альберт вскочил. — А хотя… ты попался мне очень кстати, мой недалёкий братец, потому что в это утро я особенно сильно хочу кого-нибудь убить! И ты как раз подойдёшь!
— Альберт! — воскликнула Милена, делая шаг между ними.
— Отойди! — рыкнул он на сестру.
— Тронешь его — и конец нашему договору! — Милена выставила вперёд руку.
— В пекло договор! — он порывисто стянул камзол. — В пекло всех вас!
Ярость бушевала в нём, и огонь пожирал душу…
И Альберт, возблагодарил Богов за то, что баритта была при нём, ведь, идя обчищать тайник Салавара, он не собирался брать её собой, но письма Иррис сбили его с толку, и он в пылу своих мыслей о ней нацепил перевязь, и ремень, и оружие. Он отшвырнул в сторону камзол, закатав рукава рубашки, и стал ангард, подманивая Драгояра к себе движением левой кисти. Милена бросилась и повисла на руке у брата, пытаясь его остановить, но тот уже не владел собой.
Зато Хейда стояла пунцовая от такого счастья — двое мужчин из Дома Драго сошлись в поединке ради неё и это было… восхитительно.
Клинки скрестились, и даже Милена отступила, понимая, что ничего нельзя сделать. Вскинув вверх левую руку, Альберт напал яростно, вымещая на Драгояре всю свою злость, обиду и ненависть, где-то внутри понимая, что Драгояр, в общем-то, здесь не при чём, и что сейчас он вымещает на нём злость на отца, как когда-то делал Салавар, отыгрываясь на нём из-за обиды на его мать.
И он не хотел быть таким, как Салавар, но остановиться уже не мог.
Сталь звенела, и они были сосредоточены, глаза — узкие щёлки, движения точны и полны такой силы огня, что он затопил весь внутренний двор. Слуги побросали свои дела и высыпали наружу, глядя на поединок. Откуда-то появился Истефан и Грегор, и даже Тибор, почти трезвый.
Напряжённая тишина прерывалась лишь рычанием соперников и звоном клинков, и все смотрели на поединок заворожённо.
Цинта стоял, прижавшись к стене, возле мраморной скамьи и молился таврачьим Богам, поручая им заботу о князе, зная, что никакая сила в мире не сможет его сейчас остановить.
Лезвия мелькали, атаки сменялись защитой, противники были равны, разве что Альберт совсем не думал о том, что в таком поединке он может быть ранен или убит. Он нападал так яростно, что постепенно стал теснить Драгояра, тот сделал ошибку — и баритта вошла ему в плечо. Альберт отскочил, глядя на окровавленное лезвие, глаза горели, ноздри раздувались, выдыхая жар…
— Первая кровь, братец! Ты удовлетворён? — воскликнул он, опуская баритту лезвием вниз.
— Насмерть! — заорал взбешённый Драгояр и снова бросился в атаку.
Кровь залила уже всю рубашку, и рана была не пустяковой, но ненависть оказалась сильнее боли, и бой продолжился.
— Они же убьют друг друга! Чего вы стоите? — крикнула братьям подбежавшая Эверинн. — Остановите их!
Вид крови слегка отрезвил Альберта, и он стал отступать, уходя в защиту, понимая, что противник ранен и уже почти невменяем. Он сделал обманный выпад и выбил баритту из рук брата. Та, описав дугу, улетела куда-то в клумбу с гортензиями, а Драгояр, растерявшись на мгновенье, застыл. Альберт, не задумываясь, отбросил и свою баритту туда же, уравняв шансы.
— Теперь удовлетворён? — прорычал он, разведя руки в стороны и прищурившись, надеясь, что теперь драке придёт конец.
Только это не помогло, безумие всё ещё владело ими, и в следующее мгновенье они сцепились уже без оружия — кулаки Драгояра против кулаков Альберта.
Но исход поединка был предрешён. И когда Альберт свалил Драгояра, прижав к мраморным перилам так, что его голова едва не застряла между балясинами, то Грегор, Тибор и Истефан навалились сзади, выкручивая ему руки и утаскивая назад.
— Да остынь ты уже, Берти! — Тибор тряхнул его за плечи, прижимая всем телом к колонне, поддерживающей арку. — Чего сцепились-то, как два барана? Бабу не поделили? Дурни!
Альберт стряхнул руки дяди, вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и отступил, тяжело дыша.
Драгояр поднялся с трудом, держась за окровавленное плечо и не сводя глаз с противника, произнёс хрипло:
— На этом мы не закончили, бастард!
— Жду с нетерпением! — ответил Альберт.
Милена принялась стаскивать рубашку с плеча брата, чтобы осмотреть рану, и слуги бросились помогать, обессиленный Драгояр прислонился к стене, медленно оседая, видимо, сказалась потеря крови. А Хейда металась между соперниками и смотрела в глаза так преданно то одному, то другому, цепляясь за руку Альберта в порыве то ли благодарности, то ли от страха. И ему захотелось оттолкнуть её, выругаться самыми страшными ашуманским ругательствами и уйти поскорее отсюда куда-нибудь, хоть в бордель к Вэйри, и там напиться, снова прочесть те письма, а потом вернуться и сжечь, наконец, дотла отцов кабинет. Может, тогда боль его утихнет и перестанет скручивать всё внутри.
Он бы и сделал так, но запрокинув голову, чтобы остановить кровь, бегущую из носа, увидел Иррис среди слуг на верхних ступенях лестницы. Она стояла, замерев, вцепившись в перила одной рукой, а другой прижимая к груди какие-то книги, и смотрела на него. Альберт мог бы поклясться, что никогда не видел такой бледности на её лице и такого разочарования в глазах…
И на душе у него сделалось совсем тошно.
Кажется, он перегнул палку с этой дуэлью и прощением на коленях, со всей этой стычкой на глазах у всех, и Хейдой, висящей на сгибе его локтя. И он бы так не поступил, если бы знал, что она будет смотреть на это всё. Он бы прошёл мимо и не ответил Драгояру, потому что не хотел, чтобы Иррис видела его таким — не контролирующим свою ярость, таким безумцем, мстящим другому за свою боль, таким похожим на Салавара, таким, каким он сам себя ненавидел и каким быть не хотел.
Вот что было ему нужно — просто поговорить с ней. Дать почитать эти письма — она бы поняла, и ему бы стало легче…
— Леди Иррис! Доброе утро! Надеюсь, вам понравилось представление! — он отсалютовал ей окровавленной рукой в каком-то совершено пьяном угаре и, отцепив руку Хейды, направился быстрым шагом прочь.
Глава 26. Совсем другой праздник вина
Иррис сидела над книгами, которые ей дал Гасьярд, перечитывая строчки в десятый раз. Такое чтение — просто мука, потому что она не понимала и половины того, что написано. А не понимала потому, что мысли её каждый раз возвращались к тому, что она видела сегодня утром.
— …смотрите-ка, какой же он красавчик, наш Берти…
— …кто бы подумал, что из-за Хейды…
— А чего бы и нет? Хейда-то красотка и женщина уж помягче-то будет, чем его сёстры… такую и ухватить есть за что, и не швыряется она вазами…
Хихиканье…
— …а хоть бы и мачеха, чего ей пропадать-то? Ну, траур? Закончится, и она молодая, да уж куда против таких-то красавцев устоять…
Кто-то вздохнул…
— А мне она с Драгояром больше нравится, и ему она по сердцу, а Берти уж больно бешеный, весь в отца, да и Салавар ему ничего не оставил…
— Зато посмотри, как же наш Берти дерётся красиво, красивше даже, чем Салавар дрался, а уж у того баритта была, что рука…
— Да какая польза Хейде с драки, уж коли смотреть, то как он чем другим… владеет!
— Уж не сомневайся, он и другим владеет получше, чем ты, старый скабрезник!
— Тебе почём знать? Нечто проверяла?
— Нечто надо проверять? Ты посмотри, как от него женщины млеют. Свистни только, да они в очередь у ворот выстроятся! Я помню его ещё мальчишкой перед отъездом в Скандру, не одной леди он сердце разбил в этом городе, а ему лет-то было всего семнадцать!
Иррис стояла поодаль, слушая разговоры слуг, глядя на картину, что разворачивалась внизу. Она застала всё от начала до конца, видела, как Альберт просил у Хейды прощения на коленях, как целовал её руку и, конечно же, поединок.
Она смотрела на него и не могла оторвать глаз от его лица, на котором попеременно менялись эмоции, освящая его вспышками гнева, ярости и страсти…
Он и правда дрался красиво, виртуозно и очень смело, не боясь рискованных ударов, и когда ранил Драгояра, Иррис видела, что отступил, не приставил баритту к горлу, ушёл в защиту, пытаясь остановить поединок, позволяя сохранить противнику лицо.
И в этой страсти он был весь. Как сгусток огня, порывистый, смелый, безрассудный и такой открытый в своих желаниях, отдающий всего себя тому, что делает, и так, как умел это делать только он, не боящийся гореть, пусть даже выгорая полностью, до дна…
«Тот, кто отдаст больше, будет хотеть того же взамен, получить всё без остатка и, не получая, станет страдать».
Это и произошло с ними на озере. Как-то так случилось, как именно — она не знала и почти верила в то, что и Альберт тоже не знал, но это произошло. С ними случилась именно эта связь, о которой говорил Гасьярд. Разрушенная стена, губительная для обоих. И так вышло, что Альберт создал эту связь помимо желания Иррис, может, и помимо собственного желания, отдав или забрав слишком много, заставив мучиться их обоих, породив зависимость друг от друга, неподвластную ничьей воле.
Она исступлённо вглядывалась в его лицо, замирая от страха каждый раз, когда Драгояр делал слишком отчаянный выпад, и молилась мысленно, чтобы Альберта не коснулось лезвие противника. Иррис хотела броситься вниз и остановить поединок в глупой попытке защитить его, но как она могла его защитить? Как его вообще можно защитить от него самого? От этого огня, который бушует в нём, который так завораживает и притягивает её? От этой страсти, которая горит у него внутри, воспламеняя всё, чего он касается? Она сжимала пальцами мраморные перила, не чувствуя ног и понимая, что она просто дура.
Глядя на то, как он опускается на одно колено и целует руку Хейды, как смотрит на неё, с какой яростью бросается на Драгояра, она чувствовала, что не в силах выносить эту пытку.
Она для него, такая же Хейда — ещё одна недоступная женщина в череде тех женщин, которые у него были. А то, что все его женщины либо шлюхи, либо чужие жёны — этого она уже наслушалась от слуг предостаточно. Либо те, кто доступны в любое время, либо те, кого нужно добиваться неистово и страстно, вот так, как он сначала добивался её, а теперь добивается Хейду. И может всё потому, что Хейда была женой Салавара, а она должна стать женой Себастьяна? И всё, что им движет — уязвлённая гордость? Желание отомстить родственникам?
Как жестоко она ошиблась…
Как же ненавидела она его сейчас. И себя за то, что, ненавидя, не могла уйти, не могла не смотреть на то, как он сражается за другую женщину. Не могла не смотреть на его лицо, на губы, на руки, на этот огонь, бьющий через край, и на его силу. На то, как красив он в своей страсти и этом безумии, и что ей отчаянно хочется испытать всё это на себе. Но хуже всего было то, что чем сильнее она его ненавидела, тем сильнее желала. И в это мгновенье она, как никогда, понимала, почему её мать так страстно любила Салавара, несмотря на то, что он сделал. И почему в итоге бросила его и ушла с Людвигом.
Это сожжёт её дотла. Потому что она уже горит.
Иррис понимала, что сгорает от ревности, глядя, как Хейда сжимает руки и вся светится, глядя на этот поединок. И ненавидела Хейду, помимо воли желая сейчас лишь одного — оказаться вдруг на её месте. Чтобы всё это было для неё. Ради неё. Но в то же время понимала, что для неё в Альберте всего этого слишком много. Что он такой же, как его отец, и что, если бы даже не было Хейды, была бы другая, и всё бы повторилось. Эта страсть — настоящее проклятье их огненной крови, и она оставляет за собой только пепел…
Иррис вынырнула из воспоминаний о поединке и снова вернулась к книге, удерживая закладкой строчку, которую читала, кажется, уже в сотый раз.
Сегодня утром она умчалась на коне почти к самому побережью. Сегодня она снова выпустила из себя вихрь и смотрела, как он сорвался со скалы и ушёл в море, упирался одним концом в волны, а другим в небо, вбирая в себя воду и подбрасывая её вверх. И поначалу это ощущение было восхитительным, она словно освободилась от того жара, что сжигал её во сне. Но как только она вернулась обратно, всё началось снова — это томление в груди, эта тоска, это желание во что бы то ни стало увидеть его, услышать и прикоснуться…
Умом она понимала, что с каждым днём это желание в ней всё сильнее, что однажды оно победит волю, и её не спасут никакие утренние скачки. И лишь вопрос времени, когда она сама постучит в его дверь…
А за дверью окажется Хейда…
И представив их вместе, Иррис ругнулась мысленно, совсем как Альберт:
Проклятье!
Эта зависимость была так унизительна. Эта жажда похожа на рабство. Почему она не может совладать с собой? Почему её так тянет к нему? За что ей это наказание?
И ненависть её бессмысленна, и ревность. Более того — она просто глупа. Ведь он ничего ей не должен, она сама его отвергла. Альберт может делать, всё что захочет: ходить в бордель, ухаживать за Хейдой и драться ради неё на дуэли. Они с ним теперь просто друзья…
В это утро она решилась. Не совсем понимая, как эта мысль пришла ей в голову, но она решилась пойти к Гасьярду и узнать, как же можно разорвать подобную связь. Раз Альберт не знает, как это сделать или не хочет, тогда она сделает это сама. К тому же у неё есть вполне невинный повод выспросить всё у Гасьярда, не вызывая подозрений.
Армана принесла ей нежно-жёлтое платье, но она отшвырнула его в сторону.
— Красное, — произнесла отрывисто, глядя на себя в зеркало и вспоминая Хейду в золотисто-рыжем шёлке.
Проклятье! Неужели она хочет выглядеть так же, как Хейда?
Хочет. Она хочет выглядеть так, чтобы он не смог больше смотреть на Хейду.
Проклятье! Иррис, ты же дура! Просто дура!
Она дура. Это правда. Но она ничего не может с этим поделать.
Вот теперь она почти добилась, чего хотела. В книге был подробно описан способ, как разорвать связь, и Гасьярд не соврал — всё было довольно просто.
И она решилась. Сидела, стиснув пальцы, закрыв глаза и мысленно представляя и ленту, которую разрывает, и дверь, которую нужно закрыть, и окно. Она представляла, как кирпич за кирпичом возводит между ними стену. И кирпичи эти были настолько тяжёлыми, почти настоящими. Кажется, у неё останутся после этого синяки, слишком уж сильно она сжимала собственные руки, повторяя это раз за разом, мысленно шепча молитвы, приложив ладонь ко лбу и не понимая, помогло всё-таки или нет. Потому что ни в одной из книг не было написано, что при этом приходится чувствовать.
А после, разбитая и измученная, она обедала с Себастьяном. Всё было, как во сне, они о чём-то говорили, о чём-то совершенно незначительном, а она всё это время внутренне прислушивалась к себе, пытаясь понять, что изменилось.
Что-то изменилось.
Что-то внутри будто оборвалось, оставив пустоту, холод, какую-то отрешённость и безразличие — угли от потухшего костра, в которых уже нет тепла. Ощущение было такое, словно она очнулась после тяжёлой болезни — всё вокруг одинаково серое, и не вызывающее никаких эмоций.
— …сегодня на закате поедем посмотреть на ежегодный праздник первого вина, — говорил Себастьян, — у подножья горы будет представление…
— Праздник вина? — спросила она, отзываясь словно эхом.
Праздник вина…
— Да, едут все, будет весело, — Себастьян накрыл её руку своей и улыбнулся.
И хотя это прикосновение было успокаивающим и приятным, но она лишь отвела взгляд, улыбаться в ответ не хотелось. Вернее, на это просто не осталось сил.
— Хорошо.
Внутренне она была опустошена этой борьбой и как-то безразлично подумала, что, кажется, связь действительно разорвалась…
Только при этом не испытала ни радости, ни облегчения. Словно часть её души умерла…
* * *
— Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих, — произнёс Цинта, глядя на то, как князь снова и снова перечитывает письма, — и хоть и не хорошо это, тыкать в больную мозоль и злорадствовать, но как тут не вспомнить, как утром я говорил тебе, что план с Хейдой был дурацким!
— Цинта! Не зуди!
— И что ты будешь теперь делать? Милена, поди, видеть тебя не захочет, а Драгояр снова попытается убить. Сомневаюсь, что вы теперь на одной стороне.
— В пекло Милену! И Драгояра туда же! — отмахнулся князь.
— И как ты собираешься занять место верховного джарта без союзников?
— Да я вообще уже не собираюсь его занимать! — Альберт вскочил и принялся ходить по комнате, потрясая письмами. — Ты думаешь, после всего этого я хочу жить с ними под одной крышей? Плести интриги и упражняться в злословии? Да гори они все огнём! Я не хочу быть верховным джартом, Цинта, и оставаться здесь тоже не хочу, и уеду, как только…
Он замолчал, швырнув письма на стол.
— Как только — что? — спросил Цинта с некоторым злорадством.
— Ничего.
— А я и так знаю, что! — воскликнул Цинта в ответ. — У тебя, мой князь, на завтрак отъезд, на обед — место верховного джарта и месть родственникам, к вечернему чаю — дурацкий план, а на ужин ты снова идёшь к ней, чтобы дружить, ревновать, умирать за неё или спасать и погружаться в страдания! И с утра всё начинается заново! Да сколько же можно?! — Цинта всплеснул руками. — Всё крутится вокруг леди Иррис! И ты совсем спятил, мой князь. Решись ты уже хоть на что-то! Чего ты ждёшь теперь? Она хочет уехать и бросить Себастьяна — ну так слава Богам! Иди к ней, иди прямо сейчас, купи кольцо, встань на колено, как перед Хейдой, скажи, что любишь её и предложи уже ей стать твоей женой. Схвати в охапку и увези. А если она откажет, выброси кольцо в море, и поехали в Рокну или в Ашуман, к Дуарху на рога, лишь бы подальше отсюда!
Цинта был зол и расстроен. И испуган этой дуэлью. Сколько он видел драк, в которых участвовал Альберт, и не переживал — князь знал, что делает, хоть и половина из всех дуэлей были просто его прихотью и блажью. Но сегодня Цинта видел лица его родственников и понял, что этих врагов ему не одолеть одной только бариттой, и что это безрассудство в итоге его погубит.
— Ты в своём уме? Видел бы ты сегодня её взгляд, Цинта! Сказать, что я её люблю? После того, что она видела? Да она просто выставит меня за дверь с таким предложением! С утра на колено перед Хейдой, а к обеду на колено перед ней? Что она подумает обо мне? Что я подонок и мерзавец! — он усмехнулся горько.
— Подумаешь подонок! Что-то раньше тебя такие пустяки не смущали, мой князь! — произнёс Цинта с издёвкой. — Тебя гнали в дверь, ты заходил в окно, а когда били по морде, то ты в ответ читал сонеты. Что теперь-то с тобой случилось?
— Я не могу поступать с ней так, Цинта, — ответил Альберт негромко.
— Как «так»?
— Как подонок и мерзавец.
— Владычица степей! Значит, письма её читать, как подонок, ты можешь! Просить у Книги расстроить её помолвку, как подонок, ты тоже можешь! И ходить за невестой своего брата по пятам, вгоняя её в краску, как распоследний мерзавец тоже! И даже Хейду обнимать ты можешь совсем как подонок и мерзавец, чтобы насолить леди Иррис! — Цинта упёрся в князя взглядом полным осуждения. — Шляться по борделям можешь! И пить беспробудно! Ты вспомни, как ты дом купца в Фессе чуть не спалил! Как ты побил Драгояра на балу! И всё это ты можешь делать ради неё не как подонок и мерзавец? А сказать ей, что любишь её, да так, чтобы она поверила, ты не можешь? Да что с тобой такое, Альберт?!
Альберт смотрел на него и молчал некоторое время, а потом ответил тихо:
— Она не испытывает таких же чувств. Они не нужны ей, понимаешь? Она просила меня разорвать связь, и она хочет уехать куда-то в Обитель Тары в Шерб или Мадверу, в какую-то дыру, лишь бы подальше отсюда. Если бы я нужен ей был хоть немного, разве всё было бы так? Разве она не попыталась хотя бы поговорить со мной? Какой смысл в моих признаниях? И даже если я признаюсь, она мне не поверит, после всей этой истории с Хейдой. Знаешь ли ты, что для меня быть убитым не так страшно, как слышать её «нет»? Так что у меня теперь только один выход — играть придётся до конца.
— Доиграешься ты, мой князь! — вздохнул Цинта. — Ох, доиграешься! Чую я недоброе. А чутьё никогда меня не подводило. Жди теперь яда от Милены или клинка в бок от её братца, или ещё чего похуже!
— Не каркай ты своим чутьём, — отмахнулся Альберт и добавил, усмехнувшись, — а вот насчёт кольца, ты, пожалуй, прав. В этой игре оно мне понадобится.
— Владычица степей! И это всё, что ты услышал из моих увещеваний? — обречённо пробормотал Цинта. — Заставь дурака Богам молиться! Что дальше? Может, ты ещё и женишься на Хейде, чтобы уж доиграть эту комедию?
Альберт ухмыльнулся как-то странно и добавил, пропустив мимо ушей последний вопрос:
— Дальше? Я хотел поговорить с Эверинн и Гасом, но после этой дуэли, боюсь, они не расположены к разговору. Зато слуги очень даже. Кухарка помнит тот день, когда я попал в этот дом — я поговорю с ней. Понимаешь, Цинта, из этих писем получается, что это моя мать убила Салавара той ночью у развалин старого замка. И раз вся родня списала это на несчастный случай, то провалиться мне в пекло, это всё неспроста — они знают. Знают за что и почему, и кто она. И боятся огласки. А ещё мне кажется, что это именно она заставила Салавара написать новое волеизъявление и признать меня. Но как ей это удалось? Я должен найти её, Цинта, узнать, кто она, и выяснить, почему всё так вышло.
Кухарка вернулась из города уже ближе к вечеру, и Альберт, словно зверь в клетке, метался всё это время в ожидании. А когда, наконец, её грузная фигура показалась в дверном проёме, он едва не подхватил её на руки, чтобы усадить напротив себя.
Она выслушала его молча, по привычке оглянулась на дверь, будто боясь чего, и, понизив голос, сказала:
— Давно всё это было, Берти, — она заколола шпилькой седой локон, — давно. Помню, как, эфе Салавар просто привёз тебя однажды и оставил тут, сказал, что ты его сын и будешь жить в этом доме. Тебе три годика было. И ты был весёлый, ласковый, улыбался всем. Очень мы любили тебя здесь, на кухне. А эфе Салавар тогда лютовал, злой был очень, и бил всех, кто к тебе с лаской подходил. Но к нам сюда он почти не заглядывал, так что тут ты чаще всего и бывал. Даже Шиана и та здесь всё время с тобой играла, хоть её-то эфе Салавар никогда и не трогал, будто боялся.
— Шиана? — переспросил Альберт. — А кто она?
— Няня твоя. С тобой вместе женщина приехала. Странная. Молчаливая. И признаться, мы боялись её все, потому как думали — колдунья. Ашуманка же, а они все из колдунов. Но она любила тебя, ухаживала, и песни всё время пела тебе, тихонько так. Но потом в очередном припадке, — кухарка ещё понизила голос, — прости Всевидящий отец! Эфе Салавар выгнал её, пообещав убить, если ещё раз увидит. И всем сказал, что кто вспомнит про неё, того запорет кнутом до смерти.
— Няня? Я помню её. Смутно, правда, — произнёс Альберт задумчиво. — И песни помню…
— Так ты у неё про всё и расспроси. Хотя, может, это и плохая идея, колдунья же она.
— У неё? — Альберт прищурился, впиваясь взглядом в лицо кухарки. — Так она здесь?
— Раз уж эфе Салавара нет и никто меня кнутом до смерти теперь не запорет, — кухарка разгладила передник и, посмотрев на Альберта, сказала ещё тише, — так теперь можно и не молчать про это. Шиана живёт в Эддаре, я как-то видела её, хоть и десятой дорогой обошла. В ашуманском квартале она лавку держит с сыном…
Альберт вскочил, не дав договорить.
Вот почему голос старухи в лавке показался ему знакомым! Он выскочил из кухни так, словно за ним гнались все демоны Ашша.
* * *
Как задремала в кресле, Иррис даже не заметила. Читала книгу и вдруг провалилась в какое-то небытие.
Читать бесплатно другие книги:
