Огненный волк Дворецкая Елизавета
Берегиня сразу заметила его и мигом взлетела на камень. Теперь она напоминала белую лебедь, готовую улететь, и Огнеяру хотелось сейчас же броситься к ней, схватить, удержать.
— Кто ты? — испуганно вскрикнула берегиня, и Огнеяр вздрогнул — это был голос Милавы, только он стал звонче, глубже, как все, на что упадет отсвет Верхнего Неба. — Кто здесь? Зачем ты пришел?
— Я пришел за тобой, — ответил Огнеяр. Берегиня затрепетала, как облачко тумана, и он поспешно остановился, не доходя до камня трех шагов.
— Кто ты? — опять спросила берегиня, глядя на него.
Огнеяр встретил ее взгляд, чистый и ясный, без тепла и памяти, и словно сама Оборотнева Смерть ударила его в сердце. Она не узнавала его.
— Я — Огнеяр, — заговорил он в безумной надежде, что она хоть что-то вспомнит. — Серебряный Волк. Ты знаешь меня… Я любил тебя, а ты любила меня. Неужели ты меня не помнишь?
Берегиня недоуменно покачала головой.
— Меня любят многие, все, кто любовался березой, деревом тысячи глаз, — мягким нежным голосом ответила она, проводя рукой по своим волосам.
В волнистые светлые пряди были вплетены длинные тонкие березовые веточки, покрытые листвой, они смотрелись так живо, что Огнеяр догадался — они не вплетены, они там растут. Ведь она теперь — Душа Березы.
Но не могла же ее человеческая душа исчезнуть безвозвратно! Она отдала Горлинке только дух, жизнеогонь, а с душой своей расстаются лишь в настоящей смерти. Жизнеогонь возвращается в огненный сосуд самого Сварога, чтобы потом дать тепло и дыхание новому человеку, а душа вечно живет в Сварожьих Садах среди предков и потомков.
— Ты помнишь меня? — настойчиво спрашивал Огнеяр, пытаясь отыскать в ее глазах хоть отблеск прежнего тепла.
Она смотрела на него с добротой и лаской, но ее чувства были отстраненными, не предназначенными именно ему. Так ласкова всякая береза к тому, кто отдыхает в тени ее ветвей.
— Нет. — Почти с сожалением берегиня покачала головой, зеленые листочки мягко затрепетали в ее волосах, словно под ветерком. — Я не знаю тебя. Ты такой черный, как будто тебя опалила страшная Подземная Тьма. От тебя пахнет зверем. Ты Сильный Зверь, да? Иначе ты не мог бы говорить со мной. Я не могла тебя любить.
— Зачем же ты пришла сюда, на этот родник, когда все твои сестры в роще, на Святоозере? — Огнеяр незаметно сделал шаг к ней.
Ее равнодушие приводило его в отчаяние, но он не сдавался. Она не виновата, что все забыла. Недаром он сам — сын бога. Если есть на свете силы, способные разбудить человеческую память в душе берегини, то он найдет их в себе.
— Не знаю, — с нежной грустью ответила берегиня, склоняя голову к плечу. — Что-то тянуло меня сюда, и не хочется уходить, хотя близок рассвет. Здесь хорошо… только вот здесь что-то… — Берегиня прижала белую руку к груди, там, где у людей сердце. — Я не знаю, раньше я не знала такого. Там, у отца, была радость, а здесь что-то другое, как будто во мне поселилась осень.
Берегини не знают грусти и боли. Все, что плохо, кажется им осенью. А Огнеяр снова шагнул ближе, в нем вспыхнула надежда — она забыла не все!
— Эта осень — и есть твоя любовь! — горячо воскликнул он. — Милава, да вспомни же меня!
— Что? — вскрикнула берегиня, вскинув на него взгляд. Сноп голубого света ударил из ее глаз, но тут же она закрыла лицо руками, а когда отняла их, на глазах ее блестели слезы, как капли росы. — Что ты сказал? Зачем ты так сказал? Это имя? Милава, — с дрожью в нежном голосе выговорила она, словно это было заклинание, способное и спасти, и погубить ее.
— Это твое имя! — крикнул Огнеяр, чувствуя, что наконец нашел средство разбудить ее память и сердце. — Это твое имя, ты носила его. Милава!
— Ах! — Берегиня взмахнула руками, как крыльями, снова прижала ладони к глазам.
Слезы текли по ее прекрасному лицу дождем, грудь вздымалась — она была взволнована, как река в половодье. Никто никогда не видел берегинь в волнении — они не умеют волноваться. Но слова Огнеяра, названное имя пробудили в ней память о девушке, которой она была, в ней что-то раздваивалось, она сама не понимала, что с ней делается. Это что-то несло ей и радость, и страх, весна и осень вихрем кружили ее, одна половина ее рвалась улететь скорее прочь от этого Сильного Зверя, а вторая стремилась к нему. Этот огонь, которым он был наполнен, и страшил, и притягивал ее.
— Милава! — Огнеяр шагнул к ней, протягивая руки, берегиня трепетала всем телом, как березка на ветру, но не бежала от него. — Вспомни же меня! Мы были с тобой вместе у этого родника. Я — Огнеяр!
— Огнеяр! — повторила берегиня, как будто ей не хватало воздуха, а потом пронзительно вскрикнула.
Так могла бы кричать березка, над которой занесен топор, если бы боги дали ей голос. Она вспомнила! Огнеяр — Милава! Она увидела и его, и себя, какой она была раньше, ощутила горячее биение в груди — любовь ее не умерла, она только заснула, а он сумел разбудить ее.
Огнеяр подхватил ее на руки и снял с камня, поставил на землю рядом с собой. Берегиня дрожала и хотела отстраниться от него, как Снежная Дева от Ярилы, жар которого растопит и погубит ее. Огнеяр и сам был потрясен прикосновением к ней: в руках его было легчайшее, почти невесомое тело, казалось, сведи руки покрепче — и они встретятся, пройдя через нее. Она была прохладной, как вода летней реки, нежной, как березовый листок. И ее голубые глаза смотрели на него с безумием пробудившейся памяти — памяти человека в теле берегини. Два мира разрывали ее пополам, ей было жутко, она сама себя не понимала.
— Пусти меня! — дрожа, умоляла берегиня, а сама все смотрела в его темные глаза, горящие пламенем, словно не могла от них оторваться. — Не надо!
— Не бойся меня! — убеждал Огнеяр, желая обнять ее и держать покрепче, но боясь, что она и правда растает от этого.
Уж слишком они были разные, сын Подземной Тьмы и дочь Верхнего Неба. Но ведь оба они несли в себе человеческое, оба стояли на земле, на берегу реки, жизнетворящие стихии Земли и Воды дали им встретиться в первую ночь волшебного месяца кресеня.
— Нельзя, — с дрожью отвечала берегиня, не понимая его слов.
Подняв белую руку, она легко коснулась лица Огнеяра и тут же отдернула руку, словно обожглась. Он был слишком горяч для нее.
— Мне пора! — Берегиня оглядела небо, и на лице ее вдруг отразилось страдание. — Отец зовет меня! Мои сестры летят к нему!
Красная заря разливалась по небу, как пожар, от реки повеяло свежим утренним ветром, откуда-то издалека долетел пронзительный лебединый крик. И тут Огнеяр вспомнил о пелене Макоши.
— Посмотри, что я принес тебе, — сказал он и развернул пелену.
Берегиня опустила глаза, стала разглядывать тонкое белое полотно, искусно расшитое красными узорами. Вот Великая Мать подняла руки к Небу, взывая о дожде, вот опустила их к Земле, награждая ее животворящей силой. Берегиня пробежала пальцами по узорам вышивки — пелена непонятно завораживала ее, от нее трудно было отвести взгляд.
А Огнеяр развернул пелену пошире и набросил ее на плечи берегини. Она ахнула, вздрогнула, а Огнеяр мгновенно завернул ее всю в дар Богини-Матери и крепко обнял через пелену, стремясь передать ей часть своего огня, которого ему досталось слишком много. Больше, чем нужно одному человеку. Столько, что хватит на двоих.
Берегиня задрожала и забилась в его объятиях, вскрикнула, хотела вырваться, но горячие потоки огня уже охватили ее со всех сторон; они не жгли, а согревали, сразу во всем теле ее появилась какая-то новая жизнь, она ощутила быстрое движение крови, биение сердца, и снова закричала, потрясенная разом вспыхнувшими воспоминаниями. Это все когда-то было с ней, она была человеком, она носила в себе этот волшебный огонь.
С криком ужаса и мольбы она сама прижалась к Огнеяру, обхватила его плечи, насколько позволяла опутавшая ее пелена, словно искала у него защиты, просила удержать ее, не пустить снова в Верхнее Небо. Она не хотела возвращаться туда, вспомнив наконец-то все, что пережила когда-то на земле, осознав, кем она была и кем стала, и кто он, этот Сильный Зверь, кем он был для нее. Прежняя Милава проснулась, она больше не хотела быть берегиней.
И с восторгом она ощутила, что горячее тепло охватило все ее тело, что ноги прочно встали на землю, как когда-то давно, что в руках ее появилась сила и жар Огнеяра уже не отталкивает, а притягивает ее. Пелена Макоши, вышедшая из рук самой Великой Матери, вобравшая в себя огромную силу всех женщин-матерей, помогла ей удержаться на груди Всеобщей Матери Земли, могучий жизнеогонь Велесова сына влил тепло в ее невесомое тело. Никто другой на всем свете не смог бы этого сделать. Только он, сын Подземного Пламени, в котором жизнеогня хватало на двоих. Только он мог удержать на земле берегиню, дать ей тепло, но и сам не утратить его.
Вокруг посветлело, в земной мир пришло утро. Огнеяр ощущал в своих объятиях живое теплое тело девушки, не то что он недавно снял с камня. Это уже не была берегиня, это был человек с горячей кровью, он ощущал возле своей груди живое биение ее сердца. Весь мир изменился, ему казалось, что он не на земле уже, а попал в сам Надвечный Мир — только там может быть так чарующе ясен небосклон, так говорлива и весела река, так ярки и душисты травы. Такое счастье, какое наполняло его сейчас, возможно только в Надвечном Мире. Ему ли этого не знать?
Девушка медленно подняла голову, Огнеяр тут же склонился и заглянул ей в глаза. Он встретил живой человеческий взгляд, потрясенный, со слезами на ресницах. И лицо, поднятое к нему, было лицом Милавы. Она стала почти такой же, какой была раньше, но на ней сохранился отсвет красоты Верхнего Неба. Прежняя родня сказала бы, что она похорошела на диво, но Огнеяр этого не заметил. Ему казалось, что она была такой всегда.
— Милава! — шепотом позвал он и улыбнулся, не в силах сдержать переполнявшее его счастье. — Теперь-то ты меня вспомнила?
— Я никогда тебя не забывала, — ответила она, и слезы человеческого волнения и счастья потекли по нежным щекам названой дочери Дажьбога. — Я всегда о тебе помнила. Только во мне все спало. Я сама не знала, зачем я сюда пришла. Я забыла, как это — быть человеком. Там, — она коротко кивнула вверх, — не нужно любви, там ее нет. Пресветлый Дажьбог любит всех, кому дарит свой свет, но сердца там нет. Я думала, что всегда была берегиней. Там нет времени, всегда — это всегда. Если бы не ты — я бы не вспомнила никогда, всю вечность. Как же ты сюда попал?
— Я за тобой пришел. Я искал тебя. Я не мог без тебя быть человеком. Ты одна могла полюбить оборотня. Ты вспомнила, что ты меня любила?
— Вспомнила? — Милава улыбнулась, высвободила руку из-под пелены и ласково провела по его лицу. — Я не забывала. Я люблю тебя, как раньше. Даже больше. Теперь я лучше тебя понимаю, Сильный Зверь. Теперь я тоже видела Надвечный Мир.
Они сели на тот самый камень, держась за руки; Огнеяр не хотел ее выпустить, словно боялся, что она все-таки улетит. Но теперь она не могла улететь. Глядя в ее сияющие любовью и счастьем глаза, Огнеяр знал, что она и не хочет улетать. Теперь никто не сможет разлучить их, соединенных самим Надвечным Миром. И себя самого Огнеяр ощущал другим. Избыток огня, мешавший ему дышать, покинул его, он отдал его Милаве. И больше он не был один. Они сидели рядом, светлый день и темная ночь, и вместе они составили новый мир.
— Ты знаешь, я ведь теперь князь, — говорил Огнеяр, но все княжества на свете сейчас казались пустым звуком.
— Я знаю. — Милава улыбалась, глядя на него. — Я почему-то знаю. Я не все потеряла из того, что раньше могла.
— У нас засуха — ты тоже знаешь? Мои чуроборцы думают, что я виноват. Как бы у твоего названого отца дождя бы выпросить?
— Да будет тебе дождь! — С улыбкой Милава отмахнулась, словно он попросил что-то совсем незначительное. — В Сварожьих Ключах воды много, всей земле хватит. А Исток Истира Вела зачаровала. Она на тебя зла. Ты все не то делаешь, что ей хочется. Она хочет, чтобы ты зверем был, а ты все в люди тянешься.
— Да какой из меня человек! — Огнеяр тоже отмахнулся, как от безделицы, это было даже забавно. Теперь они были вместе, и уже навсегда — а какой из миров свел их, было не важно. — Ты посмотри на нас — ну, какие мы люди? Я — зверь лесной с шерстью на спине, волк волком!
— А я? — Милава засмеялась, встряхнула волосами, в которых остались живые березовые веточки.
— Ты — береза, дерево тысячи глаз! — сказал Огнеяр, любуясь ею. — И я любпю тебя.
— А может, мы и не так далеко от людей ушли, — подумав, сказала Милава. — Ведь в каждом человеке что-то от бога, что-то от зверя. Каждый тем и будет, кем хочет быть. Только на нас с тобой это лучше видно.
Она посмотрела в лицо Огнеяру, словно никак не могла насмотреться, и добавила, не очень к месту, но от души:
— Ты самый лучший волк на свете, и я люблю тебя!
Через несколько дней после Ярилина велика-дня князь Огнеяр, как и обещал, вернулся в Чуробор. На его коне перед седлом сидела юная девушка изумительной красоты; жители посада и детинца, все знавшие о его прощальном обещании, толпами высыпали навстречу, и от самых ворот Чуробора Похвист шел по узкой дорожке между двух рядов толпы.
У самых ворот Огнеяр сошел с коня, взял его под уздцы и так повел в город — словно бы эта девушка с честью въезжает в дебрическую столицу, а он только провожает ее. Народ гудел; каждый лишь мельком замечал князя, и тут же все взгляды устремлялись к девушке. Раз коснувшись ее, человеческий взор уже не мог оторваться, притянутый неведомой неодолимой силой. Девушка была легка и стройна, ее светло-русые волосы спускались густыми, мягко блестящими волнами и почти окутывали всю ее фигуру, так что тонкое полотно вышитой рубахи едва было видно из-под них. Над челом ее сиял свежей зеленью венок из березовых ветвей, тонкие ветви с листочками вплетены были в густые пряди и держались так естественно, словно росли там. Но самым удивительным было ее лицо, настолько прекрасное, что казалось, свет небес разливается над ее челом; ясная голубизна Верхнего Неба сияла в ее очах, изливавших свет и благоденствие на каждого, кого касался. С ней в Чуробор вошла сама Весна, радость и доброта разливались по пыльным утоптанным улицам посада. Никто еще не знал, кто она такая, но каждый неосознанно понимал, что с нею в Чуробор вошло чудо. И привез ее оборотень, князь Огнеяр, от которого никто не ждал ничего подобного.
Огнеяр привез ее к площадке княжеского святилища, подвел коня к вечевой степени[193], снял девушку с коня и за руку вывел ее на возвышение, откуда ее было видно всем. Все широкое торжище было полно народом. При виде этого моря голов Огнеяру на миг вспомнился тот день месяца сечена, когда вся эта толпа с жадным нетерпением ждала его смерти. Воспоминание вспыхнуло и пропало, сгорело, казалось, навек. Это в прошлом. Сейчас в его сердце не было места старым обидам.
Встав на вечевой степени рядом с девушкой, Огнеяр сверху окинул взглядом толпу и быстро отыскал самого старого из посадских старейшин. Двое рослых правнуков почти на руках притащили старика на торжище и теперь пробивали ему дорогу поближе к вечевой степени. Маленькая девчонка позади тащила вишневый посох.
— Дайте дорогу Понегу, пусть он выйдет сюда! — крикнул Огнеяр.
Толпа зашевелилась, сотни голов завертелись, отыскивая старика, люди подались в стороны, освобождая проход. Правнуки вынесли Понега к самой вечевой степени, Огнеяр знаком пригласил старика подняться к нему. Ни старый Понег, ни прочие чуроборцы не узнавали в этот миг своего князя. Чуроборского оборотня как будто подменили. Куда-то подевалась его обычная угрюмая замкнутость, исчезла тьма из глаз, сгорела красная искра. На лице его было веселое человеческое оживление, в темных глазах блестела усмешка, словно он приготовил что-то удивительное. Он стал совсем другим.
— Я рад тебя видеть, почтенный старейшина! — заговорил Огнеяр, когда старик поднялся к нему.
Торжище молчало, слушая их, разглядывая девушку. Она стояла подле Огнеяра и улыбалась, и ее улыбка наполняла сердца непонятной радостью.
— Мы рады видеть тебя, князь Огнеяр, невредимым вернувшимся к родному очагу! — по обычаю, ответил Понег, невольно вложив в эти слова приветствия настоящий смысл, гораздо больший, чем смог бы еще неделю назад. — Удачен ли был твой путь?
— Мой путь был удачен, благодарю тебя. Ответь мне, старейшина, — о чем ты просил меня шесть дней назад?
— Мы с людьми пришли просить тебя о дожде, князь, — ответил старик, видя непонятную усмешку в глазах оборотня.
Светлые боги, да оборотень ли он? Старик сам теперь с трудом мог поверить, что этот самый человек когда-то на его глазах превращался в волка.
— И что я ответил тебе и людям? — продолжал допрашивать князь, как будто память внезапно отказала ему.
— Ты обещал просить о помощи берегинь, — вымолвил старик и вдруг осекся, перевел взгляд на девушку.
И вся площадь ахнула единой грудью: едва старик произнес это слово, как все поняли, кто же эта светлая дева. Это берегиня!
— Я обещал дать вам дождь, — подхватил Огнеяр. — И над землями дебричеи будет дождь. Попросите об этом дочь Дажьбога.
Старик повернулся к девушке, стал рассматривать ее подслеповатыми глазами. Он плохо видел, но ощущал исходившее от нее тепло и сияние. Если Чуробор и дебричеи могло спасти от голодного года только чудо — то оно пришло.
— Я слаб глазами, я плохо вижу тебя, — заговорил старик, не зная, как разговаривать с ней, как к ней обратиться. — Но если в тебе есть сила помочь нам — прошу тебя, помоги! Я стар, мне немного нужно, но помоги женщинам и детям дебричей! Если на поля не прольется дождь, дебричи не соберут хлеба, не поедут на торги, и наш посадский люд тоже будет голодать.
— Боги добры, они не допустят дебричей до беды, — ласково ответила девушка, и голос ее зачаровывал, хотелось слушать ее без конца. — Я прошу Отца Ветров принести нам туч! — произнесла она, подняв лицо и руки к небу. — Я прошу Отца Мира отворить Небесные Ключи! Пусть прольется небо дождем — Мать-Земля так долго ждала его!
Вслед за ней все подняли головы к небу. И порыв ветра вдруг пролетел над торжищем, зашевелил волосы, дернул шапки, и в ветре этом был свежий, волнующий запах близкой грозы. Изумленный крик сотен голосов пролетел над торжищем, и словно отголосье, ему ответил где-то далеко слабый раскат грома.
— Отец Молний идет к нам! — радостно вскрикнула девушка. — Он идет к нам! Дайте мне воды!
От большого колодца в углу торжища, где воды оставалось на пару локтей на самом дне, из рук в руки стали передавать большую деревянную бадью, окованную черными железными полосами, с оторванной цепью.
Князь Огнеяр сам склонился с вечевой степени, без усилия взял тяжеленную бадью, до краев полную воды, и поставил перед девушкой.
Она зачерпнула обеими горстями воды, шепнула над ней что-то и бросила вверх.
Вода разлетелась радугой, мигом вспыхнула всеми семью цветами, торжище восхищенно ахнуло. Девушка зачерпнула еще воды и опять бросила в небо.
Рассеявшись сияющими брызгами, сотни, тысячи капель стали падать на толпу. Они все падали и падали, в ладонях никогда не поместилось бы столько воды. И тут все увидели, что темные дождевые облака уже затянули небо и идет дождь. Самый настоящий, свежий, обильный дождь, каждая капля которого в месяц кресень дороже серебряной монеты, потому что несет жизнь полям, хлебам, всему человеческому роду.
Крики изумления на торгу сменились криками радости. Дрожащей рукой утирая воду с лица, словно не веря себе, старый Понег повернулся к девушке.
— Я давно живу, но я не видел такого, — заговорил он, протягивая к ней руку в промокшем рукаве. — Скажи, кто ты? Ты и правда дочь Дажьбога!
— Она жила в Верхнем Небе, но теперь она будет жить среди нас, — вместо девушки ответил Огнеяр и взял ее за руку. — Это моя жена, а ваша княгиня. Ее имя — Милава, и она принесет милость богов на наше племя.
— Княгиня! Наша княгиня! — возбужденно и радостно загудело торжище.
Она останется с ними навсегда и всегда поможет в любой беде, как с этим дождем!
— Да славен будет вечно князь Огнеяр! — первым заорал один из правнуков старого Понега. И все торжище завопило под струями дождя:
— Да славен будет князь Огнеяр!
Откидывая с глаз мокрые черные волосы, Огнеяр прижал к груди руку Милавы. Стоять над толпой чуроборцев и слушать славу себе было очень приятно — особенно ему, помнившему, как его гнали прочь. Но разве он перестал быть оборотнем? Ничуть нет, полоса серой шерсти по-прежнему выбегала из-под его волос на шее и тянулась вниз по хребту до пояса. Но сейчас об этом никто не думал. Его признали князем, давшим народу благоденствие, теперь его будут благословлять и за то, что он оборотень, знающий язык Надвечного Мира. Он добыл в жены берегиню — разве кто-нибудь другой из говорлинских князей, хоть сам надменный орьевский Грозномир, способен на такое?
Милава повернулась к нему, и Огнеяр забыл обо всех на свете князьях и княжествах, о шумящей толпе, даже о проливном дожде, извергавшемся потоками с щедрого Неба. Глядя в сияющие глаза берегини, Огнеяр видел прежнюю Милаву — девушку, которая полюбила его таким, каким он был, и своей любовью помогла ему найти самого себя между двумя мирами.
За несколько дней до Купалы в Чуробор прибыли гости. К князю дебричей пожаловал глиногорский князь Скородум со своей дружиной. Князь Огнеяр встречал его, стоя на крыльце терема со своей женой и с матерью. Еще не сойдя с коня, Скородум застыл, не зная, на кого смотреть. Молодая княгиня поражала красотой, ее волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы, но не покрыты, как пристало замужней женщине. Вместо драгоценного венца их украшал легкий венок из свежих березовых ветвей, тонкие листочки трепетали, как на молодой березке под легким летним ветерком.
Но Скородум, окинув ее изумленным взглядом, посмотрел на Добровзору и долго не мог оторвать глаз. Раскрасневшаяся от волнения, глубоко дышащая княгиня смотрела на него во все глаза, пытаясь увидеть в этом немолодом, полысевшем и поседевшем человеке того кудрявого красавца, которому обещала свою руку более двадцати лет назад. И — узнавала. Исчезли кудри, пропал румянец щек, на высоком лбу прорезались морщины — но почти тот же оставался взгляд умных, дружелюбных, немного насмешливых глаз. За ум и дружелюбие она полюбила его когда-то, и этим качествам время, сожравшее кудри и румянец, не причинило никакого вреда.
— Отец, сойди с коня уже! — предложил Огнеяр, пряча усмешку. — Не позорь меня, а то скажут, что я гостя принять не умею, на дворе держу.
— Я войду, конечно… — пробормотал Скородум и даже засуетился слегка, словно торопился скорее покинуть седло, но забыл, как это делается. — Я… Я, кажется, немного провалился…
— Куда провалился?
— Во время.
Девушки подали княгине Добровзоре кубок медовухи, и она держала его, ожидая, когда гость поднимется на крыльцо. Ее руки слегка дрожали, но глаза сияли, а на лице было такое странное выражение, будто ей хочется и плакать и смеяться сразу. Даже тогда, двадцать с лишним лет назад, когда он, тогда еще глиногорский княжич, приезжал сюда впервые, она не испытывала такого волнения. О чем волноваться теперь, когда вся вода двадцать раз утекла, когда уже пора думать о внуках… Но вот чудеса — ее сердце билось так же гулко и звонко, словно двадцати годов не было и ей снова шестнадцать, словно вся ее любовь еще лежит нерастраченной и переполняет душу, грозит разорвать берега, как река в половодье, если не дать ей выхода…
— Ты опять меня надул. — Скородум мельком глянул на Огнеяра. — Обещал, что меня встретит твоя мать, а вместо нее подсовываешь свою младшую сестренку. Думаешь, я такой глупый и слепой, что ничего не замечу?
Княгиня Добровзора засмеялась и протянула ему кубок.
— Неужели ты совсем забыл меня, князь Скородум, что не узнаешь? — спросила она. В глазах ее блестели слезы, отчего глаза сияли еще ярче.
— Я вообще не понимаю, на каком я свете, — признался Скородум и дернул себя за длинный седой ус. — Мне кажется, я ненароком заехал в те времена, когда сам был таким же молодым, как… как вот этот проходимец, который уверял, что он твой сын, — глиногорский князь опять кивнул на Огнеяра. — Как будто я не понимаю, что у такой молодой женщины не может быть такого взрослого сына!
— Это все она. — Княгиня улыбнулась и показала на молодую женщину, стоявшую рядом с Огнеяром, стройную, как березка, с зеленым венком на солнечных волосах. — Возле нее все оживает и расцветает, и старый пень покрывается свежими побегами…
— Где же вы взяли такое чудо?
— Мы тебе расскажем. Но, может быть, все же пройдем в палаты? — предложила княгиня, окидывая взглядом толпу глиногорских бояр и кметей во дворе, которые все уже сошли с седел и теперь были бы не прочь отдохнуть.
Весь вечер и половину ночи гридница гудела. Кроме гостей, сюда набились все чуроборские бояре и старейшины, да и прочий люд, которого не звали, все норовил найти хоть крошечное местечко или на худой конец ухо просунуть в окошко и послушать, о чем будут говорить! Огнеяр рассказывал Скородуму о своих поисках Милавы, но, как ни был увлекателен этот рассказ, глиногорский князь все время смотрел на Добровзору, и даже известие, что рядом сидит самая настоящая берегиня, не могло оторвать его от этого занятия.
— А почему ты не привез твою дочь? — расспрашивал его Огнеяр. — Я уже могу вернуть ей Макошину пелену. Мне она больше не нужна, а Дароване, наверное, приятно будет узнать, что она так пригодилась.
— Моя дочь уехала на Макошину гору. Ей теперь надо немного прийти в себя после всего этого… Да, когда-то я подумывал было выдать ее за тебя, — со вздохом признался Скородум. — Но Великая Мать лучше нас знает, кому что нужно. Не сомневаюсь, что со временем она пошлет моей дочери подходящего жениха и у нас все будет хорошо.
— Видит Великая Мать, я очень хочу, чтобы в ваш род пришло то же счастье, что и в наш, — от души сказал Огнеяр. — Вот увидишь — моя жена всем приносит счастье, кто хотя бы увидит ее!
И он сжал руку Милавы, гордясь своей небесной лебедью и едва веря, что сумел вырвать у гордого Надвечного Мира такое сокровище.
— Не сомневаюсь! — Скородум дружески кивнул Милаве. — Как тут говорят, от ее взгляда, как под животворящим взглядом самой богини Лели, даже старый пень покрывается зелеными побегами… А поскольку самый старый пень здесь — это я… Короче, юный друг мой, а что бы ты сказал, если бы я теперь вдруг взял бы и посватался к твоей матери?
— Я сказал бы… — улыбнувшись, Огнеяр посмотрел на Добровзору, которая опустила глаза и даже прижала ладони к щекам, чтобы скрыть смущенный и радостный, совсем девичий румянец, — я сказал бы, что ничуть не удивлюсь, если у меня через годик все-таки появятся братья!
Вскоре княгиня Добровзора покинула Чуробор, чтобы поселиться отныне в Глиногоре. Огнеяр, конечно, скучал по матери и отчиму и старался почаще навещать их, но с обязанностями князя неплохо справлялся и сам. Прежняя беспечность осталась далеко позади. И теперь он, сын мудрого Велеса, очень хорошо понимал: все пережитое было лишь первым шагом на пути судьбы. Его предназначение не исполнено, оно ждет своего срока и когда-нибудь позовет. И Огнеяр, оборотень, наделенный человеческим разумом и звериной чуткостью, внимательно прислушивался к голосам Надвечного Мира, чтобы не пропустить свой час…
Май — Июль 1996. Москва
Послесловие автора
ОБ ИМЕНАХ И НЕКОТОРЫХ СОПУТСТВУЮЩИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ
Среди первых откликов на мои романы встречался вопрос: откуда взяты славянские имена героев?
А откуда их можно было взять?
Давным-давно я начинала один из своих первых исторических романов и как-то раз пожаловалась сестре, что не могу придумать подходящего имени для главной героини. Разговор услышала наша бабушка и внесла предложение: «А чего ты мучаешься? Назови ее Маша, Даша». — «Но это было тысячу лет назад, — сказала я. — Тогда не было Маш и Даш». — «Быть не может! — бабушка мне не поверила. — Маша и Даша были всегда!»
В самом деле: имена из сказок про сестрицу Аленушку, братца Иванушку или Василису Премудрую настолько слиты в нашем сознании с «родной стариной», что воспринимаются как нечто исконное, коренное. Не только моя бабушка, но и многие известные писатели не могут взять в толк, что когда-то очень давно, до принятия Русью христианства и укоренения его в народном сознании, наши предки этих имен не знали. И действуют под пером романистов в IX или X веке славянские девушки по имени Настя и Алена, мужчины Марко и Микула; Кузьма, Прохор, Мирон и прочие «старинные» имена спасают многих авторов, которым надо как-то называть героев! До смешного доходило: одна древнерусская княжна, жившая даже раньше Аскольда и Дира, якобы носила имя Равула, которое, конечно, очень красиво, но по происхождению — древнееврейское, мужское и означает «стряпчий, крючкотвор».
В поисках же исторического колорита активно используются имена из ранних частей летописей и из былин — но их там не так уж и много. Дошло до возникновения теории, будто женщины в Древней Руси вообще не имели личных имен, поскольку одни из упомянутого набора (Рогнеда, Малфрида, Ольга) являются заимствованными у скандинавов, а другие (Предслава) якобы служили княжескими титулами. И кочевали десятилетиями из романа в роман Ольга и Вадим, Любава и Путята, Изяслав и Малуша — притом почти всегда без учета общественного положения носителя, так что высокие княжеские имена с корнями «слава» и «мир» доставались кузнецам и рыбакам, которые в исторической действительности едва ли имели на них право. Откроешь иную книгу, а там все имена знакомые, хоть здоровайся. А ведь роман — не трамвай, по рельсам ездить не предназначен. Некоторые же авторы делают еще проще — привыкнув к «бессмысленности» собственного имени, и для древнерусских героев подбирают в качестве имен бессмысленные сочетания звуков. Неоправданность, мягко говоря, этого пути объяснять не надо.
Кстати, ситуация с именами русского народа, привычная для нас, на самом деле является парадоксальной. Представители многих народов, принимая христианство, сохраняли после крещения свои исконные имена и их же давали детям. У современных скандинавов, например, большинство имен — Бьерн, Сигурд, Эрик, Арне, Астрид, Ингрид, Улав и многие другие — древнегерманского происхождения и имеют смысл для самих носителей. То же у немцев, у западных славян. Только наши дорогие предки при государственном крещении поддались своей дурацкой склонности принимать чужое, начисто отвергая свое, даже не задумываясь, а чем это чужое лучше. На сегодняшний день у русских в реальном обиходе сохранилось всего несколько мужских княжеских имен славянского происхождения (Владимир, Святослав) и ни одного женского. (Имя «Светлана» придумано Жуковским, имя «Людмила» принадлежало чешской княгине и попало к нам через те же святцы. Троица «Вера», «Надежда» и «Любовь» являются переводом греческих имен святых, то есть тоже, по сути, заимствованы. Однако, спасибо и на том!) И если через три тысячи лет будущие исследователи попытаются установить происхождение русского народа, основываясь на его именах, то нас причислят к древним евреям со значительной примесью древних греков и римлян, небольшой — скандинавов и ничтожной — славян. Ибо абсолютное большинство наших «русских» имен по происхождению древнееврейские (включая «самого русского» Ивана), древнегреческого, латинского или древнескандинавского происхождения (Олег, Ольга, Игорь).
Значение наших имен — открытие для нас. Иной раз открытием является сам факт, что у имени есть значение, что оно не просто набор звуков, предназначенный отличать нас от соседей, что Николай означает «победитель народов» (что еще неплохо), Павел — «малыш» (что уже обидней), а Дмитрий — «посвященный Деметре» (что вызывает законное недоумение, при чем здесь Деметра и вообще кто она такая?).
Однако преобладание иноязычных имен — это еще полбеды. Если бы мы в полной мере использовали хотя бы те возможности, которые предоставляют те же святцы! Но у нас в ходу всего по десятку имен для каждого пола! В любом коллективе из десяти женщин обязательно будут Елена, Марина, Светлана, Ирина, Ольга, Наталья, Татьяна — и не по одной! Вспомните свой класс, группу, отдел — сами убедитесь. Стандартизация мышления — страшная вещь.
А между тем имя как грамматическая категория предназначено как раз для выделения одного человека из всех прочих. С точки зрения науки личное имя не имеет множественного числа. В свое время на занятиях в институте меня это позабавило — с точки зрения грамматики нельзя сказать: «На скамейке сидели три Лены» потому что «Лена» может быть только одна. А две другие — жертвы убогой фантазии родителей. Выбирают привычное. А ведь ничего ужасного в непривычном нет. Привычка — дело времени, и не слишком долгого. Имена Олег и Игорь вошли в употребление в XX веке и теперь входят в десятку самых распространенных. А могли бы вместо Олега и Игоря попасть Аскольд и Рюрик — у всех четырех имен совершенно одинаковое происхождение (скандинавское), близкие значения, одно и то же время бытования и даже исторический контекст.
Общеизвестно, что имя влияет на судьбу, и неприятно звучащее или слишком распространенное (как бы отрицающее вашу индивидуальность) имя может стать для человека источником постоянных неприятностей, вплоть до душевной болезни. Я никого не призываю «ломать традиции» и «возвращаться к корням». Я просто прошу: задумайтесь, а надо ли с первых дней жизни вталкивать нового, неповторимого человека в толпу одинаковых и посвящать его чужим богам?
Правда, понятия об оригинальности у каждого свои. Однажды, когда данная книга и читаемая вами статья уже были несколько раз изданы, мне написала молодая женщина, не оставшаяся равнодушной ко всем этим доводам. Она писала, что статья об именах заставила ее задуматься и что, когда у них с мужем родился сын, было решено назвать его как-нибудь оригинально и по-древнерусски. У меня замерло сердце — неужели на свет появился Огнеяр? Но нет, так далеко дело не зашло, и мальчика назвали Всеволодом. И то, как писала моя корреспондентка, некоторые родственники их не поняли. А мне вспомнился один молодой человек из нашего исторического клуба, которого зовут как раз Всеволодом. Когда у него, тоже недавно, родился сын, он назвал его Радимом. Но это ведь исторический клуб, где у каждого есть второе, клубное, имя, по происхождению древнерусское, и люди там привыкли называть друг друга — Тур, Лебедь, Нежана, Заря, Велемир, Добробой, Ветер, Велеса, Огнезор… И оказалось, что если немного привыкнуть, то ничего ужасного в таких именах нет. Все дело в привычке.
Возвращаясь к началу. До знакомства славян со Священным Писанием и крестин по святцам источником имен человеческих служил родной язык. Имя было живым, говорящим. Новорожденному оно давалось как пожелание — тогда в нем отражались те качества, которые родители хотели у ребенка видеть. Поводом к выбору имени могли быть обстоятельства рождения: чувства родителей, время года, время суток, месяц и состояние природы, пребывание дома или вне дома — и так далее до бесконечности. Имя могло замениться прозвищем, отражавшим качества или привычки носителя. Стоит только посмотреть на наши фамилии, каждая из которых когда-то была произведена от прозвища прапрадеда, — и откроется огромное разнообразие. И источником имен для героев моих «славянских» исторических или фантастических романов служил древнерусский язык. Вот примеры, как это делалось.
Бажана — от слова «бажать» — «сильно желать»
Берестень — берестяной сосуд, туесок
Брезь — «рассвет», однокоренное с современным словом «брезжить»
Вешник — «вешний», весенний
Ветоха — от слова «ветох», луна в последней четверти
Вжелена — от «вжеленный» — желанный
Взимок — «подарок»
Вмала — от «вмале» — вскоре. Так могли назвать ребенка, родившегося вскоре после свадьбы родителей или после предыдущего ребенка
Вострец — имя для проворного и сообразительного мальчика
Дивий — «дикий»
Добровзора — от прилагательного «добровзорный», то есть «приятный на вид, миловидный»
Закром — сокращенное от сочетания «из-за крома», то есть принятый в род со стороны, могло быть дано также зятю, который сам пришел жить в род жены.
Корец — «маленький ковш»
Липень — древнее название месяца, когда цветут липы, то есть июля
Навыка — название травы
Недан — от понятия «данный» с отрицанием «не», которое присоединялось к имени в сберегательных целях, чтобы «спрятать» его привлекательность от разнообразной нечисти и возможного сглаза. По этой модели строилось множество имен: Нерад, Ненаш, Незван, Нежелан и т. д.
Неизмир — от древнерусского глагола «измирати» — «умирать», то есть «не умрет». Такое имя, как пожелание, могли дать ребенку, если он родился слабым или если до него дети в семье умирали маленькими.
Нечай — «нежданный». Еще в 18 веке слово «нечаянно» означало «неожиданно»
Пабедь — от слова «пабедье», время перед полуднем
Поярок — «шерсть от первой стрижки молодой овцы и войлок, свалянный из этой шерсти». А также, допустим, обладатель неизменного пояркового колпака.
Прапруд — «проливной дождь» (Это же — великая милость богов, так как обильный дождь предвещает богатый урожай и благополучие.)
Прибава — «прибавление рода»
Привалень — прозвище мужчины, принятого в род жены
Спожин — от названия жатвенного праздника
Спорина — «удача», однокоренное со словом «спориться», то есть хорошо получаться
Укреп — «укрепление рода»
Ярец — собственно говоря, ярцом назывался молодой бобер, но можно рассматривать это имя как одно из многочисленных возможных производных от слова «яр», обозначавшего буйную жизненную силу в широком смысле.
Пояснительный словарь
Баснь — вымышленное повествование.
Бездна — первобытный хаос, противостоящий упорядоченному миру — «белому свету».
Белокрыльник — болотное растение, из корневищ которого выпекали хлеб.
Берегини — мифологические существа в виде птиц с девичьими лицами, приносящие весной росу на поля и способствующие урожаю.
Березень — месяц апрель.
Било — плоский подвешенный кусок железа, в который стучали для оповещения о пожаре, для созыва на вече и т. д.
Блазень — привидение.
Бортник — собиратель дикого меда.
Бродницы — духи, охраняющие броды.
Ведун (жен. — ведунья) — служитель богов, знающий целебные и волшебные растения и другие способы лечения.
Вежа — башня.
Вела — жена Белеса, повелительница водных источников, от гнева которой происходит засуха.
Велес (Волос) — один из главных славянских богов, хозяин подземных богатств и мира мертвых, покровитель лесных зверей и домашнего скота, бог охоты, скотоводства, торговли, богатства и всяческого изобилия.
Велесов день — отмечался дважды в год: последний день жатвы — около 6 августа — и последний день двенадцатидневных новогодних праздников — 6 января.
Велик-день — праздник.
Вено — выкуп за невесту.
Верхнее Небо — верхний ярус небосвода, в котором хранятся запасы небесной воды и живут духи предков.
Вече — общегородское собрание для решения важных дел.
Вечеван степень — возвышение на площади, с которого произносились речи.
Вой — ополченцы, набираемые из мирного населения в случае военного похода.
Волокуша — бесколесное приспособление для перевозки грузов в виде оглобель с прикрепленным к ним кузовом.
Волхв (жен. — волхва) — служитель богов.
Вопленницы — плакальщицы на похоронах.
Ворота Зимы — день, когда зима утверждается на земле, 4 декабря.
Воротник — сторож у городских ворот.
Горница — помещение верхнего этажа.
Городня — бревенчатый сруб, иногда засыпанный землей, из которых строились городские укрепления.
Гривна — 1 — денежная единица, около шестидесяти граммов серебра; 2 — шейное украшение, могло служить показателем чина и знаком отличия.
Гривная жила — сонная артерия.
Гридница — помещение для дружины в доме знатного человека, «приемный зал»
Труден — месяц ноябрь.
Гульбище — крытая внешняя галерея здания.
Дажьбог — бог тепла и белого света. Водит солнце по небу от летнего солнцестояния 23 июня до осеннего равноденствия 22 сентября.
Дева (и Одинец) — первые люди на земле, когда-то сотворенные богами из деревьев, березы и тополя.
Девясил — целебная трава, которой приписывались волшебные свойства.
Денница — олицетворение зари, сестра или жена солнца.
Детинец — крепость, укрепленная часть города.
Дивий — дикий.
Додола — от имени богини дождя Додолы, девушка, исполняющая роль богини в обряде заклинания дождя.
Доля и Недоля — помощницы Макоши, создающие для человека добрую или недобрую судьбу.
Емцы — сборщики дани.
Жальница — дух девушки-утопленницы, сидящий над водой и жалующийся на свою злую судьбу.
Жизнеогонь — жизненное тепло живого существа.
Забороло — верхняя площадка крепостной стены.
Займище — отдельное поселение в лесу.
Читать бесплатно другие книги:
