Цунами Задорнов Николай

Глава 14

ЦУНАМИ

Офицеры и матросы высыпали на палубу из всех люков.

Вокруг фрегата вода пенилась и клокотала белыми ключами, потоки ее били со дна, и вся поверхность бухты как бы закипала. Из воды, словно взрываясь, взлетали столбы пара и облака водяной пыли.

Можайский не поверил глазам. По городу Симода, там, где минуту назад плотной массой желтели по обе стороны устья реки высокие, аккуратно выстриженные травяные крыши и черные крыши из щепья, цвели в садах красные камелии и желтели апельсины, все сбивая и валя, подкидывая на воздух суда и лодки, шла в остекленевшем зеленом изломе огромная волна.

– Верните баркас! – послышался голос адмирала. Румянец проступил на его вытянутых смуглых щеках, лицо помолодело, словно Путятин ждал и рад, что наконец что-то началось. Из глаз исчезло выражение загадочной мрачности, которое всегда так нравилось японцам.

– Руби кабельтов! К борту! – почти одновременно с адмиралом крикнул Лесовский, держа рупор на баркас и шлюпку, которые только отошли от фрегата.

Зычный голос Степана Степановича как бы напоминал всем, что и сейчас тут надо страшиться его, а не стихии.

– Баркас вернулся! – доложил вахтенный офицер. – А шлюпку подхватило и понесло.

– Что делается, смотрите, город-то…

– Боже ты мой!

Матросы крестились.

Какая-то зловещая мгла неслась в глубь долины над крышами, словно поднялся и мчался без ветра туман. Водяная пыль засыпала город, повсюду поднялись столбы воды, словно ударили фонтаны, где-то около нового здания Управления Западных Приемов ввысь вырвался гребень водяной горы, весь в пене, волна шла, разливаясь по городу, вихрем неся по его крышам лодки и вытягивая деревья. Крутя вихри, срывала цветы и апельсины, засасывала их в воронки. Люди прыгали с суденышек на улицы. Полуголый мальчик залез на крышу и подымал туда маленьких детей, вода подняла их всех вместе с крышей и закрыла. Огромная волна срывала крыши, и целые дома взлетали, словно городки от ударов биты. У каменного дома с каменными стенами вокруг двора волна глухо рухнула под самый фундамент, и все здание легло, как куча камней. Волна шла ровно и устойчиво по всему городу, не теряя силы, и нахлынула на дальние косогоры, облизывая подножия холмов и валя ворота храмов. Только сами храмы на горах стояли в неприкосновенности. Но вот вал хлынул на косогоры с новой силой, крыша храма стала провисать, а во двор, словно из потревоженного муравейника, выбежало множество людей. В этом храме, как знал Алексей Николаевич со слов Можайского, жил ученый, академик Кога.

– Дрейфует! – снова крикнул лотовый.

– Отдать второй якорь! – приказал Путятин.

– У меня в батарее якорный канат расклепан! – спохватился Шиллинг и опрометью кинулся вниз.

Унтер-офицер выкликнул несколько матросов, и люди дробью посыпались по трапу заклепывать звенья каната.

Шлюпку относило все дальше, но люди там не сдавались, бились изо всех сил, как на горной реке против течения. Волны плясали, то подымая, то скрывая суденышко с гребцами.

Адмирал посмотрел на часы. С начала землетрясения, с первого толчка прошло три минуты.

Город превратился в сплошное разлившееся море пены с грязью, в пенную лужу со множеством плавающих крыш, на которых вдруг появлялись люди, вздымавшие руки и метавшиеся в ужасе. Вода пошла прочь от города, смывая множество копошившихся повсюду людей. Столбы едва торчат из воды, затоплены рисовые поля и сады, слышатся крики людей, они там еще барахтаются в воде. Вода хлынула обратно в бухту вместе с деревьями, досками и разбитыми лодками. Под бортом фрегата пронесло двух утопленников, намертво ухватившихся за обломки дома, и вырванные кусты в цвету.

На палубе крестились и бормотали молитвы, суетно сгрудясь и как бы превращаясь из команды героев в толпу суеверных крестьян.

Священник вышел и, взявшись одной рукой за поручни, другой поднял крест и нетвердым, но торжественным голосом стал читать отпущение грехов. Люди опускались на колени. Едва он закончил, как некоторые матросы стали сбрасывать рубашки.

Заклепали цепь и отдали второй якорь, но фрегат тащило прочь от берега. На носу корабля раздался такой треск, что весь экипаж во главе с адмиралом повернулся на палубе, как на парадной маршировке.

Большая рыбацкая джонка с разлета насела на канаты обоих якорей и на бушприт, сломила утлегарь,[83] снесла блиндагафели[84] и сама застряла. Крепкими канатами «Дианы», державшими якоря, ей срезало мачту и снасти, разворотило борт, он вспух, джонка оседала, доски ее лопались и стреляли. И сразу же в нее врезалась другая и рассыпалась. И обе превратились в груду обломков, которую тут же разнесло по воде.

Матросы с русленей и из портов бросали японцам концы, но рыбаки не трогали кинутые им веревки. Водовороты разносили их. Сизов и Шкаев взбежали на обломок бушприта.

Еще одна джонка, поменьше первых, ударила в форруслень и сразу рассыпалась. Молодой японец, лежа на спине, обхватил обломок раскинутыми руками, как распятый. Шкаев, стоя с веревкой, накрученной на руку, размахнулся и кинул ему конец. Веревка упала почти на грудь японцу, но он не пошевельнулся и не взял ее. Исподлобья, плывя на спине, холодно и тяжело смотрел он черным взором на матроса.

– Бери! – закричал Шкаев яростно.

Шкаев стал обвязываться. Но молодой рыбак показал рукой в сторону берега, а потом быстро провел себе по шее, как бы показав, что ему отрубят голову, если матрос его спасет. И прежде чем Шкаев прыгнул, крутая воронка втянула японца, раз-другой в мутной воде мелькнула бритая голова.

– Ребята, что же это… с сердца рвет…

– Спастись боятся…

И вдруг Сизов, обвязанный веревкой, кинулся в воду. Он отвел своими огромными руками мусор и обломки и ухватился за плывущую крышу с лежавшей на ней плашмя какой-то маленькой женщиной. Сизов вскарабкался на крышу. Матросы подтянули его за веревку. Он поднял японку легко, как перышко, и передал ее на борт товарищам.

Это была маленькая пожилая женщина с крепкими ногами. Она дрожала от холода и страха. На нее надели матросскую просмоленную куртку.

– Эбису?! – вдруг в ужасе закричала она, приходя в себя.

Японка кинулась к борту, увидела погибший город, вскинула к небу руки и в отчаянии стала кричать, потом хохотать и рыдать…

– Бабушка, бабушка… – пытались утешить ее матросы.

– Что за люди! – с обидой сказал Сизов.

Он поморщился от удивления. Перед ним на палубе стояли двое измокших японцев.

– Этот сам схватился. А вот этого едва затащили… Его крести, а он – пусти! – рассказывал Маслов.

– Да что это там такое? – закричал адмирал. – Руля не слушается! – оборачиваясь, сказал он подвернувшемуся Сизову.

– Степан Степанович, руля нет! – кричал с кормы Елкин.

– Руля нет… – передал Пещуров.

– Мы без руля, – подходя к адмиралу, спокойно доложил Лесовский.

«Сломлен утлегарь, кажется, трудно будет поставить косые паруса… Но надо как-то управляться!» – подумал Путятин.

Море покраснело, остров посередине залива становился все выше; подымая из-под воды мокрые стены, он плыл все быстрее навстречу кораблю.

Два якоря не держали. Люди крестились и поглядывали на адмирала. Всем известна была его богобоязненность. «Если началось светопреставление, то он бы знал…» – полагал Сизов. Но адмирал с самого начала землетрясения еще не перекрестил лба. «Однако не спасти ли еще кого!» – подумал матрос и для удобства стал раздеваться. Он понимал, что сейчас начнется кораблекрушение и общая гибель.

Все видели, что «Диану» тащит вместе с якорями и вот-вот ударит о скалы. Сплошная масса крыш и обломков судов и жилищ с людьми, цеплявшимися за все, за что можно, неслась за фрегатом и вокруг него: казалось, уносило весь город, как бревна в сплав на реке.

– Привязать форстаксель! – отдал приказание адмирал.

Маслов, Шкаев, Сизов и Букреев с товарищами побежали на бушприт. Фрегат не слушался руля, его все несло к скалам. Вон зелень в их серых расщелинах. Фрегат волочит за собой якоря, а вышколенные матросы привязывают стаксель. При ударе погибнут все сразу. Сейчас бушприт врежется в стену.

– Убрать людей с бушприта! – громче обычного приказывает Путятин.

Удар теперь неизбежен. Офицеры, яростно размахивая руками, кинулись сгонять матросов с бушприта. Матросы схлынули на палубу и стали сбрасывать с себя одежду, готовясь спасаться вплавь. Расстегнул, глядя на них, рясу отец Василий.

Остров подымал из уходившей воды вороха ползучих ветвей с наловленными грудами водорослей и стекающими потоками воды. Люди закрывали лица руками. Высокий красивый матрос Сизов смотрел на мчавшиеся к фрегату острия со спокойной усмешкой.

Адмирал что-то объяснял Можайскому, тот, с надеждой глядя на него, изо всех сил налегал с двумя матросами на подобие руля на корме.

Вода вдруг стала заглатывать стены острова. Фрегат задрожал, и все посмотрели на адмирала и капитана, как бы желая видеть, ободрены ли они. Евфимий Васильевич все еще не перекрестился. Адмирал, который обычно часами проводил время за молитвами, как богаделка, с самого начала землетрясения не помолился, и это всех ободряло.

– Пронесло! – громко сказал Сизов.

Между фрегатом и близкой стеной в зазубринах, лианах и водорослях подымалась волна. С яростным криком, высвистывая как соловьи, метались по лианам перепуганные обезьяны.

Фрегат понесло обратно к берегу, повернуло его несколько раз, как корыто, выхваченное из рук прачки в половодье, и стало крутить. Корму пронесло у каких-то рифов. Канаты от невыбранных якорей свились в толстейший жгут. Нос поворачивало медленно, а корма по огромному кругу понеслась как бешеная. Вокруг, как в панораме, все быстрей двигались горы с ходившими на них огнями, столбы дыма курились по скалистым гребням, вырываясь с пламенем из трещин в горах. Солнце в дыму. Горы качаются и рушатся. Море ушло, суша затоплена… С хребтов сыплются камни потоками. Солнце все мчится и мчится, и опять мимо проносятся море, и лодки, и утопленники.

Людей рвет, приступ тошноты охватывает Букреева. Люди падают на палубу, не выдерживая.

Василий закричал, что пламя полыхает прямо из воды. Видно было, как толпы жителей города ползли в горы, стараясь забраться повыше.

В громадном водовороте судно поворачивалось все быстрее, и люди, дурея и хватаясь за леера, чувствовали себя, как на колесе. Море было покрыто множеством предметов, как сплавная река бревнами.

Старая японка хохотала, выбежав из жилой палубы. Ее опять утащили туда. Она упала. Доктор дал ей какое-то лекарство, она выпила его, сморщилась, а потом раскрыла глаза, посмотрела отрезвевшим взглядом. Слезы вдруг залили ее лицо. Японка была старая, но еще крепкая. Матросы, проверявшие принайтовленные пушки, закончив работу, столпились вокруг нее. Маслов принес кружку с водой.

– Что ей вода! Она и так наглоталась досыта…

– Корму несет. Как карусель…

– Голова, ребята, кружится!

– А Евфимий Васильевич!

Подошел санитар, взял японку за руку и потянул в лазарет.

– Ну как там японцы? – спросил Маслов. – Живы?

– Им сделали массаж, – ответил рыжий веснушчатый санитар. – Они теперь наверху.

– Помирают?

– Нет, пособляют нашим! Иди! – потянул он японку.

– Иди, иди… – весело сказали матросы, хотя всем было страшно, и опять мимо неслись горы, мелькнул вход в океан, за ним остров Собака, какая-то джонка в полной исправности, мертвецы и крыши.

Фрегат замедлил бег и остановился.

Алексей Николаевич смотрел на часы.

– За полчаса фрегат сделал полных сорок оборотов, – сказал он адмиралу, захлопнув крышку часов, сунул их в карман. Лицо его посерело. Сибирцев не выдержал наконец, он кинулся к борту. Его вырвало.

Фрегат задел за дно и стал тихо крениться. Из воды показались оба якоря.

– Степан Степанович, прикажите поставить подпорки, – сказал Путятин. – Всех наверх. Фрегат сейчас ляжет.

– Стеньги!.. Реи!.. – кричал Лесовский.

Фрегат падал. Палуба вставала и превращалась в стену, на которой невозможно удержаться. Матросы хлынули к бортам, перетаскивая через них деревья.[85] Сотни людей упирались, налегая на реи и стеньги, не позволяя кораблю лечь. Стеньги лопались, тяжелый борт трещал, ломаясь о каменное дно. Люди подводили на талях толстые деревья, подтягивая их руками.

– Прикажите людям держаться на борту!

– Держитесь, братцы!

Трещали и лопались последние подпорки. Стеньги и реи еще немного сдерживали тяжелое судно, вооруженное множеством пушек, но уже левый борт его навис над головами людей, как бы превращаясь в тент или крышу. Сотни людей совали под борта все, что еще могло удержать судно. Но, видя, что делу не поможешь, хватались за леера и поручни, по фальшборту перебирались на левый борт наверх, лезли через порты.

Адмирал и капитан с частью офицеров держались в повалившейся рубке, ухватившись за обрывки снастей, намотанных на что попало. Среди несущегося хлама капитан заметил, как что-то ярко блестит. На поверхности бухты вся масса хлама остановилась, и при дыхании моря среди нее на большом расстоянии проступала позолоченная полоса.

Фрегат уже лежал на боку. Матросы, натянув по всему судну леера, все еще лезли и лезли через порты, как из люков. Весь борт облеплен людьми, некоторые ходили не держась, как по палубе.

Вдруг боцман перепрыгнул с борта на роестры. Судно стало быстро подниматься, и вся масса людей радостно хлынула обратно в люки и на палубу. Море на миг отхлынуло, открывая бурую каменную мель, на которой бился бурун. Опять стали видны якоря, их лапы, до половины закрытые водой. Опять покачнулось судно, люди замерли, опасаясь, что палуба снова поднимется вертикально, но пошла вода, и фрегат подняло.

Адмирал крепко держался за поручень и стоял на все еще косой палубе.

На вершине волны пронеслась шлюпка с «Дианы». Колокольцов махнул рукой и что-то крикнул, но шлюпка пролетела мимо корабля.

Волны улеглись, и море, покрытое обломками, стало успокаиваться. А посреди бухты все же что-то ярко блестело.

– У японцев нет меди на судах! А это плывет что-то медное.

– Это наш киль, господа! – воскликнул Можайский.

Офицеры кинулись в трюм.

– Киль оторван, и вода врывается в трюм потоками! – доложил Сибирцев.

Матросы тащили машину для откачки.

Путятин приказал ставить паруса, вооружаться всей команде, чем только возможно, с тем чтобы толкнуть корабль на мель.

Когда фрегат крутился со скоростью в сорок полных оборотов за полчаса, когда кружилась голова, когда всех рвало, Путятин заметил, что священник снял рясу. Путятин увидел отца Василия в простой, чистой и аккуратно выглаженной посконной рубахе.

Отец Василий присел, стал снимать сапоги.

Происходило Бог знает что.

Солнце носилось за мачтами вокруг фрегата, поворачивались горы и террасы с обработанными полями, горы были в огне, пахло серой. Все вокруг раздевались. Адмирал должен погибнуть вместе с кораблем, как и капитан Лесовский, с достоинством и не покидая мостика и, быть может, не отрывая руки от леера.[86] «И если мы пойдем ко дну, то пусть отец Василий вразмашку поплывет к берегу с крестом на груди и там соберет и утешит команду!»

Руля нет, киля нет. Все офицеры в трюмах. Две машины откачивают воду. Матросы разворачивают заранее приготовленные пластыри. На смоленых канатах подведут их под пробоины.

– Давай дыхание ему делать… – говорили матросы.

– Федотов, попробуй Букрееву массаж. Вон японцам как массаж помог…

– Рыбак сразу ожил. Был полуживой и без памяти. Это я тебя схватил, – сказал Маслов, обращаясь к одному из японцев. – Был бы в чувстве, тоже не дался бы! Вот видишь… Вот так, брат! Тебя крести, а ты – пусти!.. Ну, как там? – спросил матрос, обращаясь к снимавшему шлем водолазу.

– Течи сильные… Пробоины…

– Мы с места на место таскаем машины и налегаем изо всех сил.

– Ну, ребята, слава Богу, кажется, все прекратилось! – Маслов перекрестился.

Матросы стали креститься, потом обнимали друг друга. Появился Букреев. За ним кузнец и толпа матросов. Все кинулись целовать друг друга. Спасенные японцы тоже стали обнимать и целовать матросов. Но матросы перехватывали тревожные взгляды, которые они бросали на берег.

– Вода пошла в бухту, – сказал кузнец.

– А была как вулкан. Пыхнет – и сгоришь. Не знаю, зачем идти к ним просить о трактате. Бог их от нас отгородил. Так бы пусть и жили.

– Дайте ему, ребята, старую рубаху шерстяную, и он согреется.

– Может, и у нас трясло?

– Нет, у нас место надежней и земля плодородная. Сейчас снег идет и мороз и воздух здоровый.

– Вот видишь, они тоже люди добрые.

– Что же доброго, когда человек спастись не захотел. Ему кинули веревки, а он не взял. Это уж последнее дело.

– Земля коварная, и люди такие же.

– А славный был парнюга, – сказал Сизов. – Провел себе рукой по горлу, мол, не старайся, они мне все равно отрубят голову. И пропал!

– Надо будет, они и тебе так же скажут. Это им мало важности.

– Как же! У них шпицрутенов нет.

– На молитву становись!..

На палубе густыми рядами строились матросы. Под стук помп отец Василий в облачении стал читать молитвы.

«Да, это плывет наш киль, – думал Алексей Николаевич. – Неужели погибнет наше судно?!»

Алексей Николаевич потрясен до глубины души и забыть не может, как люди всей массой, не дожидаясь команд капитана и Путятина, кидались делать все возможное, повсюду натягивали леера, так что при любом положении судна можно было передвигаться в любом направлении, чтобы спасти корабль. Никто не выказал страха или слабости, из шестисот человек ни один не упал за борт, все старались помогать японцам, и многие при этом рисковали жизнью. Адмирал разговаривает с ними запросто и серьезно, как бы не делая разницы между нижними чинами и офицерами. Путятин сам переменился, в нем не было и тени английского воспитания.

Судно стояло на мели, и под пробитые борта матросы, споря с адмиралом и Лесовским, старались как удобней с помощью водолазов продернуть смоленые тросы и подвести стяженные пластыри из нескольких слоев парусины.

Василий думал, что японцам еще хуже, чем нам.

– У японцев землю смыло на полях. Как теперь сажать на камне? – сказал он, сменяясь у рычага помпы.

– Рис, он на воде растет, – ответил кто-то.

– Да под водой-то должна быть земля? Рис не морская водоросль, – сказал Сизов. – Морскую капусту и ту надсадишься, пока отдерешь.

– Женщина на военном судне приносит несчастье, – заметил Елкин.

– Куда уж больше! – отвечал Путятин. – А вы что, Елкин, хотите свезти ее на берег?

– Да… Я бы мог…

Путятин посмотрел на белокурого и румяного поручика, который совсем не производил впечатления зараженного предрассудками ретрограда. Взор адмирала стал опять таинственным и загадочным, который так нравился японцам, считавшим его настоящим северным ро-эбису.

– Вам придется делать промеры заново, глубины изменились, и дно теперь совершенно другое…

– Да, да… Видимо… Я так полагаю.

Адмирал с Посьетом, Гошкевичем и Пещуровым съехали на берег.

* * *

Всю ночь стучали помпы, откачивая воду. Под утро опять были толчки. Опять по трапам подымались босые, разбуженные свистками, угрюмые матросы.

Глава 15

КОГА КИНИДЗИРО

Путятин полагал, что надо прямо попросить Кавадзи и Тсутсуя показать текст американо-японского договора. Надо получить его вполне легально и как можно скорей.

Конечно, потомки могли упрекнуть адмирала, что, начиная русско-японские отношения и заключая договор двух государств, он наделал ошибок. Что верно, то верно. Евфимий Васильевич полагал, что Бог его простит. Да что потомки! Невельской не так молод, чтобы годиться в потомки, а он зло твердит об этом, хуже всякого японца.

«Я и сам это все знаю! – полагал Путятин. – Свои грехи дай Бог отмолить!»

Путятин убрал с Южного Сахалина крепость. Японцам предоставлена возможность приходить туда ловить рыбу и эксплуатировать айнов. Нет возражений против этого. А что же они? Японцы явно переменили политику, тянут и упираются. А ведь дали обещание в Нагасаки, что при следующей встрече заключат договор с Россией. В чем же дело?

«Ждать невозможно, идет война. Надо спешить, обсуждение статей договора идет, да все как-то плохо движется. Была бы у нас копия договора да показать бы им это, приводя точный его текст при всяком случае, и тут же выложить обязательство, данное мне в Нагасаки, то куда бы скорее все двинулось. Проще было бы действовать! В основе формально, конечно, но верно. А мы только грозимся и уверяем, что у нас есть копия договора, да мы, мол, не хотим сами к ней обращаться, ее с собой не берем!»

А в Нагасаки уж пришла эскадра Стирлинга из Гонконга. На основании американского договора они-то и заключат с Японией свой договор, введут свой флот в те же гавани, что открыты американцам, и превратят Японию в базу снабжения и стоянки английского флота. Они уже объявляют японцам, что ищут нас, чтобы уничтожить. На Амуре твердят, что они в конце концов вообще настроят японцев против русских и России.

Неужели Невельской прав, утверждая, что для справедливого договора нужны сила и сильные позиции, таково время, а на одном корабле никто посла всерьез не примет. В пору захвата чужих земель и грабежей во всем мире сильные державы не будут считаться иначе с нами и еще навяжут, мол, свою волю японцам. Помимо того, Сахалин – остров, прикрывающий вход в Амур и всю нашу страну! А чем мы можем действовать на Сахалине? Гуманным отношением к туземцам в противоположность свирепости европейцев и самих японцев, которые официально объявляют о своем праве эксплуатировать айнов до полного их уничтожения. «Чем же, – говорил он, – их позиция справедливей?»

У Путятина голова разламывалась. И как ни кидал, а выход скорый мог быть один – ссылка на данное в Нагасаки обязательство и на договор. Пользуясь тем, что война, они будут бесконечно тянуть. Видно, и гордость их уязвлена.

Посьет пытается тайком достать текст договора за вознаграждение у самих японцев через Шиллинга. Адмирал полагает, что окольные пути не для него. Проще и скорей действовать прямо. «Обходы и околичности – не мое дело!»

При последней встрече на «Диане», в канун землетрясения, Путятин заметил, как довольны послы угощениями, почестями, подарками и даренными им фотографиями их самих, которые за эти дни сделал Можайский, обходя храмы-гостиницы и снимая послов поодиночке. Адмирал выбрал время, обратился к Кавадзи и Тсутсую и попросил дать ему прочесть текст заключенного договора. Кавадзи не зря носил одежду, застегнутую, как у смертника. Вино, приемы, музыка и торжества не расслабляли его. Но и лгать он тоже не желал. Он сделал вид, что не обратил внимания на вопрос. Путятин через некоторое время повторил свою просьбу, снова обращаясь к нему и Тсутсую, но и Старик сделал вид, что ничего не понял, или не слышит, или не хочет отвечать.

Ученый Кога Кинидзиро был возмущен до глубины души. На другой день во Временном Управлении, когда началось обсуждение событий, он сказал:

– Русские хотят решить три дела: открытие портов, торговля и границы. Саэмон но джо хочет скрыть договор с американцами. Хочет скрыть в тайне договор и поставить пределы в отношениях с русскими. Если знать современное положение и быстроту обмена сведениями между западными странами, то можно понять, что это невозможно скрыть. И нет никакого смысла.

Кога вообще полагал, что протяжки и сопротивления бесполезны. Страну придется открывать. Это и мнение Хаяси. И его тоже. Все Управление Наук стоит за открытие страны, и только чиновники бакуфу упираются. Когда надо было выселить Исава из квартиры, то Каку[87] понял, что это надо сделать. А в большем масштабе он этого не понимает. Кога сам сказал, что ненавидит эбису всей душой. Но не стыдится сказать, что поэтому им надо уступать и открывать страну.

– Мы не имеем современных средств для сопротивления эбису, придется лучше сделать это самим, чем подчиниться насилию, как с Перри. Только поэтому заключили договор с ним так быстро. Россия сейчас пришла к нам без силы и разговаривает вежливо. Но разве мы не видели вчера, как они упражнялись с пушками? Разве не говорил нам Можайский, что у русского императора есть сто тысяч гвардейцев в Петербурге и все ростом выше, чем сам Можайский? Это, конечно, не главное. Но Россия, гордая своей силой, она будет оскорблена, и потом, после войны, это вызовет ссору с ней. А нам совершенно не нужны ссоры с Россией! Все знают, что еще рано говорить, что она победит, но уже поздно ждать, что победят англичане. Зачем же скрывать: будет еще хуже! Это очень близоруко – так на все смотреть.

Кавадзи слушал ученого с глубоким вниманием, вежливо кивая головой.

Ночью Кога спал плохо. Утром, выйдя во двор храма, ученый посмотрел на море. Изогнутое вдоль мыса и сужавшееся к горизонту, оно легло ровным розовым телом в форме свежезажаренной свиной ноги, которую давно хотелось бы попробовать. Но – единомышленник – здешний бугё, с которым Кога состоит в одной партии против Кавадзи, держал знатное посольство впроголодь.

Час Змеи, когда Кога вернулся под крышу. Горячий рис вкусно ударил в нос паром, едва сняли крышку. Кога взял палочку. Вдруг все затряслось от сильного толчка, затрещала балка над головой, и с крыши на террасу, как по желобу, скатилось несколько черепиц.

Кога и все его приближенные стремглав кинулись в сад, прыгая через окна и двери. Снова загудело под землей, как прокатился гром под ногами. Дома закачались, как корабли на волне. Жители города, неся на руках детей, молча поспешили вверх, на полянку под скалами возле храма, туда, где стоял побледневший Кога со своими приближенными. Он подумал, что еще никогда не приходилось показываться перед простым народом в таком затрапезном халатишке, в котором и ешь и сочиняешь стихи, иногда и пальцы вытрешь о него.

Кога, видя, что больше нет толчков, возвратился в храм. Самураи затаптывали угли из развалившейся печки.

Снова все задрожало еще сильней. Лопнула крыша храма и провисла, в пролом, как в воронку, прямо в комнату рухнул поток битой черепицы и осколков, дребезжа, как град по водосточной бамбуковой трубе, как скорлупа, разлетелась каменная стена храма, осела и повалилась, открывая вид на город. Камни падали вниз, в горный поток под укрепленный обрыв. Сверху прокатились огромные камни, отколовшиеся от скалы.

По городу стелился сплошной дым, сквозь него пробивались языки пламени. Доски и солома валились там на очаги, и вся эта осенняя сушь вспыхивала как порох.

В храм вбежал мальчик, поклонился и громко сказал:

– Идет цунами!

Люди по улицам бежали молча, сплошным потоком.

– Что случилось? Цунами? Идет цунами? – спрашивал Кога у какого-то старика, несшего на руках двух девочек.

Тот пробежал, не отвечая. Никто не отвечал. Внезапный ветер разгонял пламя пожаров, от города понесся дым, слышался треск сухого дерева. Каменные фонари развалились и лежали у храма, каменный мостик через пруд в саду лопнул и разломился надвое.

– Такого сильного землетрясения еще никогда не было, – дрожа, сказал священник, хозяин храма.

Кога попросил его сходить на берег посмотреть, действительно ли идет цунами.

– Вода на море, мне кажется, совершенно спокойна.

– Это толчки высокие, вертикальные, – отвечал хозяин храма, не двигаясь с места.

Наиболее удалые молодцы всматривались вниз в воду, стоя прямо на обложенном камнем берегу или на бортах своих лодок. Кога знал, что они смотрят, не пришла ли рыба нумазу; если идет цунами, то рыба нумазу сразу появляется у берегов, шумит и прыгает. Лодки на поверхности бухты спешили к выходу в океан.

– Никакого цунами нет, люди боятся пожара, – сказал один из самураев.

«Однако никакого признака цунами нет!» – подумал Кога.

Вдруг он увидел, как на соседний холм из храма выпрыгнул Кавадзи. Он очень сильный, привыкший к упражнениям с мечом. Один из его самураев зацепился за террасу и упал, но сразу поднялся, и все они быстро пошли в гору. Накамура Тамея со слугами вытаскивал из храма какие-то вещи. Кавадзи, как горный тигр, стал быстро прыгать со скалы на скалу. Лодки на поверхности бухты заплясали. В город ворвалась волна.

Кога подхватил халат, скинул туфли и босиком что было силы пустился прочь от города. Он бежал так быстро, как давно уже не бегал. Вся толпа его подчиненных мчалась за ним. У подножия горы Дайандзисан служащие подхватили его с боков и сзади и понесли. Он уже был между скал. Колючие кустарники изорвали в кровь его руки и лодыжки.

Кога, держась за сук сосны, с высокой скалы посмотрел вниз. По городу стлался черный дым. Как мертвые в огне, вставали и сами собой выдувались уложенные паруса от лодок и судов, занесенных почему-то на улицы. Мимо, почти по обрыву, читая молитвы, шли с коробками женщины и дети. Город стало засевать голубой пылью, как дождем. С горы Дайандзисан все было видно, как в театре. Сверху по горе прокатывались, громыхая, камни, и люди разбегались, видя их.

Вдруг среди города Кога увидел столб морской воды с пенистыми гребнями друг над другом, как пятиступенчатая башня Годзюно Ро в храме в Киото. Он видел, как на крыши домов бросило большое судно, по меньшей мере в тысячу коку водоизмещением, и сразу голова волны, как щитом, закрыла его.

«Моя душа не вернется больше в тело», – с ужасом подумал Кога. Он задыхался, но надо было залезать еще повыше. Вскарабкавшись на следующий уступ, он увидел на просторной поляне среди сосен своего единомышленника Исава с чиновниками. Исава-чин был бледен.

– Я убежал в домашней одежде, – стал оправдываться Кога.

На ладонях у Исава кровь. У Кога тоже в крови и руки и ноги. Исава внесли на руках его подчиненные. Они назначены сюда, в новый императорский город, из Эдо и по горам плохо лазают. Они жили в храме вместе с Исава и теперь вместе спасались.

Кога сел на землю, прислонясь спиной к сосне.

– Смотрите, смотрите! – раздались крики.

Внизу, среди бухты, черный корабль эбису крутился вокруг себя, как раненый дракон. Кога уперся пятками и вскочил, забывая усталость. Сжав зубы и кулаки, он побежал к обрыву.

– Гибели им. Гибели! – исступленно кричал князь Исава.

– Как можно губить потомков богов и щадить эбису, – подхватил Кога. Он стал молить богов, чтобы раненый дракон сдох, чтобы разверзлось море и поглотило всех шестьсот эбису. Тогда прекратились бы все эти страдания и унижения…

С чужого корабля люди кидались в воду, но потом по веревкам, оказывается, вылезали обратно. Кажется, вытаскивали кого-то.

– Грабители! – прошептал Кога.

В середине порта, где масса лодок, где река, взятая в камень, впадает в бухту, мачты стали ударяться о мачты, потом поднялся столб сплошной пены, как кипящая вода в трехногой посуде тэй.

– Как горячие источники с паром в аду! – сказал Кога.

Трехногая посуда, казалось, выплеснула всю эту кипящую пену прямо в город. Черный дым покрыл все небо. Горы зашевелились. Все закрутилось, как на празднике. Люди страшно кричали.

– Мое сердце разрывается! Невозможно слушать! – закричал и Кога.

Внизу опять несет крыши. На них черные точки. Это видны люди. Они спасались от воды. Крыши сталкиваются с крышами, и люди исчезают. Вон эбису кинулись с корабля на крышу. Дом на косогоре рассыпался, брусья и доски закружились. Волна дошла к храмам. Надо подыматься еще выше.

Корабль эбису вдруг стал ложиться на бок. Эбису теперь лезли через дыры и окна, лежали и держались прямо на полегшем борту и на сетках, но не падали. Теперь у них перебиты все бутылки с ликерами и залиты все их редкости! Скорей тряхнуть бы этот корабль, чтобы эбису посыпались с него в море или лучше прямо в трещины земли, в огонь. Кога скрипит зубами: «Почему небеса не уничтожают эбису…» А надо уходить еще выше. Исава и Кога двинулись дальше. В лесу было сыро и холодно, и всюду приходилось продираться через колючки.

Навстречу спешил самурай в высоких сапогах, как у лесного охотника. Он прибыл с письмом от Кавадзи. Оба высших чиновника находятся на соседней, более высокой горе, все видят и приглашают к себе Кога и Исава. Они там в более надежном положении.