30 вопросов, чтобы влюбиться Воробей Ирина

Первым делом я озираюсь по сторонам. Не дай бог, Анжелика где-то рядом. В коридоре толпятся ученики. Трудно выделить конкретного, но я успокаиваюсь догадкой, что уже почувствовала бы убийственный взгляд Коростылевой, если бы она нас заметила.

— Лера. Палкина, — выдавливаю несмело, сама еще в шоке. — Зачем тебе?

Бархатов вписывает «Лера Палкина Фанатка» в контакты и сохраняет.

— Чтобы знать, на чьи звонки отвечать не стоит, — усмехается он. — А то будешь дышать мне в трубку.

Я, наконец, прихожу в себя и надуваюсь. Как матрас. Медленно и с натугой.

— Не бойся, я поняла, что ты — недостижимое солнце. Больше доставать не смею.

— Не сердись, малыш. Я не могу отдать тебе сердце, но в музыке частичка моей души. Слушай и наслаждайся, — парень подмигивает и обходит меня, выворачивая шею. — Если что, у меня еще канал в телеге[5][1]есть. Ссылка в личном профиле.

Меня бесит его уверенность в собственной звездности.

— О, спасибо, что напомнил. Как раз собиралась отписаться, — бурчу, оставаясь на месте.

— Не занимайся глупостями. Бунтарством ты не добьешься моего расположения.

Он разворачивается полностью спиной и, надев наушники, уходит легкой походкой. А я в ступоре.

Что это было?!

Мы с Ксюней встречаемся у входа в столовую и выстаиваем небольшую очередь. Пока стоим, я ищу подходящие формулировки для вопроса, насколько Слава адекватен, а за столом выдаю:

— Ты не замечала за братом признаков звездной болезни?

Ксюня от смешка чуть не сплевывает рис обратно в тарелку и прикрывается ладонью.

— А что? Он уже просил целовать ему руки?

Теперь я смеюсь и пересказываю коротко, что произошло в коридоре ранее. Ксюня отмахивается.

— Да он выпендривается просто. Всегда таким был. Ты его первая фанатка. Он этому дико обрадовался.

— Правда? — зачем-то переспрашиваю, хотя с первого раза поверила. Просто это забавно.

— Ага.

— Он смешной, — не выдерживаю и хихикаю.

— Скажи ему об этом. Спусти с небес на землю.

Ксюня захапывает огромную ложку плова и заедает булкой. А я не могу перестать улыбаться. Меня смешит вся эта ситуация: с кроссовками, фанатизмом, мнимой влюбленностью. Но я начинаю вживаться в роль и даже подмечаю:

— Диджеит он, действительно, неплохо. На дискотеках все отрываются.

— Есть такое.

Я смело признаюсь в своем невежестве, ведь абсолютно ничего не понимаю в диджеинге. И на уроках музыки я витала в облаках. Наверное, мечтала о Валентине, пока остальные разбирались в нотах и ладах. А Ксюня, очевидно, много знает от брата, и меня вводит в курс дела. Мы болтаем до самого звонка, а потом несемся на уроки стремглав.

На следующей перемене я по инерции вскакиваю с места и несусь в столовую. Только по дороге вспоминаю, что уже ела. Решаю, что просто посижу за компанию. Заодно подсмотрю, чем сегодня будет питаться Слава. От нечего делать в очереди я всовываю наушники в уши и включаю его ТикТок.

В роликах Бархатов танцует, параллельно миксуя на пульте. Энергичная музыка затягивает. Повторяющийся ритм и биты как будто зацикливают тебя в моменте. А движения завораживают. Слава постоянно крутит какие-то тумблеры, передвигает переключатели, скользит пальцами по диску и пританцовывает. Между прочим, пластично.

На школьных дискотеках я еще не встречала парней, которые бы хорошо танцевали. Все как-то дергаются или ломаются, смущаются сильно, предпочитают просто стоять или двигать только руками. Валентин вообще не танцует. Всегда стоит в сторонке. Даже девчонкам в медляках отказывает.

А Слава ничуть не зажат в движениях, легко попадает в такт, весь его корпус подстраивается под музыкальный ритм. Раньше я вообще не обращала внимания на него, как и на все то, что творилось за диджейским пультом. Просто он обычно спрятан где-то поближе к сцене, за кучей оборудования. В темноте и тесноте мне мелкой толком ничего и не увидеть. Наверное, Слава и на дискотеках танцует. Именно так он себя и снимает, скорее всего. Обстановка на фоне плохо различима, но мой мозг уже достраивает знакомые шторы, стены и полы вокруг диджея на видео. А может это специальная студия, не понятно.

В общем, Славины ролики завлекают простотой и динамичностью. Не удивительно, что набирают просмотры. В его ТикТоке много ремиксов на какие-нибудь нестандартные вещи. Например, электро-фольклор: народные песни в современной обработке, да еще с подгонкой под разные жанры. Звучит оригинально или забавно. Когда как.

— Смотри, Барх, она реально твоя фанатка, — раздается за спиной, а следом смех.

Несколько парней во главе с Дегтяревым стоят за мной, навалившись друг на друга, и заглядывают мне через плечо в экран. Я так увлеклась, что даже их не почувствовала. Но только осознаю все, вжимаюсь в витрину столовой и таращу глаза. Сказать ничего не могу.

Господи, частота неловких ситуаций на день моей скромной жизни увеличивается в геометрической прогрессии. Когда все это закончится?

— А то, — Бархатов выходит из толпы, держа кулаки в карманах бомбера, и вскидывает подбородок горделиво. — Я же говорил, что популярен.

Пацаны смеются. Другие ученики в столовой на нас оборачиваются. Даже кассирша улыбается. А я понимаю, что вот-вот появятся Анжелика и Валентин. Опасность близко.

Дегтярев первым успокаивается и переводит на меня любопытный взгляд.

— Бедняжка, ты мазохистка или глухая? Это же без боли слушать невозможно.

— Иди ты! — Бархатов толкает его в плечо и выметает рукой к выходу, а потом смотрит на меня убежденно, и я сразу чувствую себя защищенной. — Не обращай внимания на этих идиотов.

Мне остается только кивнуть. Еще было бы неплохо убежать, чтобы Анжелика нас не застала. Но Славин уверенный взгляд пригвождает меня к витрине. А за ним еще с десяток других, таких же внимательных.

— И вообще, малышка, никому не позволяй сомневаться в своем вкусе, — Бархатов тычет пальцем мне в грудь, не касаясь. — Наоборот, активно убеждай других. Пусть нас становится больше. Чем нас больше, тем мы сильнее. Так что шэрь[6][1]мои посты из телеги.

Мой взгляд мечется к входу — там пока не появилась Анжелика, значит, еще есть шанс смыться по тихой. Я киваю Бархатову и поначалу осторожно обхожу, сама не знаю, чего боюсь, а потом несусь со всех ног к дверям.

— Довел единственную фанатку, — усмехается Дегтярев.

— Кипятком писаться побежала, наверное. Не выдержала счастья, — Бархатова, очевидно, сложно смутить и застыдить.

Гогот парней быстро заглушается, как только я выбегаю в коридор. Тут же натыкаюсь на Анжелику с компанией.

Фух. Пронесло.

— Ты куда? — удивляется Валентин, заглядывая в проем столовой.

— Приспичило, — краснею. — Извините.

И снова срываюсь с места.

— И что, нам теперь в очереди заново стоять? — Анжелика возмущена. — Минуту не подождать было?

— Ну, приспичило человеку. С кем не бывает, — успокаивает ее Валентин.

Мне стыдно перед ним, но я не реагирую. Сердце бьется так тяжело, что и мозг трясется. Все мысли в нем переворачиваются.

Блин, надо поскорее добыть уже всю информацию и перестать так жить. Только как потом быть с Ксюней и Славой?

Глава 10

После уроков мы собираемся в актовом зале для первой репетиции нового спектакля. Мне редко дают роли, поэтому на репетиции я почти не хожу, обычно сижу в это время в мастерской, с Ксюней или одна, готовлю реквизит и костюмы либо бегаю по блошиным рынкам в поисках нужного.

Гимназия выделяет небольшой бюджет на постановки. Бюджет более чем скромный, поэтому нам с Мариной Антоновной приходится креативить. Я у нее многому научилась за пять лет. Как наносить грим, как шить простые платья и рубахи, как делать что угодно из папье-маше и вообще. В принципе, такая работа руками успокаивает и легко завлекает. Мне грех жаловаться.

Но я радуюсь каждой возможности побыть с Валентином. И когда мне дают роли, не пропускаю ни одной репетиции. А в этот раз я аж главная злодейка. Даже Ксюня не прошла этот кастинг, наверное, она слишком розовощекая и милая для злого привидения.

— Так, первая сцена, действующие лица, выходим, — командует Марина Антоновна.

Она сама выглядит сошедшей с Чеховских страниц героиней. Высокая, плечистая и в очках. Волосы по-монашески прилизаны и собраны в низкий хвост. Платья всегда темных оттенков, длинные, с высокими воротниками и рукавами-манжетами.

В первой сцене меня еще нет. Там Валентин забредает в темный лес со своим верным другом — говорящим псом, которого играет Кузьмин.

Я любуюсь Валентином, всегда, когда есть возможность. Глаз не отрываю. Пока мне не прилетает сообщение в телеграме. От Бархатова. Причем не из публичного канала, а личное.

Это настолько удивительно, что я даже открываю.

«Подготовил сет для осеннего бала. Вся классика в фирменной Барховской обработке. Зацени. Между прочим, тебе первой даю послушать, как самой верной фанатке».

Что? Ты успокоишься когда-нибудь, звезда? Реально, кем он себя мнит?

Но я почему-то послушно достаю наушники и включаю высланные им аудиодорожки.

Хм, а действительно, звучит… интересно. Легко узнается знаменитая мелодия Чайковского из «Щелкунчика». Перезвоны колокольчика в ней заменяют электрические вставки. Да, именно такие, по-другому не описать. Я чувствую их фибрами, даже если не знаю, что это вообще такое. Но пробирает.

— Леерааа! — тянет Марина Антоновна грозно.

Блин! Я что пропустила свой выход?

Неуклюже слезаю с высокого табурета и бросаю на него телефон. От волнения не сразу соображаю, что выйти надо медленно, как положено по сценарию, и буквально вылетаю пулей. За мной раздается грохот, а затем и музыка кричит на весь зал. Наушники остались в моих ушах, а телефон теперь валяется на полу.

Все замирают и следят за каждым моим движением. В глазах Марины Антоновны назревает ярость. Валентин тоже хмурится. А Ксюня, наоборот, сначала удивляется, а потом улыбается. Я несусь обратно к табурету.

Фух. Стекло треснуло, но экран вроде работает. Вытираю пот со лба и тыкаю пальцем на кнопку «play». Музыка не утихает.

Черт!

Я тыкаю еще раз, и еще, потом двумя сразу. Экран не слушается.

— Наушники воткни обратно, — не выдерживает Валентин.

Он уже скрестил руки и угнетает меня взглядом.

Господи, надо же так испортить свой первый значимый выход.

Я делаю, как сказал Валентин, и воспроизведение, наконец, останавливается в самом приложении. Блин, еще и телефон разбила. Мама меня убьет.

Бархатов, зазвездившийся гад!

Ладно, надо брать себя в руки. С телефоном потом разберусь.

Во второй раз я выхожу гораздо медленнее, но понурой. Совсем не выгляжу грозной. Понимаю это по закатывающимся глазам Валентина.

— Так не пойдет, — Марина Антоновна, как дирижер, сжимает в кулаке воздух и пуляет им в меня, распуская ладонь, а я получаю плотное презрение. — Это должно быть жутко. Заново. Как можно неестественнее.

Коростылева с Еловской усмехаются. По Ксюниным глазам видно, что она за меня переживает. Мне становится еще постыднее. Но больше всего добивает укоряющий взгляд Валентина. Он время репетиций впустую тратить не любит.

Все сцены я кое-как вытягиваю. Утешаю себя тем, что это первая репетиция. Еще есть возможность наверстать. Буду заниматься дома перед зеркалом, как посоветовала Марина Антоновна. Она сердится на меня, поэтому не смотрит. За ней постепенно уходят остальные.

Мы с Валентином последними остаемся на сцене. Внизу копошатся некоторые. Среди прочих вижу Ксюню. Она мнется на месте.

Валентин поворачивает ко мне лицо. Я не могу сдержать улыбку, хотя, наверное, выгляжу по-дурацки. Хочу вложить в этот взгляд всю гамму эмоций, которые испытываю: стыд, сожаление, восторг.

— Ты сильно зажата, — говорит он, двигаясь ко мне по прямой.

Я от неожиданности даже отступаю на шаг. Только потом останавливаюсь.

— Оттого движения, которые должны выглядеть устрашающе ломанными, кажутся неуклюжими.

Мне нравится, как он выражается. Так… профессионально, что ли. Я внимаю.

Валентин подходит совсем близко и встает всего в шаге от меня. И смотрит прямо в глаза. Таким серьезным взглядом. Господи, как трепыхается сердце.

Угомонись! Ксюня ведь следит за нами.

Не выдерживаю и опускаю голову.

— Наверное, ты слишком добрая для злого духа, — он улыбается.

Блин, я таю, как мороженое. Сейчас как растекусь по сцене белой жижей.

— Знаешь, мне помогает вжиться в роль какая-нибудь соответствующая эмоция, — Валентин закусывает губу и складывает руки на груди. — Например, я специально вспоминал кошмары, которые меня пугали в детстве, чтобы воспроизвести страх. Это дает запал.

О боже, он опять смотрит на меня. Уши горят. Коленки подкашиваются.

— Тебе, возможно, надо вспомнить что-то несправедливое, на что ты злилась. И эту злость вылить на сцене.

На что я злилась? Хм. На Бархатова, однозначно. До сих пор злюсь. И на Анжелику. Они так усложнили мою жизнь…

Да, думаю, в следующий раз я воспользуюсь этим советом рационально. Буду проклинать обоих до седьмого колена. И вылью все на сцену.

Мой телефон… Разрыдаться так хочется. Но не могу позволить, чтобы Валентин увидел меня плаксой.

— Спасибо, — улыбаюсь ему в ответ с благодарностью.

— Давай, не подведи.

Он теребит меня по голове и спрыгивает со сцены. А я смакую его прикосновение еще несколько секунд, пока Ксюня меня не окликает.

— Лер, ты идешь?

Забрав телефон, я тоже спрыгиваю и иду за ней. Прячу виноватые глаза в полу. Не знаю, откуда этот стыд. Как будто я кого-то предала.

Мы выходим из зала в пустой коридор школы. Основные занятия закончились. После обеда проходят только факультативы и кружки. Все сидят по кабинетам. В целом во всем здании тихо.

— Ты Славин сет слушала, да? — Ксюня улыбается непринужденно. — Ты, правда, его фанатка.

Нет, все-таки я хорошо держалась. Видимо, не выдала никак свои чувства к Валентину. Выдыхаю.

— Он мне сам прислал, — тоже пытаюсь улыбнуться, но без слез на телефон взглянуть не могу.

— О, разбился? — Ксюня берет меня за руку и разворачивает ладонь так, чтобы экран был виден. — Жесть.

Я тыркаю пальцем. Показываю, что работает. Раза с пятого, правда, отвечает на команды, но лучше, чем ничего.

— Сама виновата. Главное, не сломался.

Уверена, мама именно так и скажет. Этому телефону всего два года, новый мне до окончания школы не светит.

— Ну такое… — Ксюня косится на трещины. — По-моему, это неплохой повод обновиться. Я всегда телефон разбиваю, когда он мне надоедает. У предков как бы выбора нет. Покупают другой. Покруче.

Она хихикает. А мне плохеет с каждой ее новой фразой. На мою маму ничто не подействует.

— Скорее, я буду ходить без телефона еще три года, чем мама мне купит новый, — выдаю удрученно.

Ксюня опускает уголки губ и поднимает брови. Представить себе такого, очевидно, не может. Мне хочется сменить тему.

— Ты зря меня ждала. Я спущусь в мастерскую, над платьем подумаю, а то бал уже в пятницу.

— Как раз хотела предложить, — она подхватывает меня под руку. — Я все равно Славу жду, еще часок могу с тобой побыть.

Ксюня сама ведет меня на минус первый этаж. По дороге учит раскрепощаться на сцене. Рассказывает, как в первые разы сильно сжималась, и как усилием воли переступила через собственную стеснительность. Долго тренировалась перед зеркалом, потом перед псом, а затем и перед семьей.

Мне остается только вариант с зеркалом. Домашних питомцев у нас нет — лишний рот нам не нужен. А маме мои кривляния не интересны. Скажет опять, что я фигней страдаю, что все это несерьезно, что еще не поздно взяться за ум и поступить в хороший вуз на перспективную специальность.

Мы приходим в мастерскую.

— Вот Слава от природы нескромный. Иногда до смешного, но, я думаю, это ему сильно помогает, — Ксюня кидает сумку на пол и садится на табурет, положив руки на стол, как первоклашка.

А я подхожу к своим занавескам: тюлю и жаккарду, из которых мне надо без единого шва смастерить платье. Я, конечно, кучу видео пересмотрела, как крутить наряды, а в голове все равно не укладывается.

Поэтому я продолжаю разговор и заодно выполняю задание Анжелики.

— А кем он хочет стать?

Ксюня подходит ко мне и внимательно смотрит на тюль, подперев подбородок рукой.

— Диджеем, разумеется.

Я не удивлена. Даже стыжу себя за глупый вопрос. Накидываю жаккард на плечи, представляю пышный ворот, многослойный, импозантный. В сорок мне бы пошло.

— То есть он не планирует никуда поступать?

— Папа его заставляет получить высшее образование. Любое. Слава думает пойти на музыкального менеджера. Нашел какую-то одну программу во всем Питере.

Я хмыкаю и скидываю жаккардовую гардину с себя. Ксюня вдруг перекручивает мне тюль через талию и тянет два конца наверх, а затем перевязывает их на шее.

— Вот так отлично смотрится! — зеленые глаза сияют.

— Нет, мне такое не нравится, — нагло вру, потому что смотрится, действительно, хорошо, но мне не подходит. Не с моим силиконом. И вообще, тюль слишком прозрачный. Нужна подкладка, которой у меня нет. Тюль если только поверх чего-то использовать можно, для нарядности.

Я скидываю его и берусь опять за жаккард.

Ксюня предлагает тот же фасон, но с плотной тканью он выглядит убого. Такому платью нужна воздушность. А это висит тяжким грузом на плечах, как наказание. Мы перекручиваем опять.

Крутим снова и снова. Час быстро проходит. В мастерской открывается дверь, и за ней появляется бейсболка. Я уже по одному козырьку Бархатова узнаю. Во мне за мгновение рождается порыв подбежать и стукнуть дверью о его башку. Смачно, раза три, с силой. Но не при Ксюне же. Жалко портить неокрепшую психику.

— Закончили? — спрашивает Бархатов, вылезая из-за двери полностью. — О, фанатка! Послушала, что я скинул?

Улыбочка, как всегда, на лице. Наушники, как всегда, на шее. Задушила бы! Интересно, что сломается раньше: металлический ободок или его позвонки?

Ксюня идет навстречу брату, по пути хватая рюкзак с пола. Я делаю два неуверенных шага следом. Просто… провожаю, наверное. Или все-таки не теряю надежды как-нибудь повредить Бархатова. Чем бы то ни было.

— Мой телефон треснул от твоей музыки! — демонстрирую утрату на вытянутой руке, словно защищаюсь от вампира.

Ох, эта злость до самого Хэллоуина из меня не выльется. И еще накопится за месяц, уверена. Я таким злым призраком стану. Бархатову всю жизнь буду в кошмарах являться после.

Ксюня смеется. Слава усмехается.

— Ты, видимо, слишком крепко его сжимала в экстазе.

— Ооу, — Ксюня опять углубляется в капюшон и чирикает, как из дупла.

Меня они теперь оба бесят. Я закипаю.

— Да иди ты! Зазнайка чертов! Нафиг ты мне скинул это вообще? Если бы не ты, мой телефон был бы цел. И репетиция прошла бы нормально.

Ксюня что-то шепчет ему из-под капюшона. Бархатов прозревает, аж брови раздвигаются, а потом смотрит на меня с усмешкой.

— Я же не виноват, что ты кайфуешь от моей музыки. Прости. Плохо делать не умею.

Ксюня зыркает на меня блестящими глазами и заливается смехом. Наверное, ее смешит мое красное лицо. И пар из ушей. И бешеный взгляд, направленный на Бархатова.

— Дай сюда. Неужели все так катастрофично?

Он быстро оказывается рядом и выхватывает телефон из моей уже слабой руки. Еще секунду назад этот кулак чесался ему врезать. А теперь размяк. Как и я вся.

Слава тыркает пальцами по экрану, слушает звук, проверяет блокировку.

— Да норм все. Отдам другу. Он умелец, починит. Походи пока так.

Телефон Бархатов при этом кладет себе в карман.

— Эй! Отдай! — я бессильно тяну руку за своим сокровищем. Сама себя представляю Голлумом из «Властелина колец». Такой же истощенной до безумия.

Ксюня меня успокаивает:

— Не бойся. Мы вернем его в целости и сохранности. У Славы, правда, есть друг, который такие вещи на раз-два чинит.

— Сколько это будет стоить? — разогналась, теперь не могу перестать злиться. Карманные расходы мне для другого нужны. Я вообще сомневаюсь, хватит ли их, и, прежде чем получаю ответ, вскрикиваю. — Неважно! Не надо мне такого!

Сделав уверенный шаг на Бархатова, лезу в его карман за телефоном. Он успевает схватить меня за запястье. Я поднимаю на него лицо, Слава свое опускает. Слишком близко. Меня словно током бьет. Слабеньким таким, как наэлектризованное шерстяное одеяло. Но чувствительно. Огромные зеленые глаза с золотым свечением бегают из стороны в сторону, туда-обратно, туда-обратно. И мой пульс учащается. Та самая венка, которую он прижимает пальцами, набухает и отдает молниеносными ударами сердца.

«Love is…». Опять этот баблгамовский[7][1]аромат. Невольно заглатываю его литрами. Слишком часто дышу.

— Отпусти! — я одергиваю руку, оставив телефон в его кармане, и украдкой гляжу на Ксюню.

Она деликатно прячется под капюшоном. Мне становится только хуже. Лучше бы смеялась.

Бархатов отшагивает запоздало и сам высовывает телефон из кармана.

— Держи. Мы реально помочь хотели. С другом мы сочтемся, за ним все равно должок.

— Бесплатный сыр только в мышеловке, — повторяю мамину фразу, которую слышу минимум раз в неделю, и принимаю телефон на вытянутой руке. Сама дрожу, словно боюсь более сильного электрического разряда.

— Это моя благодарность за помощь с платьем, — Ксюня срывает капюшон и лупит на меня невинными глазами.

Как же они оба меня бесят все-таки.

— Ты подумай. Дай мне знать, — она улыбается. — Если ты за личные данные боишься, можешь отформатировать. Или просто запаролить все приложения. Но Славин друг — слишком гик, чтобы ему была интересна чужая жизнь.

Они переглядываются и выдавливают по смешку. А мне противно. Наверное, от самой себя. Там ведь Анжеликино задание и мои заметки. Вся моя липовая искренность, в которую они так верят.

— Спасибо, — выцеживаю со вздохом, не поднимая лица. Уже должна привыкнуть к позорам, но каждый раз все равно как в первый.

Я разблокирую боковой клавишей смартфон. Трещины подсвечиваются белым. Экран располосован красивым узором, как зимнее окно. На мои пальцы реагирует плохо.

— Ну, ладно. Мы пошли. До завтра, — Ксюня хватает брата за рюкзак и тянет за собой к выходу.

— Пока, — бросает он небрежно, поначалу пятясь, а потом разворачивается к моему облегчению.

Когда дверь мастерской захлопывается, я падаю в кресло-мешок и накрываю лицо ладонями. Хочется разреветься, а не получается.

Глава 11

День отстой. Льет как из душа. Промозгло так. Может, я как Светоч из «Людей в черном», тоже влияю на погоду? Не знаю где паршивее, в моей сопливой душе или на улицах Питера. Канализации бурлят под ногами. Мощные потоки воды в них стекают. А на небе ни просвета. Весь горизонт усеян тучами.

Маме я так и не осмелилась рассказать про телефон. Зато полночи ставила пароли на все, где могут содержаться секреты. Я все-таки решилась воспользоваться добротой Бархатовых.

Так странно. Мы с Ксюней раньше максимум по рабочим вопросам в кружке общались, а теперь она готова починить мне телефон забесплатно. Телефон, который я сама разбила, по собственной глупости, ведь она совсем ни при чем. И Слава тоже.

Ну, он, понятно, ради сестры, кажись, на все готов. Повезло ей с братом.

Вспоминаю его вчерашний суетливый взгляд и прикосновение. Мурашки пробегают от запястья по вене к сердцу. Веду плечами, пытаясь их сбросить. Хочу мотнуть головой, но понимаю, что попадаю в ловушку.

На уши плотно садятся кожаные наушники. А в них уже музыка. Электронная. Биты как сердцебиение. Я даже не сразу понимаю, что это не мое. Затем лиричная мелодия спускается по позвоночнику в самый низ, а оттуда выстреливает громким басом в грудную клетку и там разлетается на осколки, словно множество хрустальных колокольчиков.

Разворачиваюсь круто и вижу перед собой довольное лицо Бархатова.

Разумеется. Другого и не ожидала.

Он показывает большой палец вверх и кивает снизу, спрашивает, каково. А я не слышу ничего вокруг. Звукоизоляция супер. Все обитатели гимназии словно пропали. Хотя я вижу их. Вон бегают семиклассники возле столовой. Завуч их разгоняет, неся кипу тетрадей. И вахтерша опять рычит на кого-то, только беззвучно, как пантомим.

Но мой взгляд приковывает стеклянная дверь. Там Анжелика идет по дорожке к крыльцу. Вот-вот поднимется и появится в холле. Надо спасаться.

Ничего не говоря, я хватаю Славу за руку и несусь к пожарной лестнице. Сейчас дождь, вряд ли туда кто-то сунется. Мы пробегаем весь коридор первого этажа на автопилоте. Возможно, Бархатов мне что-то и кричит, но я не слышу. Музыка отлично подгоняет. Мое сердце умеет ловить темп, оказывается. Подстраивается четко под биты. И еще долго не успокаивается, даже когда мы останавливаемся, врезавшись в каменные перила. Ветер ударяет моросью в лицо. Это меня встряхивает.

Бархатов высвобождает руку и отходит к противоположной стене, упираясь в нее лопатками. Сам тоже дышит тяжело. Указательным пальцем показывает мне снять наушники. Я слушаюсь.

— Не обязательно меня похищать, если хочешь побыть со мной наедине, малышка, — смеется он, положив руки на пояс.

— Да перестань уже мнить себя моим кумиром, — не выдерживаю и швыряю в него наушники.

Попадаю прямо в руки. К своей досаде.

Почему я такая злая? Так и хочется ему что-нибудь сломать. Или покусать. Не знаю, за что, просто бесит.

— Чего ты такая разъяренная? Зачем нестись сюда сломя голову? — парень оглядывается на глухую дверь, но никто в нее не долбится.

Я сама не знаю, как ответить на его вопрос. Выгляжу опять глупо. Надеюсь, ладонью об лоб вставлю мозги себе на место.

— Зачем ты мне наушники на голову надел?

— Дал послушать свой шедевр. Телефон же у тебя, походу, не работает, — Бархатов быстро меняет выражение лица на воодушевленное. — Прикинь, меня вчера такая муза накрыла, за ночь состряпал. Понравилось?

Он распахивает глаза широко и смотрит так пронзительно, что я теряюсь. То есть хочу ответить «да», но злость во мне все блокирует. Потому отворачиваюсь к улице.

— Что тебе мое скромное мнение?

На заднем дворе школы пусто. Только листва кружит над зеленым газоном, заполняя его желто-бурыми пятнами.

— Ну, ты первый сторонний человек, у которого я лично могу спросить честное мнение, — Бархатов подходит к перилам сбоку, примерно в шаге, и ставит локти на каменную поверхность, уже мокрую. — Друзья разбились на два лагеря. Одним все не нравится, типа по-дилетантски, а другим, наоборот, какое бы говно я ни произвел, все заходит. Наверное, просто боятся меня обидеть.