Исчезнувшие Бекетт Саймон
![](/book/83521.jpg)
– Да, спасибо.
– Нет, я его не возвращаю, – сказал инспектор, прежде чем Иона успел открыть пакет. – Просто хотел подтвердить, что он ваш. Мне нужен пароль и ваше разрешение на его просмотр.
Ионе показалось, что в палате похолодело градусов на десять.
– Зачем?
– Мне бы хотелось проверить данные по входящим, чтобы узнать время, в которое вам звонил Маккинни. – Улыбка Флетчера сделалась зловещей. – Его телефон мы также нашли в пакгаузе и все еще пытаемся его разблокировать. Уверен, вы захотите, чтобы мы подтвердили ваши показания.
Как бы Ионе ни претила мысль о вторжении в его частную жизнь, он знал, что если откажется, это будет выглядеть так, словно ему есть что скрывать.
– Мне нужно что-нибудь подписать?
Беннет протянула чистый бланк и авторучку. Иона сделал вид, что читает текст, но с тем же успехом он мог бы всматриваться в слова на иностранном языке. Иона плохо слушающимися пальцами заполнил бланк, чуть замялся, прежде чем вписать пин-код, после чего наконец поставил подпись. Беннет взяла заполненный бланк и телефон и убрала их в сумку.
– Теперь поговорим о вас и Гевине Маккинни, – сказал Флетчер. – Вы познакомились в школе, верно? Оба росли в приемных семьях. Его отдали на попечение родных, а вы своих родителей никогда не видели. Вас, наверное, связывала общая судьба, разве нет?
Иона не понимал, куда тот клонит.
– Полагаю, да.
– Более чем «полагаю». Жена Маккинни говорила, что в свое время вы были не разлей вода. Вместе поступили в полицию, были друг у друга шаферами на свадьбах. Маккинли даже крестный отец вашего сына.
Во взгляде Флетчера промелькнуло что-то такое, отчего Ионе стало не по себе. Он ничего не ответил.
– И вот примерно десять лет назад ваши дорожки внезапно разошлись, – продолжал инспектор. – Жена Маккинни не смогла объяснить почему, но что-то вдруг изменилось. Почти всю жизнь вы были лучшими друзьями и вдруг перестали разговаривать. Что случилось?
Ионе не хотелось об этом говорить.
– У нас обоих семьи, заботы, работа. Мы просто потеряли друг друга из виду.
– Просто потеряли друг друга из виду, – кивнул Флетчер, словно считал это само собой разумеющимся. – Весьма внезапная «потеря», если верить его жене. И это произошло вскоре после того, как вы потеряли сына.
Эти слова вонзились в сердце Ионы словно острый нож.
– После того очень многое изменилось. Я развелся. Потерял связь с прежними друзьями. Нелегкое выдалось время.
– Прошу прощения, если задел вас, – сказал Флетчер вовсе не извиняющимся тоном. – Просто хочу установить, почему после десятилетнего молчания Маккинни обратился за помощью именно к вам. Не к своему сослуживцу, не к кому-то, с кем он по-прежнему поддерживал контакт. А к вам. На это должна иметься причина, и отправной точкой стало бы в первую очередь понимание того, почему разошлись ваши дорожки.
– Не из-за Тео. – Иона старался сохранять спокойствие, но чувствовал, как в голосе прорываются эмоции. – Если хотите расспросить меня о происшествии в пакгаузе, то спрашивайте. Но сына в то дело не вмешивайте.
Инспектор подвигал челюстью, словно что-то жевал.
– Значит, между вами и Маккинни конфликта не было? И вы не затаили на него злобу?
– Если бы затаил, то зачем бы тогда отправился ему на помощь? – Но Иону все-таки начал охватывать холодок. – Вы что, думаете, я вру? Господи боже, уж не считаете ли вы, что это я его убил, нет?
– Мы просто пытаемся установить факты, – ответил Флетчер.
– И поэтому дверь палаты охраняет полицейский? Потому что меня в чем-то подозревают?
Флетчер пожал плечами.
– Охрана – простая мера предосторожности. Пресса всюду сует свой нос. Мы изо всех сил пытаемся сохранить в тайне подробности, включая ваше имя, но это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь сольет информацию репортерам. Уверен, что вам не захочется, чтобы тут ошивались газетчики. И нам тоже.
– Значит, меня ни в чем не подозревают?
– Вы являетесь единственным свидетелем убийства нескольких лиц, – вдруг с горячностью бросил ему в лицо Флетчер. – Касательно происшествия у нас имеются только ваши показания, и, если откровенно, во многое в них мне верится с большим трудом. Так что заранее меня извините, если вам не понравятся некоторые вопросы.
Ощущение кошмара усилилось, когда до Ионы дошел весь смысл слов инспектора. Если его показания единственные, это означает, что полиция не смогла допросить подозреваемого. Иона вспомнил лежавшее после драки на полу безжизненное тело и глухой стук ударившейся о камень головы. О господи…
– Чуть раньше вы не ответили, когда я спросил о напавшем на меня. – Иона умолк, опасаясь услышать ответ инспектора. – Он мертв?
Флетчер откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. Чуть выше носка показался лиловый шрам.
– Что ж, давайте поговорим о нем, идет? Вы наблюдали, как он заворачивал тело вашего друга в полиэтилен и тащил его из пакгауза, как вам показалось, в шлюпку, потом долго с ним дрались, вырубили, но не сумели разглядеть. Вы не можете сказать, сколько ему лет, он темнокожий, белый или какой-то еще. Единственное – плотный, коренастый мужчина выше вас ростом.
У Ионы внезапно пересохло во рту. Он не понимал, что за игру ведет инспектор, но ему оставалось только в нее играть.
– Я же говорил, было темно. И к тому времени я уже получил трещину в черепе. Спросите врачей, если не верите.
– О, я не ставлю под сомнение ваши травмы. Это глупо, не так ли? Однако мы лишь с ваших слов знаем, как вы их получили.
Даже пребывая в волнении и замешательстве, Иона понял, что происходит нечто странное. Он что-то упустил.
Однако прежде, чем он смог ответить, раздался стук в дверь. Из-за нее показалась голова медсестры, той самой, что дежурила, когда Иона днем раньше пришел в себя. Она улыбнулась сыщикам и постучала пальцем по циферблату часов.
– Прошу прощения, но придется попросить вас…
– Господи, ну что еще такое? – бросил Флетчер, и тугая кожа на его лице покраснела от злости. – Я веду допрос!
Улыбка исчезла с лица сестры.
– Оговоренное вами с врачом время вышло. Если хотите условиться еще об одном…
– Вот что, не говорите мне, как выполнять мою работу, а я не стану вас учить мыть утки. Или этого…
– Инспектор, – быстро проговорила Беннет.
Она ничего больше не сказала, но не шевельнулась, когда Флетчер впился в нее испепеляющим взглядом. Он первым отвел глаза.
– Хорошо, ладно, мы заканчиваем.
Беннет натянуто улыбнулась сестре.
– Еще пять минут, мы закругляемся и уходим.
– Пять минут, и все.
Медсестра бросила на Флетчера сердитый взгляд и закрыла за собой дверь.
– Продолжим в следующий раз, – сказал Флетчер, вставая со стула. Беннет выключила диктофон и убрала его в сумку.
– Подождите, я не понимаю, что происходит. – Иона испытал облегчение оттого, что они уходят, но растерялся еще больше, чем раньше. – Хотя бы скажите, мертв он или нет.
Инспектор остановился у двери. Они с Беннет снова переглянулись.
– Хороший вопрос. Кровь на полу пакгауза мы определили как принадлежащую Маккинни. Похоже, она перетекла через что-то, на чем он лежал, так что это, по крайней мере, подтверждает ваши слова о листе полиэтилена. Там осталось немного вашей крови, а также крови человека, которого мы не смогли опознать.
– Я же вам сказал, что тот, с кем я дрался, ударился головой об пол, когда мы упали. Это его кровь.
– По вашим словам. Дело в том, что единственные найденные нами отпечатки пальцев принадлежат вам, а завернутые в пластик трупы – трем жертвам. Мы обнаружили машину Маккинни, припаркованную рядом с вашим автомобилем, однако не нашли ни малейших следов его тела или пришвартованной у пакгауза лодки. А этот загадочный напавший, с которым вы, по вашему заявлению, дрались и которого бросили без сознания… – Флетчер широко развел руками, словно фокусник, демонстрирующий, что в них ничего нет. – Что ж, похоже, он встал и ушел.
Глава 6
Десять лет назад
За несколько недель после исчезновения Тео жизнь Ионы изменилась до неузнаваемости. Дни превратились в сплошное бессонное кошмарное пятно. В первый день он просто стоял, потрясенный и заторможенный, пока съезжались полицейские машины и фургоны, а вокруг парка организовывали оцепление. Иона чувствовал себя словно в нескончаемом кошмарном сне, пока тихие зеленые лужайки наполнялись фигурами в желтых катафотных куртках и белых комбинезонах. Он сбился со счета, сколько раз ему пришлось рассказывать о случившемся, заставляя себя отвечать на вопросы, когда ему хотелось кричать от нетерпения. Нужно проверить магазины и камеры наружного наблюдения в парке, неустанно твердил он расспрашивавшим его полицейским. Те засыпали его спокойными и взвешенными уверениями – точно так же, как и он во время допросов.
Потом задавали больше вопросов.
Самое худшее во всем этом было то, что Иона все прекрасно знал. Знал, что они думают. Знал, как обычно развиваются подобные дела. Однако он не мог смириться с вероятностью того, что все это имело отношение к Тео, его сыну, с которым они вместе смеялись всего за несколько часов до трагедии. Иона отказывался уходить из парка, словно, выйдя оттуда один, он примет случившееся как данность, тем самым подтверждая его необратимость.
Звоня Крисси, чтобы сообщить ей трагическое известие, Иона пережил вторые самые худшие минуты в жизни. Временами он сомневался, действительно ли жена любит сына, поскольку казалось, что она относилась к нему слишком холодно. Но во время разговора по телефону у нее случилась истерика, она кричала и визжала, пока связь вдруг не оборвалась. Когда она в сопровождении тещи приехала в парк, Иона раскрыл объятия, желая тем самым успокоить и ее, и себя. Крисси ударила его по рукам и набросилась на Иону с кулаками.
– Как ты мог? Как ты мог, мать твою, его упустить?
Иона молча стоял, не пытаясь защититься ни от ее кулаков, ни от обвинений, пока не вмешались два констебля и не увели плакавшую навзрыд Крисси к теще. Иона почти радовался боли от ее ударов на своих пылающих щеках.
Во случившемся он винил только себя.
Увидев зашедшего за оцепление Гевина, он чуть не расплакался от благодарности и облегчения. «Давай-ка отойдем туда, где народу нет», – сказал Гевин и потащил его, как зомби, к припаркованному у входа в парк полицейскому фургону. Внутри стояли стулья, столики, висела лекционная доска, но людей не оказалось. Гевин захлопнул за собой дверь и достал из кармана куртки плоскую бутылочку с водкой.
– Вот, – сказал он и протянул ее Ионе. Тот замотал головой, но Гевин силой вложил ее ему в руку. – Хлебни. В таком состоянии от тебя толку никакого.
Водка обожгла горло Ионы и огнем упала в желудок. Он почувствовал, что его трясет.
– Я заснул, Гев. Заснул…
Если бы Гевин стал ему сочувствовать, Иона бы этого не заметил. Но Гевин велел ему взять себя в руки и крикнул, что самоедством горю не поможешь. Когда Иона снова поднес бутылочку ко рту, Гевин ее отобрал.
– Ты нам нужен собранный, а не раскисший, – сказал он.
Гевин не перебивая слушал, пока Иона рассказывал, что произошло, и описывал мужчину, которого видел на скамейке. Он всегда славился наблюдательностью, а картина ярко отпечаталась в его мозгу. Высокий, чуть за тридцать, сухопарый и жилистый, даже когда сидит. Бледная кожа, гладко выбритая голова, но покрытые легкой щетиной впалые щеки. Грязные и потрепанные синие джинсы, засаленная желтовато-зеленая армейская куртка. Гевин молча слушал, а потом произнес слова, которые много лет станут эхом звучать в голове Ионы.
– Мы его найдем, – сказал он, глядя Ионе в глаза. – Обещаю. Найду его, чего бы это ни стоило.
Ионе отчаянно хотелось ему верить. Но когда он снова вышел на улицу и увидел опоясывающую детскую площадку ленту и одетых в комбинезоны криминалистов, обшаривающих кусты, где он нашел шапочку Тео, жестокая и беспощадная реальность почти раздавила его.
Следующие два дня стали сплошной пыткой. Каждая минута превратилась в вечность, сотканную из напряженного ожидания звонка в дверь или по телефону. Крисси с ним не разговаривала, а если и случалось перемолвиться словом, быстро срывалась на уже навязшие в зубах обвинения. Они стали друг для друга даже более чужими, чем находящийся рядом сотрудник по связям с семьей. Сделанное ими телевизионное обращение обернулось катастрофой, невообразимым кошмаром, сплошь состоявшим из софитов, телекамер и микрофонов. Когда они сели, Иона положил руку на плечо Крисси, стараясь подбодрить ее и себя. Она сбросила его ладонь, и это увидели все вокруг, а потом все пошло наперекосяк. Крисси почти все время молчала, сидела мрачная и холодная, предоставив мужу отвечать на вопросы. Иона пытался говорить, но мысли путались, он что-то растерянно и невразумительно бормотал в осуждающие объективы телекамер. Когда один из журналистов спросил его, правда ли то, что Иона заснул, его так накрыло ураганом собственной вины, что он лишился дара речи.
– Да, он заснул, – прошипела Крисси в повисшем молчании.
Эта фраза попала во все выпуски новостей.
Сидение в четырех стенах стало пыткой для них обоих. Знакомая обстановка теперь выглядела чужой, отсутствие Тео совершенно ее изменило. Казалось невозможным, что его нет в доме. Каждая комната по-прежнему хранила его следы, отголоски слов и смеха. Когда становилось совсем уж невыносимо, Иона выходил на улицу и быстро шагал куда глаза глядят. Его одолевали фантазии, как он находит Тео или ловит мужчину из парка. Иона старался не думать о том, что могло произойти с сыном. Возможно, происходит прямо сейчас. Он постоянно проверял телефон, нет ли там пропущенных звонков или сообщений, и страх того, что он может что-то упустить, разрастался до такой степени, что вновь и вновь гнал Иону обратно в превратившийся в настоящее чистилище пустой дом.
А томительное ожидание продолжалось.
Их часто навещал Гевин. Как он ни пытался это скрыть, Иона замечал в глазах друга то же ужасное осознание случившегося, которое переживал сам. Хотя он никогда не занимался пропавшими детьми, Иона слишком хорошо представлял себе, как развиваются события при расследовании таких дел. Статистика, которая раньше воспринималась как колонки холодных цифр, теперь, когда Иона оказался по другую ее сторону, приобрела совершенно новый, зловещий смысл. Иона слишком хорошо понимал принцип «драгоценных часов», когда шансы найти ребенка уменьшались прямо пропорционально увеличению времени поисков. Он не мог с собой совладать и то и дело смотрел на часы, мучительно осознавая, что время безвозвратно уходит.
И тут, словно на пустом месте, появился подозреваемый.
На третий день ранним утром к ним в дом приехал Гевин. Крисси еще спала, ища спасение во временном беспамятстве прописанных ей успокоительных, делавших ее сонной и заторможенной. Гевин велел ему не беспокоить ее, но по лицу друга Иона догадался, что что-то случилось.
– Мы взяли бродягу из парка, – сказал Гевин.
Бродягой оказался Оуэн Стокс, тридцатичетырехлетний уроженец Ливерпуля с богатым уголовным прошлым от кражи со взломом до нападений на людей с отягчающими обстоятельствами. Многие деяния усугублялись алкоголем и наркотиками, Стоус вышел из тюрьмы всего два месяца назад. Однако он пропустил последнюю явку к инспектору по УДО, ограбил двух постояльцев дома временного содержания, где его поселили, и сбежал оттуда. Арестовали его прошлым вечером, когда он в пьяном виде справлял малую нужду у дверей магазина. Стокс настолько верно совпадал с описанием Ионы, что полицейские сразу его задержали. Еще не протрезвев, он с вызывающим видом признался, что сидел в парке тем утром, когда исчез Тео. Гевин рассказал все это Ионе и достал телефон. Потом замялся.
– Не надо бы тебе это смотреть. Да и мне тоже.
– Показывай, – сказал Иона.
Это оказалась запись допроса Стокса. Иона сразу узнал в нем мужчину из парка – высокого, тощего, в засаленной желтовато-зеленой армейской куртке. С гладко выбритой головой и издевательской улыбочкой на губах. Когда тот оглянулся, входя в дверь, Иона заметил расходящиеся в стороны линии вытатуированной на его загривке паутины.
Стокс сидел сгорбившись на стуле, задаваемые вопросы, похоже, вызывали у него скуку. С лица его не сходила презрительная усмешка, и в какой-то момент он даже зевнул.
– Все у вас не так, начальники, – лениво протянул он допрашивавшим его оперативникам с казавшимся почти пародийным ливерпульским выговором. – На малолеток я не западаю, а на мальчишек тем более. Была бы у него сестренка лет шестнадцати, может, и подумал бы.
Он рассмеялся, и Ионе захотелось пробить рукой экран и свернуть мерзавцу шею. Он даже не расслышал, как в комнату вошла Крисси, и не понял, что она там, пока жена не заговорила:
– Это он?
Она стояла за их спинами и поверх плеч глядела на экран. Гевин попытался спрятать телефон и уговорить ее не смотреть, но Крисси и слушать не желала:
– Тео и мой сын тоже. Хочу все увидеть.
Она молча досмотрела запись до конца. После этого повернулась к Ионе с выражением глубочайшего презрения на лице:
– И ты позволил этому животному забрать моего ребенка?
Затем, ни слова не говоря, вышла из комнаты.
Чуть позже вечером раздался звонок в дверь. Пришел главный инспектор уголовной полиции Уэллс, старший следователь, возглавляющий поиски и ведущий расследование. Днем он уже разговаривал с Ионой и подтвердил, что Оуэн Стокс находится под стражей и его допрашивают. Увидев стоявших на пороге с каменными лицами инспектора и офицера по связям с семьей, Иона понял, что сейчас узнает то, чего так боялся.
Но ему не сообщили о признании Стокса, на которое он надеялся. Они с Крисси сидели на диване чуть поодаль друг от друга, пока Уэллс рассказывал о заросшей со всех сторон травой дренажной трубе, скрытой за кустами рододендрона у самой игровой площадки. Трубу уже обследовали и выяснили, что ее прикрывает железная решетка. Посмотрели, до какой степени проржавели прутья, увидели, что петли сломаны, отчего с одной стороны образовался узкий проем. Уэллс виновато сказал, что его трудно разглядеть и нелегко в него проникнуть, по крайней мере взрослому.
Однако не четырехлетнему ребенку.
Затем Уэллс показал им фотографию. Она запечатлела кроссовку маленькую, грязную и размокшую от воды. Той же марки, размера и цвета, которые Тео надел в утро, когда пропал.
Башмачок извлекли из трубы, сказал Уэллс. Поиски длились недолго, поскольку каменный трубопровод резко сужался, соединяясь внизу с подземными водоотводами, слишком узкими, чтобы туда мог пролезть взрослый. Но, опять же, не мальчуган.
– Не понимаю, – сказал тогда Иона. – А как же тогда Стокс?
Уэллс покачал головой, словно услышал вчерашние новости. Он ответил, что Стокса отпустили. Камеры наружного наблюдения у входа в парк зафиксировали, как тот выходил один. Более того, выгуливавшие в то утро собаку супруги подтвердили, что Стокс к ним подходил и выпрашивал деньги. Выяснилось, что эта пара – сотрудники Армии Спасения, они были без униформы и уговаривали его обратиться в приют. В конце концов Стокс оскорбил их и ушел. Однако согласно хронологии событий, предоставленной самим Ионой, он никак не мог иметь отношения к исчезновению Тео.
Иона почувствовал, как задыхается.
– Нет, этого быть не может, это ошибка, – пробормотал он. – Тео не стал бы вот так бродить по парку. Его наверняка похитили.
– А ты откуда знаешь? – ровным голосом спросила Крисси. – Ты же спал.
Офицер по связям с семьей увел ее в другую комнату, оставив Иону и инспектора сидеть в гостиной. Иона по-прежнему смотрел на зажатую в пальцах фотографию кроссовки Тео.
– И что это означает? – спросил он, даже теперь не желая осмыслить и понять случившееся.
Уэллс посмотрел на него так, словно хотел хоть сквозь землю провалиться, лишь бы не сидеть в этой комнате.
– Мы сделаем все возможное, чтобы отыскать вашего сына, – произнес он, – но вы должны осознать возникшие трудности. Труба соединяется с подземными водоотводами, тянущимися на многие километры. Даже с помощью волоконно-оптических зондов мы можем проникнуть лишь на небольшое расстояние. Прошу меня простить, но нужно трезво смотреть на вещи.
И тут инспектор произнес слова, после которых Иона все понял, которые принесли ему рвущее сердце осознание того, что он больше никогда не увидит сына:
– Простите меня…
На следующий день Иона впервые за все время вернулся в парк. На детской площадке раздавались звонкие голоса и смех играющих ребятишек, за которыми присматривали скучающие взрослые. При виде них Иона ощутил такую жгучую тоску и зависть, что у него защемило сердце. Обозначавшую место происшествия ленту сняли, остался лишь маленький огражденный кусочек в кустах рододендрона. Там срезали жесткие стебли, оголив низкий сводчатый проход с мокрыми и зелеными от водорослей камнями. Он нависал над тем самым ручейком, в котором они с Тео играли в «пустяки», и темной пещеркой, где быстро исчезала стремительно текущая вода. Из каменной кладки торчали ржавые обрубки металлических прутков, но над колодцем уже установили новые воротца из оцинкованной стали, похожие на тюремную решетку.
У Ионы поплыло перед глазами, когда он смотрел в простиравшуюся внизу темноту, глядел с щемящей тоской и опустошенностью, казалось не имеющими ни начала, ни конца.
Уже выходя из парка, он остановился у скамейки, где сидел Оуэн Стокс. Обычные, потрескавшиеся от дождя доски, испачканные белым птичьим пометом. При виде нее внутри у Ионы закипела ярость. Ему захотелось броситься и разбить ее на мелкие кусочки, и лишь огромным усилием воли он заставил себя развернуться и уйти. Инспектор Уэллс ошибался. Ничего столь невообразимо чудовищного не случается просто так. Тео, его смешливый мальчуган, не мог вот так сгинуть с лица земли. Что-то должно быть этому виной.
Или кто-то.
Глава 7
– Давай, ты же можешь.
Не могу. Не могу, и все. Иона зажмурился и заскрипел зубами. Напрягся.
– Вот так, отлично. Еще чуть-чуть.
Это называется отлично?
Санни еще немного согнула его ногу.
– Господи! – Иона ударил кулаком по обитой дерматином кушетке, из его глаз потекли слезы.
– Ладно. По-моему, на сегодня достаточно.
Иона слабо кивнул.
– Знаю, что тебе, может, так и не кажется, но у тебя все отлично получается, – сказала Санни.
Иона вытер пот со лба.
– Да, похоже на то.
– У тебя сложный перелом, так что нужно время, – продолжила она. – Это нормально. Но уж верь слову, ты делаешь успехи.
Успехи. Кто-то двигает его ногой, раз от разу пытаясь согнуть ее на несколько миллиметров сильнее, пока он обливается холодным потом и старается не завизжать от боли. Иона испытал шок, когда в первый раз увидел свою ногу без повязок. Она сделалась лиловой и распухла вдвое больше от обычного размера, на деформированной поверхности крест-накрест теснились швы на ранах. Колено походило на обглоданный собакой обрубок из лавки мясника, а не на часть его тела.
Хирург-ортопед говорил кратко и по делу. Иона получил травму колена, характерную для мотоциклетных аварий. У него была раздроблена коленная чашечка и сильно повреждены связки и сухожилия. Хирург, похоже, не без самодовольства описывал, как он восстанавливал надколенник, закрепляя смещенные фрагменты костей титановыми штифтами и проволочными лигатурами. Но повреждения оказались весьма обширными. Возможно, потребуются последующие операции, хотя это станет ясно через несколько месяцев, когда сустав заживет. В любом случае Ионе стоит приготовиться к тому, что выздоровление станет для него долгим и болезненным процессом.
О будущем Иона старался не думать, но это становилось все труднее. Шли разговоры, что через день-два его выпишут, но даже по самым оптимистичным прогнозам, он вряд ли скоро вернется в команду. Возможно, и вовсе не вернется.
Эта перспектива его пугала.
– Борьба идет здесь. – Санни постучала пальцем по его виску, когда Иона садился на кушетке. – Боль – это способ, при помощи которого тело сообщает тебе, что что-то не так. Главное – это то, как ты отнесешься к этому сообщению.
Когда колено рвало от боли, поверить во все это казалось трудно.
И все-таки он по крайней мере мог самостоятельно передвигаться. В самом начале на сеансы физиотерапии его возили в кресле-каталке, а теперь он ходил туда и обратно на костылях с локтевым упором. Иона лежал в больнице вторую неделю и каждый раз, ковыляя по знакомому коридору в свою палату, удивлялся, что так быстро приспособился к больничному режиму и распорядку. Помогало, что ему разрешили принимать посетителей. С протокольными визитами приходило начальство вплоть до старшего суперинтенданта и представителя Федерации полиции, интересовавшихся его состоянием и самочувствием. Было очень приятно повидаться с ребятами из команды, особенно с Ханом и Нолан. Все это напомнило ему, что за пределами больницы по-прежнему шла нормальная жизнь.
Сослуживцы также рассказали ему гораздо больше о вызванном происшествием на пирсе широком общественном резонансе. Убийства на Скотобойной набережной породили шумиху в прессе по всей стране, что сопровождалось вполне предсказуемым зубоскальством газетчиков по поводу названия места преступления. Общее мнение гласило, что трагедия стала результатом провалившейся секретной операции, чего, очевидно, и не пытались отрицать представители следствия по связям с общественностью.
Однако из новостей Иона узнал драгоценные мелкие подробности. Официальные заявления полиции представляли собой по большей части общие слова и заверения, что виновные предстанут перед судом. Это распространялось даже на Гевина. Его гибель теперь официально рассматривалась как «убийство без тела», и пресса особо подчеркивала факт, что совершившие его так и не найдены. Однако в то время, как средства массовой информации изображали его героем, погибшим при попытке спасти других, полиция отзывалась о нем до странного более сдержанно. Не высказывалось никаких неофициальных мнений касательно личности убийцы или его мотивов, не выносилось частных суждений и предположений из анонимных источников. Поскольку дело сопровождалось огромным числом вопросов, официальная позиция, казалось, состояла в том, чтобы говорить как можно меньше, а не признавать отсутствие информации. Лишить версию подпитки фактами и тем самым предоставить прессе заполнять образовавшийся вакуум всяческими измышлениями.
По крайней мере, участие самого Ионы почти полностью обошли вниманием. Мелькали отсылки к получившему ранение «неназванному офицеру полиции» – но не более того. А трем неопознанным трупам из пакгауза уделяли еще меньше внимания. Согласно слухам, которые Ионе передали Хан и Нолан, всех жертв ударили по голове, а потом еще живыми завернули в полиэтилен. Причиной смерти стало удушье, в случае молодой женщины усугублявшееся обезвоживанием и стойким нарушением функции внутренних органов. Полиэтилен служил не только для сокрытия тел до того, как от них избавились. Он стал одним из орудий убийства.
Но кроме этого Хан и Нолан ничего не смогли сообщить. Хотя три жертвы остались неопознанными, это не помешало газетчикам заключить, что они наверняка являлись нелегальными мигрантами, возможно убитыми теми же перевозчиками, что тайно переправили их в страну. Имя женщины – Надин – и ее возможное ближневосточное происхождение предали огласке, однако без фотографии, способной «очеловечить», она и две другие жертвы превратились в незначительную деталь или немногим более того. Их гибель вызвала в прессе призывы покончить с организованной преступностью, а также критику состояния границ Британии и ее иммиграционной политики. Однако в поднявшейся шумихе затерялся тот факт, что три человека погибли жестокой и бессмысленной смертью.
Флетчер и Беннет еще два раза приезжали с целью допросить Иону, и каждый раз оказывался ненамного приятнее предыдущего. Инспектор явно считал, что Иона знает больше, чем говорит, и Иона не мог его в этом винить. Возможно, твердых улик против него не нашлось: Иона благодарил небо, что постарался не испачкаться в крови Гевина, когда проверял его пульс. Однако дравшегося с ним по-прежнему не нашли, и изложенную Ионой версию событий не подтверждало ничего, кроме единственного звонка от Гевина в журнале вызовов его телефона. От этого Иона пребывал в неопределенности, сам не зная, подозревают его в чем-то или нет.
Пока Флетчер прямо об этом не говорил.
Путь из кабинета физиотерапии казался долгим. Но как бы Иона ни устал, от вида своей палаты на него навалилась тяжесть. Хотя за дверью больше не стоял констебль – охрану потихоньку убрали несколько дней назад, и Иона увидел в этом хороший знак, – маленькое пространство без окон все равно походило на тюремную камеру. Днем там было более-менее терпимо, когда яркие флуоресцентные лампы высвечивали все щербинки и сколы, создавая впечатление лишенной всякого течения времени пыточной камеры. Ночью же становилось еще хуже. Иона плохо спал уже много лет, но с момента попадания в больницу он даже обрадовался прежней бессоннице. Теперь закрыть глаза означало попасть в кинотеатр подсознательного. Кошмаров он почти не помнил, однако в ужасе просыпался, хватая ртом воздух, уверенный в том, что в палате кто-то есть.
Рядом никогда никого не было.
Когда Иона доковылял до палаты, он задыхался и взмок так, будто пробежал длинную дистанцию. С желанием поскорее рухнуть на кровать он открыл дверь и замер на пороге.
В ногах кровати стояла незнакомая женщина и читала его медицинские карты. Ей было чуть за тридцать, она носила обычную одежду, а не сестринский или хирургический халат. Когда Иона вошел, она вздрогнула от неожиданности, но потом улыбнулась.
– Здравствуйте. Вы, наверное, Иона. Меня зовут Корин Дели, – сказала она, повесив планшетку с картами на спинку кровати.
Судя по интонации, она, похоже, решила, что Иона узнал ее по имени. Он не узнал, но попытался скрыть свое невежество и прошел в палату.
– У меня на сегодня больше ничего не назначено, верно? Я только что с физиотерапии.
– Нет, но я проходила мимо. Теперь вы вернулись, и я решила, что у нас выдастся время поговорить.
У Ионы упало сердце. Теперь он смутно догадывался, зачем она явилась.
– Вы психолог?
Ему предложили консультации психолога, чтобы справиться с последствиями происшедшего, он пока что не дал согласия, но и не отказался. Хотя все должно было происходить добровольно, Иона опасался, как бы отказ не сказался на предстоящем возвращении на службу. Он не хотел усложнять и без того уже обещавшую стать нелегкой ситуацию.
Однако Иона считал, что до принятия решения у него есть несколько недель, и не думал, что все случится так неожиданно.
Женщина, похоже, немного стушевалась, хотя улыбка не сходила с ее лица.
– Я не называю себя собственно психологом…
Ионе было все равно, как она себя называла.
– Слушайте, я очень устал. Подождать нельзя?
– Ну, полагаю, что можно, но поскольку я здесь…
Иона замялся. Физиотерапия и долгий путь сильно утомили его, и ему совсем не хотелось отвечать на вопросы о душевном состоянии. Но раз уж на то пошло, наверное, лучше побыстрее с этим развязаться? И кто знает? Возможно, это даже поможет ему наладить сон.
– Это ведь ненадолго, так? – спросил Иона, собираясь присесть на кровать.
– Как захотите, – ответила женщина, еще шире расплываясь в улыбке и уступая ему дорогу. – Вам помочь?
– Нет, спасибо, сам справлюсь. – Иона прислонил костыли к спинке и опустился на кровать, вытянув больную ногу. Сумел кое-как улыбнуться. – Ну, как станем работать?
– Так, может, начнем с того, что вы мне расскажете, как себя чувствуете? И прошу вас, называйте меня Корин, – добавила она, ища в сумочке телефон. Нашла его и показала. – Не возражаете, если я запишу разговор?
– М-м-м, нет, думаю, что нет.
Присев на стоявший у кровати стул, она сняла жакет. Иона думал, что психологи выглядят совсем не так, как Корин. Ее наряд смотрелся бы куда уместнее на вечеринке, нежели на сеансе реабилитационной терапии.
– Простите, еще учусь с ним обращаться… Вот так. – Она подняла глаза от дисплея телефона. – Прежде чем начнем, спрошу: можно называть вас Иона или вы предпочитаете обращение «сержант Колли»?
– Можно Иона.
– Вы уверены, что не против записи разговора?
– Нет, давайте.
– Спасибо, чудесно. – Иона заметил, что у нее красивая улыбка. – Итак, вы хотели рассказать, как себя чувствуете.
– Хорошо. Ну, знаете… – Он пожал плечами. – Колено немного побаливает.
– Наверное, случившееся очень сильно вас травмировало, – сочувственно посмотрела на него Корин. – Каковы были первые ощущения? Когда вы вошли в пакгауз и увидели тела?
– Я… ну, не знаю. Трудно сказать.
– Попытайтесь, хорошо?
Иона потер шею, страшно не желая облекать чувства в слова.
– Думаю, шок.
– Можете поподробнее?
Иона уже проделывал это бессчетное количество раз. Он по-прежнему помнил холод пакгауза, его пронизывающе сырой воздух и свои гулко отдававшиеся эхом шаги по каменному полу.
– Может, вернемся к этому чуть позже?
На ее лице мелькнуло нечто похожее на досаду.
– Конечно. Но не могли бы вы описать свои ощущения? Вы испугались?
Господи, что за вопрос такой?
– Я попал в нештатную ситуацию, – ответил Иона, переходя на полицейский жаргон.
– Значит – да?
Иона подумал, как лучше ответить, потом пожал плечами:
– Если хотите.
– Вы опасались за свою жизнь?
Для психолога бестактно спрашивать о подобных вещах, но Иона вроде догадался, к чему она клонит. Выискивает признаки посттравматического расстройства.
– Времени раздумывать об этом особо не оставалось, – ответил он, жалея, что согласился на сеанс.
Она кивнула, словно он наконец-то сказал то, что она хотела услышать.
– Конечно, нет. Полагаю, вы просто делали, что должно?
– Э-э, ну…
– Думаю, ваша выучка очень помогла в подобной ситуации, но… Вам наверняка пришлось нелегко. Как я понимаю, вы знали погибшего офицера полиции, сержанта Гевина Маккинни. Собственно, он был шафером у вас на свадьбе.
Ну, вот опять.
– Мы дружили много лет назад, но я очень давно его не видел.
– Понимаю. – И снова в ее голосе послышалась досада. – Теперь другие жертвы. Можете о них немного рассказать?
– Извините, нет, – ответил Иона, потирая глаза. Ему очень хотелось прилечь и поспать. – Вообще-то я видел только девушку.
– Верно, девушку. – Дели быстро пролистала блокнот. – Это у нас… Надин, правильно?