Цунами Задорнов Николай

Сизов, однако, назначен в парадный караул. Он шагает в первой шеренге великанов. Он тоже в кивере, в мундире и в белых панталонах, с ружьем на плече, с кинжалом и патронташем у пояса. А вокруг ничего не видно. Опять все затянуто полосатыми материями, как и в Хакодате. Только там стоял холод, а здесь какое-то вкрадчивое коварное тепло. Какие-то запахи доносятся, словно улица обрызгана тончайшими духами, – это, наверно, цветет осенними цветами скрытая за полосатыми полотнищами душистая японская маслина. Чем-то таким нежным пахнуло, словно где-то женщины скрываются и смотрят.

Накануне Посьет ездил на берег за продуктами, и матросы наломали цветов для кают-компании. К величайшему удовольствию экипажа, привезли редьки, и Маслов рассказывал, что ее дают по штучке в подарок. Сегодня утром капитан говорил с женатыми матросами, просил их посоветовать молодым быть поосторожней, не останавливаться у огородов и не заходить во дворы. «У вас семьи, вы должны понять». – «А что семьи? – отвечал ему плотник Глухарев. – Семьи, может, никогда и не увидим!»

– Женщины! – вдруг пролепетал Шиллинг.

Нельзя поворачивать голову на церемониальном марше. Но глаза поворачивать можно, если при этом не путаешь шага и если никто не замечает. Алексей Николаевич покосился. Казалось, что вся колонна зашагала еще легче и звончей, словно от головы, где несли знамена, до штаба с адмиралом по всем прошел электрический ток.

– Это, господа, как мне кажется, не женщины, а мужчины, – довольно громко сказал Гошкевич. – Просто модные и воспитанные люди.

– Пахнет духами.

– Да, это так.

– В таких костюмах?

– Да нет, господа, это женщины. Я посмотрел им в глаза, – сказал Сибирцев.

Офицеры, не нарушая шага, разговорились громко, как на прогулке.

– Уверяю вас, прием официальный. Поэтому все затянуто материями в знак вежливости и простонародье убрано с улиц. Это когда матросы съезжают на стрельбище и проходят по городу – другое дело.

«Да, так мы женщин и не увидали!» – подумал Алексей Николаевич, чувствуя себя одураченным.

Оркестр и почетный караул приближались к храму.

Адмирал выстрижен, тонок, затянут во все черное, на нем кивер и перчатки. Усы как стрелы. Густые брови как бы выражают хмурую силу и строгость. Его сапоги как черные зеркала. Рядом с ним, как его чуть уменьшенная копия, Посьет – такой же высокий и в кивере. Адмирал во что-то всматривается мутно, словно предчувствуя неприятности.

Церемониальный марш русских войск – испытанное средство. Под музыку русский воин вырастает и становится значительней и производит сильное впечатление на зрителя. Так принято у нас. Это целая наука о парадах, не легче любой другой.

Путятин полагал, что русские матросы, как бы они ни затруднялись службой и как бы их ни жалели просветители, любят маршировку и в ней выказывают свой удалой характер. По тому, как матрос марширует, Путятин мог догадаться, каков он: смел, ленив иль старателен. Только Посьет портит весь вид колонны, кривит шею, его продуло здорово. Но он – дипломат, необходим для посольства и с кривой шеей.

Адмиралу всегда хотелось, чтобы японцы посмотрели поближе на русских матросов да уразумели, каков наш простой народ. Как красив, статен, росл и при этом добр, как он терпелив и покорен воле начальства. Целомудрен и не дозволит никогда посягнуть на честь женщины. Хорошо бы показать японцам, как в бою не жалеет себя и умирает одиночкой или вместе со всеми без страха!

Бывало, матросы, раздевшись догола, прыгали с русленей[73] в море, прямо в холодную по здешним понятиям воду, подолгу плавали вразмашку и как ни в чем не бывало влезали обратно на палубу. Японцы смотрели на все. Они на все и всегда смотрят, словно изучают и хотят перенять. Удали нашей не страшатся, а как бы сочувствуют. И вот теперь этих-то богатырей видят они в грозном строю с ружьями на плечах.

Сам-то Путятин знает, что там, откуда эти богатыри набраны, не все люди таковы. Народ наш – разномастен, как нива, побитая градом. Эти выбраны для дальнейшего плавания, взяты лучшие. А японцы удивляются, что у нас за народ!

Отряды воинов ожидали гостей у храма Фукусэнди. Все ближе гремел марш. Прибежал полицейский чиновник и скрылся в храме.

– Вчера говорили, что делегация будет состоять из посла, пяти офицеров и двух солдат. А пришло шестьдесят человек. И много в рядах ружей со штыками… – взволнованно сообщал он ожидавшим русское посольство высшим чиновникам.

Пришел второй полицейский офицер и доложил, что Путятин остановился в храме Риосэнди, который отведен ему для отдыха, и пил там чай с офицерами. А все свои войска и оркестр отослал обратно на корабль.

Еще один согнувшийся полицейский офицер доложил, что Путятин с шестью офицерами и двумя солдатами идет в храм Фукусэнди и без всякой дисциплины разговаривает со своими спутниками.

Ворота храма Фукусэнди украшены шелковым занавесом цвета семьи Окубо. В храме, у входа из шелковых занавесей цвета семьи Мурагаки, устроены лиловые шуршащие сени.

Накамура Тамея в пестрых, как огни, халатах и в длиннейших четырехугольных штанах, которые кажутся накрахмаленными, встречал адмирала и его спутников.

Занавеси открылись, и Путятин увидел своих старых знакомцев Тсутсуя и Кавадзи с многочисленной свитой. Все японские послы встали и поклонились ему. Растворены окна и двери, и в храме розовый свет. Путятин протянул руку. Кавадзи пожал ее, и Путятин пожал руку японского посла еще раз горячей. Они встретились взглядами, и глаза Кавадзи Саэмона но джо, широко открытые как всегда, несли отблески странной печали или какой-то обреченности.

Евфимий Васильевич понял без слов. Кавадзи своим взглядом предупреждал его. При всем умении владеть собой он не мог или не хотел что-то скрыть. Что-то нелегкое и неприятное ожидало Евфимия Васильевича. Чутье не обмануло его.

Тсутсуй Хизен но ками сказал, что ему очень приятно встретиться с послом Путятиным. Спросили о здоровье друг друга и дружески кланялись и улыбались. Путятин и Кавадзи также обменялись любезностями. Тсутсуй представил Путятину двух губернаторов – Мимасаку но ками и Суруга но ками.

Чуробэ сам сказал, что он назначен на место Арао но ками, который был О о-мецке во время переговоров в Нагасаки.

– А теперь Иесабуро Арао но ками находится у меня в подчинении, – с совершенно холодным лицом добавил Чуробэ.

Путятин, обращаясь к ученому Кога Кинидзиро, сказал:

– С вами давно не виделись и очень рады встретиться.

Кога ответил с приличной сдержанностью, что он очень рад видеть адмирала в добром здравии, снова прибывшим на новом большом корабле.

– Морской капитан первого ранга Посьет и начальник корабля, капитан первого ранга Лесовский, являются членами посольства, – перевел Гошкевич. – Лейтенант Пещуров – адъютант адмирала.

Кавадзи сказал, что рад видеть Пещурова. Он любил этого молодого и самого красивого из офицеров русского корабля. Кавадзи вырос не в родной семье. У японцев есть обычай отдавать детей в другие семьи. Кавадзи был искренен, когда в порыве чувства сказал однажды в Нагасаки Пещурову: «Будьте моим сыном».

Кога высок, с длинным тяжелым лицом. Маленькие глазки странно и как-то неблагожелательно щурятся, словно Кога подслеповат. Сморщенный лоб с недоуменно поднятыми бровями, словно академик еще не разобрался как следует во всем, что происходит вокруг.

Кога – знаток философии, истории, литературы, китайского языка. Говорят, что он знает всего Конфуция. Сущность происходящих событий он сверяет с подобными событиями в истории, находя в каждом случае подходящий прецедент. Гошкевич уверяет, что он из учреждения Хаяси, который подписывал договор с Америкой, и что его дело – помогать посольству ученой аргументацией. Судя по такому составу посольства, первый министр сиогуна собрал тут представителей всех политических направлений. Гошкевич твердит, что переговорам с Россией в стране придается гораздо большее значение, чем переговорам с Америкой.

Конечно, как полагал адмирал, англичане в Нагасаки не могли не попытаться вбить клин между Россией и Японией. Чем могли пугать? Да тем, что Россия хочет завоевать Турцию, ее надо бояться и японцам. Да еще самые плохие рекомендации о государственном устройстве, о правительстве и народе.

Четверо японских послов сидели, поджав ноги, на высоком помосте, который сделан вровень высоте принесенных с фрегата стульев. Рядом с ними Накамура Тамея. За помостом на полу пять оруженосцев, стоя на коленях, держат стоймя пять самурайских мечей в кожаных ножнах.

Сбоку на отдельном помосте, образующем как бы глаголь с подставкой послов, сидят оба губернатора – Цкуси Суруга но ками и Исава Мимасаку но ками.

Кавадзи захлопнул веер, перекинул его с руки на руку и слегка избоченился, положив ладонь на бедро. В глубине храма пять японских послов кажутся лысыми.

Путятин поблагодарил.

– А как была погода в море и как дошли? – спросил Тсутсуй Хизен но ками.

– Дошли очень хорошо, – ответил Лесовский. – Немного штормило.

– Мы восхищены вашим крепким кораблем! – ответил Тсутсуй.

На отдельном табурете, уткнувшись в бумагу и едва сдерживая счастливую улыбку, сидел Накамура Тамея. У него большой выпуклый лоб, змейка волос на выбритой макушке, черные маленькие глаза. Накамура почти столь же свой и доверенный для собравшихся здесь русских, как и для японцев, еще со времен переговоров в Нагасаки. Он как режиссер, поставивший вместе с декоратором Мурагаки весь этот спектакль и желающий ему успеха.

– Россия воюет с Англией, Францией и Турцией, поэтому я желал бы не затягивать переговоры, – сказал Путятин. – Долг требует от меня встать в ряды сражающихся.

Послы закивали головами. Почувствовалось, что слова адмирала произвели впечатление.

– Скорейшее заключение договора теперь в интересах японской стороны, – продолжал Путятин, намекая на договор, заключенный с коммодором Перри.

И сразу же в лицо послу, его свите, Можайскому, рисовавшему эту сцену, и переводчику повеяло невидимым холодом. Япония, как извечно, желала оставаться неприступной и независимой.

Путятин подтвердил готовность России жить с Японией в вечном мире и дружбе… Но сам он знал всегда, что уж очень запутаны в неблагожелательстве и предрассудках былые отношения. Не зря суть дела, из-за которого послана эскадра и посольство, так тщательно скрывали от петербургской публики. Да и в Петербурге и в Москве до всего этого никому нет дела! Про наш Восток на Тихом океане там знать ничего не хотят и не знают.

– Совершенно непонятно, на какую перемену ссылается посол Путятин, – сказал Кавадзи. – С тех пор как мы дружески простились в Нагасаки, не произошло никаких изменений. Нам надо продолжать наши переговоры и обсудить дела между нашими двумя государствами, которые были изучены за прошедшее время.

Лицо Путятина прояснилось. Он понял, откуда веет холодком и где опасность, но боя решил не принимать. Он не хотел делать этого при первой встрече.

– Государство российского императора представляет собой великую монархию, – заговорил Тсутсуй, – ее владения простираются от цветущих краев на юге Европы, а также занимают побережья Сибири, Ледовитого океана и Америки, где вылавливается много зверей. По мнению русских, Японское государство издревле нуждается в разных товарах, в том числе и в мехах. Но вы сами видите, какая у нас зима и что нам совершенно не нужно меховой одежды. Посол Путятин мог бы предложить все эти товары с большим успехом в другую страну, где погода зимой холодней, чем у нас. Нам же вполне достаточно тех мехов, которые добываются во владениях матсмайского князя.

– Между Японией и Америкой подписан договор о торговле и открытии портов, – сказал Посьет. – А Япония обязалась…

Кавадзи, кивая головой, долго слушал Посьета. Когда Константин Николаевич закончил, он взглянул на него своими выпученными глазами. У Кавадзи был такой вид, словно он положил руку не на бедро, а на свою рыцарскую саблю.

– Обо всем этом у нас нет никаких известий, – категорически ответил Кавадзи.

Он видел, что Путятин огорчен и озабочен. Адмирал постарел. Волос на голове убавилось. Еще сильнее помутнел его взор. Посол смотрит куда-то внутрь себя. Его обогнали! Форма на нем блестящая, он модный и светский. Но, видно, русским нелегко дается война с англичанами и французами. Можно лишь догадываться о том, что заботит посла Путятина. Вряд ли он скучает! Он – сильный человек, такие не скучают.

Тсутсуй добавил, что бакуфу, посылая своих послов в Симода, желало прочной и долгой дружбы с Российской империей. Теперь известно, что все прошлые недоразумения происходили от неосведомленности обеих сторон, поэтому надо все изучить и обсудить тщательно.

– Мы надеялись, что встреча наша, как было условлено, состоится в Анива на Карафуто и там на месте все решится, – глухо сказал главный шпион. – И вот Мурагаки Авадзи но ками был там по поручению правительства и все изучил и ждал вас.

Путятин ответил, что невозможно во время войны проводить переговоры там, где могут начаться военные действия.

– Мы теперь далеко оттуда, – сказал Кога Кинидзиро, – и нам, наверно, будет трудно обсудить то, что вблизи можно увидеть и обсудить гораздо лучше.

– Да, это совершенно верно, – согласился Посьет.

Пять гладко выбритых голов тускло сверкали. Через открытые окна храма в помещение лился свет розового сумрачного дня.

Тсутсуй сказал, что теперь он понимает все лучше и рад будет продолжить разговор на следующей встрече. А сейчас он желает предложить послу Путятину и его свите обед.

Тсутсуй, обратившись к гостям, сказал, что при последней встрече в Нагасаки от имени России были получены подарки и переданы Наверх. И они приняты.

Переводчик Хори Татноскэ, ползая на брюхе, так перевел дальнейшую речь старейшего из японских делегатов:

– Я хочу передать русскому послу Путятину подарки, присланные японским государем.

– В ответ и с благодарностью прислан список этих подарков, – продолжал Тсутсуй.

Посьет поблагодарил за подарки от имени посла.

– Но пока это только список, а не подарки, – продолжал Тсутсуй, ласково улыбаясь.

Он передал список Накамура Тамея, а тот Посьету.

– А подарки разложены в соседней комнате для отдыха гостей. Я прошу вас туда пройти.

На длинных темных столах сверкают металлом и лаком драгоценные предметы.

– Шкаф для книг, черный лакированный из легчайшего как пух дерева кири, с орнаментом, изображающим сказочную птицу Хоо… – объяснил Мурагаки. – Черный лакированный сундук с изображением камышей и журавля. Серебряная тарелка и серебряная ваза для цветов. Камень для разведения туши в лакированной коробке. Еще ваза для цветов, черная лакированная, с изображением золотого карпа и морского конька… Ширмы работы знаменитого художника Кано Так-ю, золотые с обеих сторон. Для всех этих вещей имеются коробки из легчайшего дерева и соответствующая упаковка…

– А какая теплынь! – заметил Лесовский, когда в сумерках офицеры с Путятиным возвращались на берег. – И всюду цветы цветут.

– Вот куда барынь надо посылать лечиться, – сказал адмирал.

– Да, хорошо бы и их сюда… – молвил Посьет.

На корабле он вызвал к себе Шиллинга.

– Что же с копией американского договора? Вы видите, в каком глупом положении адмирал? У него нет точных сведений, и мы не знаем подробностей договора. Японцы водят нас за нос и уверяют, что ничего не знают про договор с американцами.

Чирей на шее давал себя знать Посьету все сильней, так что приходилось клонить голову набок, и ему казалось, что от этого его требования имеют меньшее значение, может быть, кажутся смешны. Тем строже он говорил с Шиллингом. Барон, как и Посьет, знает голландский язык. Он установил дружеские отношения с Мориама Эйноскэ и Хори Татноскэ, но до сих пор не мог ничего добиться ни от одного из переводчиков.

– Как вам Кавадзи?

– Я в восторге от него! – говорил в кают-компании Можайский. – Какая умница! Я бы хотел написать его портрет.

– Просите у капитана разрешение съехать завтра на берег да идите прямо к нему в храм. Он вас примет… Полагаю, что вы с ним сговоритесь. Это вполне светский человек, с европейским мышлением и без предрассудков. Но, конечно, будьте осторожны, помните, что он должен считаться с предрассудками своего общества, и не перегните палку.

Можайский был совершенно согласен с этими словами Пещурова.

На другой день вечером Кавадзи записал в своем дневнике: «Сегодня приходил варвар огромного роста и с отвратительным лицом и хотел меня рисовать. Его фамилия Можайский. Мне опять пришлось надевать хаори. Я ответил, что сегодня занят. Можайский стал развязно говорить, что ценят русские женщины в мужчинах. На это я ответил, что русские женщины глупые, если говорят о мужчинах. А умные русские женщины говорят о начальстве». Кавадзи полагал, что раз дело еще не начиналось, то нечего думать об удовольствии и нельзя позволять художнику рисовать свой портрет. «Удивительное нахальство эбису», – записал он.

За последние дни Можайский написал акварелью несколько этюдов. Изобразил голую японку на фоне леса, в духе Фрагонара или Буше.[74] Японка спешит в баню, крытую дранкой. Он водил на стрельбище матросов, и, пока унтер-офицер с ними занимался, Александр Федорович залезал на скалы и писал пейзажи, бухту с «Дианой», храмы, группы японцев.

А еще через день японские послы прибыли на русский корабль. Им показали чертежи пароходов, машин, парусов, библиотеку, устроили артиллерийские учения. Кавадзи хотел запалить огонь и сделать выстрел из огромного орудия, но с непривычки не смог. Кавадзи попросил показать ему ружье и заметил, что оно не чищено. Капитан обмер от злости. Японец попал не в бровь, а в глаз.

– Из этого ружья только что стреляли, – нашелся Мусин-Пушкин.

Про водолазный костюм Кога сказал, что он походит на предмет, который изображается иероглифом, означающим накладное лицо.

– То есть маску для фехтования, – пояснил Гошкевич.

Кавадзи внимательно рассмотрел копию Веласкеса, сделанную Можайским, и высказал восхищение осанкой европейской женщины. Можайский ему нравился. Но он не мог этого написать в дневнике. В официальных дневниках следует писать только плохое про иностранцев.

Можайский показал гостям пейзажи Осака. Кавадзи сказал, что он служил в Осака, знает там все места и что рисунки очень верны.

Врач японского посольства Мицкури Гемпо пошел в госпиталь и долго беседовал с доктором Ковалевским.

Адмирал принимал гостей в своем салоне, где установлены два орудия. Хори Татноскэ ошибся, переводя его объяснения, и сказал послам, что ночью адмирал спит на одной из пушек.

Кога совсем пал духом, и, когда перешли в кают-компанию, он налег за столом на ликер.

К ужину поданы были всевозможные угощения и вина. Вечером подул ветер, и корабль стало бить на волнах. Лесовский приказал Гошкевичу и офицерам осторожно поторопить гостей, чтобы съехали на берег вовремя. По всем признакам шла буря.

Кога спустился в лодку мертвецки пьяным. По реям разбежались матросы и зажгли фальшфейеры. Взрывались и взлетали ракеты, и потоки огней лились со всех рей…[75]

Поздно ночью у себя в храме, где даже в ветер тепло и уютно, где по стенам развешаны все семьдесят халатов, привезенных с собой из Эдо, и разложены двести свитков рукописей собственного сочинения, где корзины со всевозможными библиографическими редкостями, Кога наконец пришел в себя. Он записал в дневник, что был сегодня неприличен во время приема у Путятина и раскаивается, но что у Кавадзи не хватило умения поднять пальник и он не смог выстрелить из огромного орудия на корабле.

Глава 13

НАЧАЛО ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

Ночью погода разыгралась, и тяжелые волны пошли в бухту под скалами через проливы. Слышно, как они грохотали под крутыми стенами близкого островка, похожего на крепость с башнями.

Накат с тяжелым гулом рушился и за кормой «Дианы» в близкий берег. При вспышке молнии проступали скалы в осыпях, перемежавшиеся черными провалами распадков. Днем они похожи на рытвины, тесно заросшие тропическим лесом и кустарником.

«Нас понемногу тащит к берегу. Якоря не держат! – замечал Путятин. – Грунт – скала!» Но разговоры в таких случаях не приняты, отдаются лишь приказания. Такой ли нужен порт для коммерческих целей? Не за что якорям держаться… Военные пароходы американцев стояли на рейде, им хоть бы что, а купцу разгружаться придется у самого берега!

Дождь полил, с силой ударяя при порывах ветра. Дрожащим светом вспыхивала все снова и снова молния.

Адмирал еще с вечера, когда проводил гостей, понемногу их поторопив, послал шлюпку на берег, чтобы отдали концы закрепленных на берегу канатов.

Концы отдали, но шлюпка не смогла вернуться. Волнение началось в бухте. С матросами на берегу остался Посьет. Разрешат ли японцы им где-то ночевать или наши останутся на пристани под охраной самураев? Японцы странно боятся ночлега иностранцев на своем берегу, словно в этом таится что-то ужасное для Японии.

– Как же там наши гребцы? – сказал Сибирцев.

Снова ударила молния в полнеба, освещая горы, город и море в пене и пустынную пристань. Баркас, ушедший с вечера, вытащен, но людей не видно. Снова вспыхнуло.

– Молния цвета Мурагаки, – сказал лейтенант стоявшему рядом Гошкевичу.

Путятину нравилось самообладание Сибирцева. До войны он мичманом служил на Черном море у Лазарева,[76] ловил турецкие фелюги,[77] поставляющие оружие горским племенам.

Тросы больше не удерживали «Диану». Фрегат свободно подымался на волну на вытравленных якорных цепях.

– Отдайте третий якорь, – сказал Путятин, оборачивая к капитану залитое дождем лицо. – Нас тащит…

Капитан закричал в трубу. Собираясь кинуться во тьму, люди появлялись на палубе. Какие-то огни сразу же задвигались на берегу, словно ветер заколебал их. Полицейская стража, расставленная на ночь вдоль берега с фонарями, видимо, всполошилась, заслышав в эту ненастную погоду крики в рупор. Загрохотала якорная цепь.

– Японцам спать не даем! – сказал кто-то из молодых офицеров.

– Японцы и так не спят, – ответил Путятин.

Все три якоря держали очень плохо в этой каменной глубокой чаше, и Путятин все более клял в душе своего предшественника.

«Надо перейти бы, – думал он. – Но сейчас нечего и думать об этом, невозможно перейти. Кругом тьма, и каменные стены, и острые каменья разбросаны по бухте. И шлюпки с завозом не пошлешь, и на буксире их не поведешь фрегата. Ночь темна, залив как оброс скалами».

– Уберите все. Спустить реи… – велел адмирал.

Раздался свисток, послышались голоса унтер-офицеров, отдающих команду, и заспанные подвахтенные выбегали в привычной тревоге в кромешную тьму.

Матросы стали медленно подниматься в черную сеть дождя, куда-то ввысь. На всех мачтах предстояло убрать и спустить на палубу реи и стеньги[78] – верхние звенья мачт, их продолжения в самой высоте. Опять послышался свисток. Это уж вызывали «всех наверх». Люди все шли и шли, подымаясь из люков. При свете фонарей видно, что их усы, так величественно торчавшие на позавчерашнем параде, обвисли от дождя. На них пропитанные смолой куртки вместо парадных мундиров и мятые, грязные от смолы штаны.

Василию Букрееву понятно: мачты надо укоротить, рангоут[79] не должен парусить, чтобы ветер не потащил фрегат на камни, надо снять все лишнее. Но еще не случалось, чтобы ночью так разоружали фрегат. «Залезли в камни, теперь не знает, что делать, старый черт!»

Рука нащупывает узел при слабом свете фонаря. Надо тянуть, развязывать. Ветер все еще теплый, не такой, как в наших морях. На фрегате все тали, ванты, брасы,[80] фалы[81] – все в порядке и все вытянуто как полагается. Все узлы крепки. Адмирал сам за всем следит, по многу раз проверяет, чтобы все было очищено, просмолено, натянуто, чтобы все старое сменено новым. Морские узлы развязываются, слава Богу, как на ученье. Любит «сам» парусное дело.

Море так раскачивает мачту, что даже привычному Василию режет сердце. Ветер ударяет по груди. Ничего не видно на берегу, только кажется, что скалы близко: что-то рядом белеет. Но это волны в своем огне. Корму не могли завести как следует, волнение мешает. Кажется, что вот-вот зацепит топ мачты в наклоне за громоздящийся тут где-то, как колокольня, утес или закинет Васю, сорвет его, перетрется его пояс и полетит он с салинга, как клоун.

Букреев лег на брюхо и тужится изо всех сил, держа как бы прикрепленную теперь к себе, а не к грот-мачте, тихо сползающую стеньгу. Поползла, поползла тяжелая грот-стеньга. Ветер, рокот, и пена белеет внизу, ясно видно, волны загораются слабо. Но где берег, близко или далеко, не поймешь. А кажется, что все ближе надвигается, уже больше невозможно устрашить человека. Василий готов ко всему.

«А неужели музыканты спят?» – с обидой думает Вася. Он спускается на палубу, довольный, что пока дело обошлось, гордо расправляет грудь, как и полагается маршировавшему на многих парадах удалому моряку. Закручивает свои, как у адмирала, мокрые усы. На фрегате чуть не у всех матросов такие же; у всех вскручены. Один японец уже показывал Василию на усы, а потом на корму, где был салон адмирала. Это он хотел сказать: мол, ты, Вася, как адмирал. «Конечно! – полагает Букреев. – Чем я не моряк!»

Путятин молчит.

Чуть-чуть становится светлей. Виден берег. Слава Богу, не так близко утес, как казалось Васе. Фрегат стоит в трех кабельтовых от берега, еще с вечера делали разные маневры, пытаясь отойти. Скучный берег в накатах лохматых волн, которые переходят в сумрачные волнистые и словно нагнувшиеся от моря скалы. Казалось, вся Япония запряталась от этого воя ветра и боя волн за свои горы, выставив белые зубы скал иноземцам.

К утру стало стихать, ветер слабел, волны приходили из океана, расшибались в пену и столбы пыли у входа в бухту. Фрегат стоял с укороченными мачтами без рей.

Адмирал сидел над картой бухты с Елкиным. Переходить надо к деревне Какисаки. Она совсем близко, от Симода к северу-западу, вон в иллюминатор видна крыша ее храма, от городка отделена рядом утесов вперемежку с широкими отмелями в песках, похожими на купальные пляжи где-нибудь в Нормандии. Для «Дианы» соседство песчаного пологого берега было бы безопасней.

«Но, право, – думал адмирал, – столько хлопот, столько несуразностей, так все непросто! Перейти в деревню Какисаки, а сборов не меньше, чем при большом переходе. Никто ничего не делает как следует. В Осака шли – так не хлопотали!» Лесовский начинал раздражать его. Волосы у адмирала взъерошены от досады.

Дела много.

– Надо снять плетень, он истерся, и переплести его придется, – вдруг говорит он капитану.

Капитан тоже зол, его глаза посветлели. Он покорен и почтителен.

«А не догадается, все надо сказать! Хорошо, что запасы есть на „Диане“, что все еще в порядке пока. Со всех судов отдали на нее в порту Лазарева все, что могли».

– Как утихнет, надо готовить ответные подарки послам для отправки в Эдо, а потом переходить в Какисаки, – сказал адмирал. – Придется посылать баркас, завозить якоря и тянуться в деревню.

Штормило весь день до вечера. Небо разъяснивало, но ветер стихал медленно. Японцы целый день не были на фрегате, хотя уговаривались, что они приедут, чтобы присутствовать при свозе на берег подарков, предназначенных для передачи послам и для отправки в Эдо. Приходилось церемонию откладывать.

Вечером стихло, и рыбацкие лодки потянулись в море. Баркас вернулся с берега. Посьет доложил, что ночевать разрешили в храме. Путятин вызвал Гошкевича и велел составить письмо с выражением благодарности.

– Девки такие хорошие! – рассказывал на баке Сизов. – Смуглявенькие, такие малые, крепкие и тихони. Вся сожмется, а ничего.

Море чуть волновалось. Вода была серо-зеленой. Тучные грядки синих облаков тянулись ровно, как по огороду.

– Ты их видел?

– Как же… Я попросил воды испить.

– И дала?

– Принесла и смотрела тихо и кланялась потом. Вот так, – вскочил и показал Сизов.

– А Посьет?

– А ему что! Она выглянула, а он живо перемахнул забор и к ним во двор, – рассказывал Маслов.

– Есть же приказ во дворы не заходить и население не трогать!

– Нет, он население не беспокоит! – сердито сказал Маслов.

– А знаешь, у них есть такая трава… – Матрос стал потихоньку рассказывать.

– Да ну-у… – загудели матросы, и их круг сдвинулся.

Ночь прошла спокойно. Утром облака кое-где еще шли. Взошло солнце, высветился город со множеством стройных соломенных крыш и с апельсиновыми садами.

Море стало совершенно гладким и ярко-зеленым. На нем, как епископские аметисты, фиолетовые скалы. На поверхность бухты высыпало множество белых лодок и суденышек, словно слетелись лебеди. Некоторые большие лодки уходили через проливы в океан и стояли там в белом воздухе над синей стеной воды. Рыбаки старались обходить «Диану» подальше, сторонились ее. Видимо, полиция, нагнанная в Симода из ближайших городков и из столицы, строго следила, чтобы у местного населения не было соприкосновения с варварами. Рыбаки, ходившие на промысел ночью, возвращались. Какой-то парень рискнул пройти под бортом фрегата. С палубы видна была у него в лодке тучная рыбина, аршин четырех в длину.

– Макрель, – сказал матрос латыш Янка Берзинь.

– Тунец, – подтвердил Василий.

Матросы столпились, разглядывая рыбацкую лодку сверху. Двое японцев сидели без дела. Молодой и плечистый их шкипер ворочал на корме юли-юли – длинное, тяжелое весло, и лодка шла к берегу с опущенными парусами. Парень нагнулся и, подняв, показал матросам пустой кувшин из-под сакэ. Матросы засмеялись.

– Сейчас у него эту рыбу заберут, – стал объяснять матрос Терентьев, – и отправят главным чиновникам.

– Что ты говоришь? – с интересом обернулся стоявший на баке и также наблюдавший за движением на поверхности бухты лейтенант Можайский.

– Да вот он сейчас пристанет, и они подойдут к нему. Заберут всю рыбу. Что-то ему оставят, конечно.

– Откуда ты знаешь?

– Мы видели вчера, как дежурили у шлюпки. Они говорят, мол, город небольшой, а много приезжих и кормить нечем. Место здесь бедное. Камень кругом, сеют мало. Море их кормит.

– В шторм сидят голодные, – добавил Василий. – Старик рыбак показывал, мол, ртов много, а есть нечего. И их самих два.

– Нет, он показывал, что с двумя саблями все едоки. Уж, видно, для господ стараются.

Подошел Лесовский и ударил матроса по лицу.

«Сволочь! Как больно дерется!» – подумал Терентьев и вытянулся перед капитаном. За что били, он не понял.

– Лейтенант, чем вы заняты? – спросил Лесовский.

– Чем прикажете заняться? – вытянулся Саша Можайский.

– Неужели у вас дела нет? – резко оборвал Лесовский. – Адмирал назначает комиссию по осмотру и проверке предметов, назначенных для подношения в качестве подарков… Ступайте, скажите, что вы назначены мной.

Адмирал сам спускался с комиссией в трюм, в камеру, где хранятся драгоценные подарки для сиогуна и его послов.

– Тщательно, господа, осмотрите и проверьте потом все наверху на солнце.

А матросы драят палубу, щетки и швабры в ходу. Тут же «вспленивают» канат в канат или укладывают канаты круглыми бухтами, где-то стучит кузнец, идет стирка, люди что-то шьют, чинят паруса, выветривают койки и одеяла…

А вода все плещется, ведрами черпают ее за бортами и льют на палубу. И все чище, чище и опрятней становится фрегат по мере того, как все выше подымается из океана большое японское солнце, похожее на то, что у них на флаге.

Адмирал поднялся на палубу и наткнулся на барона Шиллинга.

– После вчерашнего шторма надо проверить все вертлюги на якорных цепях. Следите, барон, чтобы люди очищали ржавчину самым тщательным образом.

Старший офицер приказал опускать баркас на воду. Предстоял переход на новую стоянку в деревне Какисаки. Опять крики, заскрипели блоки. Баркас, свежекрашенный в шаровую краску, вздрогнув, пополз на талях вниз и коснулся спокойной глади воды. Погода отличная, тихо, лучшего времени для того, чтобы тянуться на новое место, и желать нельзя. Только как-то стало душновато и обрывки облаков нашли на солнце.

Барон Шиллинг спустился с людьми в жилую палубу. Через порт видно, как люди спускались в баркас на шкентелях.

На баркасе завезут верп, чтобы потом, выбирая трос, матросы на фрегате смогли подтянуть судно. На баркасе снова выберут верп и завезут его еще дальше и опять станут тянуться. Так судно перейдет к деревне Какисаки на спокойное место, где нет скал на берегу и близких рифов. Перейдет, не ставя рей, стеньг и не подымая парусов.

Опять под бортом фрегата прошла легкая шхунешка с рыбой. На ветру трещал соломенный парус.

На берегу, на площадке между пеньков, где строились новые рыбацкие суда, японцы начали обычную работу.

– Для подачи кабельтова через порт уберите орудие, – приказал капитан, – поставьте его вдоль борта.

Боцман появился с матросами в жилой палубе.

Матросы поворачивали тяжелую, литую из чугуна пушку. Жерло орудия ушло из порта, и туда продернули канат и закрепили его за кнехт. Пушка в такой тихий день поставлена была вдоль борта, чтобы не мешать. Матросы, возившиеся с ней, ушли наверх.

Подле пушки остались матросы с лейтенантом Шиллингом.

В закрытой нижней палубе, где по ночам спали в висячих койках и где так же, как и на верхней, в порты выглядывали жерла тучных, крепко принайтовленных орудий,[82] матрос, крутя вьюшку, тянул якорную цепь из погреба. Тут раскинулась целая мастерская. Кузнец расклепывал цепь, пожилой матрос, стоя на коленях, очищал заклепки от ржавчины и смазывал щеточкой с салом. Тут же их снова заклепывали на переносной наковальне. Барон Шиллинг, пачкая руки, просматривал заклепки и вертлюги. Застучал кузнец. Подымали следующее звено.

Лейтенант заметил, что большие уши Федотова стали красны, словно он стоит на солнце. Откуда-то падал красный свет, как при пожаре.

Барон взял вертлюг и поворачивал стержень, когда фрегат вздрогнул. Что-то затрещало, и фрегат обо что-то ударился. Удар снова повторился с такой силой, что все вокруг затрещало. «Здесь же глубина восемь саженей?!» – с удивлением подумал Шиллинг. Ему показалось, что фрегат кренится. И вдруг он с ужасом увидел, что кренится и встает на ребро огромное чугунное орудие, нависая над кружком сидевших за работой матросов.

– Братцы! – закричал он, вскакивая.

Матрос Симонов, желая задержать орудие, кинулся к нему. Барон и матросы бросились за ним. Пушка на миг замерла. Фрегат опять качнулся, и она всей тяжестью пошла на людей…

Ниже палубой комиссия разбирала ящики и тюки. Готовить подарки посланы были Путятиным офицеры, а в помощь им приданы юнкера, чтобы не бездельничали зря. Когда над головами наверху послышался грохот, все переглянулись. Откуда-то слабо сюда, в глубь судна, доносился голос капитана.

– Кажется, пошли! – заметил Пещуров.

– Берите все эти коробки наверх! – приказал Сибирцев унтер-офицеру и матросам. – Там рассмотрим.

Наверху опять что-то загремело и послышались крики. Фрегат вдруг накренило так, что все схватились за поручни.

– Эка! – вскричал юнкер Лазарев.

Судно опять тряхнуло, и сразу раздался новый удар, что-то внизу затрещало, словно корабль било о скалу.

– Сели! – спокойно сказал Пещуров. – Черт знает, что они смотрят! – Пещуров выругался. – Как это можно средь бела дня в бухте усесться…

Прямо над головой офицера что-то рухнуло в палубу, все затрещало, сверху палубу прогибало, словно камень упал с неба.

– Господа! Что у них там делается? – закричал кто-то. – Что же вы тут возитесь? Идите все наверх…

Офицеры пошли наверх по трапу. Опять наверху раздался треск, что-то загрохотало, кто-то закричал истошным голосом и послышались стоны.

Сибирцев вбежал в жилую палубу и увидел бледного Шиллинга, подымавшего вместе с матросами упавшее орудие. Лицо его заострилось и осунулось. Алексей Николаевич с ужасом увидел чьи-то торчащие из-под орудия ноги. На палубе лежал матрос Соболев. Из его сапог и через парусиновую одежду льется ручьями кровь. Кровь вытекала и с другой стороны, из-под станка пушки. Там был еще кто-то. Все кинулись подымать пушку. Фрегат качнуло, опять ударило о дно, но уже чугунная громадина была на крепких руках. Матросы и с ними Можайский, Шиллинг, Сибирцев и юнкера вместе приподняли орудие. У самого борта с изломанным черепом и смятым лицом лежал матрос Симонов.

– Доктора! Носилки!

– Санитаров с носилками! Да где же врач?

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»