Минута до полуночи Болдаччи Дэвид
– А в социальных сетях, «Фейсбуке», «Твиттере», «Инстаграме» или еще где-то?
– Да, она ими пользовалась. Но не в последние шесть месяцев. Мы обе отказались от «Фейсбука». У нее есть «Инстаграм», только она уже давно не публиковала там ничего нового.
– Она это как-то объясняла?
– Нет, и я никогда не спрашивала. Некоторым людям просто надоедает постоянно этим заниматься. К тому же у нас не было огромного количества подписчиков, и мы не могли зарабатывать, публикуя там свои фотографии или что-то рекламируя. Нам далеко до семейства Кардашьян или чего-то похожего.
– А у вас есть теория относительно того, что могло случиться с Ханной?
Глаза Клеммонс наполнились слезами.
– Нет, но я бы хотела знать, – ответила она. – Ханна была очень милой, и я не понимаю, почему кто-то захотел причинить ей вред.
– Ну, возможно, даже к лучшему, что вы не понимаете людей, способных делать такие вещи, – твердо сказала Пайн. – Потому что это очень темное место.
Слова Пайн заставили Блюм бросить на нее быстрый взгляд.
– Ну да… наверное, – пробормотала Клеммонс, вытирая глаза.
– Значит, если не считать того, что Ханна больше не хотела сниматься в фильмах для взрослых, когда вы с ней ужинали в последний раз, вы не заметили ничего необычного? – спросила Пайн. – Она была напряженной, рассеянной? Может быть, напуганной?
– Пожалуй, нет. Мы поужинали, и все. Я удивилась, что она собиралась отказаться от такой выгодной работы, но вполне ее понимала. Я сама планирую заниматься этим еще пару лет, а потом пойду в медицинское училище. У медиков всегда есть работа.
– Разумное решение, – сказала Блюм. – Так ваша жизнь будет иметь больше смысла.
– Надеюсь, вы меня не осуждаете, – нахмурившись, проговорила Клеммонс.
– Я бы могла солгать и сказать вам «нет», но все постоянно судят решения других людей, – сказала Блюм. – А моя мать вообще была королевой по этой части.
– Вы говорите как моя мать, – вздохнула Клеммонс.
– Я бы вполне могла быть вашей матерью. Уверена, что она хочет, чтобы вы были счастливы и вам не грозила опасность. Я уже не говорю о том, что карьера медсестры безопаснее жизни актрисы, снимающейся в фильмах для взрослых, – достаточно посмотреть на статистику.
– Но там платят очень хорошие деньги.
– Конечно, Бет. В этом все дело. Но разве вы не хотели бы помочь ребенку выздороветь, вместо того чтобы помогать кончить взрослому актеру?
– Вы очень прямой человек.
– Я прожила достаточно долго, чтобы понимать, когда требуется вежливость, а в каких случаях прямота дает необходимый результат. И я желаю вам всяческой удачи.
Пайн и Блюм встали, и Пайн протянула Клеммонс визитку.
– Если вам придет в голову еще что-то, пожалуйста, дайте мне знать, – сказала Пайн.
Клеммонс посмотрела на визитку.
– А вы сообщите мне, если сумеете найти того, кто это сделал? – спросила она.
– Мы сообщим, – обещала Пайн.
Она наклонилась, чтобы завязать шнурки, бросила загадочный взгляд на Блюм, и они ушли.
* * *
В вестибюле они встретились с Уоллисом, который выглядел взволнованным.
– У них действительно есть камеры наблюдения, – сказал он. – Я сказал, что мы хотим посмотреть записи за интересующий нас период времени. Здесь имеется небольшая комнатка, где мы можем на них взглянуть. Я спросил консьержа, приходил ли к Ребане какой-нибудь мужчина, но он сказал, что у нее не бывало гостей. Его слова подтвердил дежурный охранник. Я поручил им задать тот же вопрос своим коллегам. Ну, и нам нужно поговорить с соседями.
Они направились в комнатушку, расположенную в конце вестибюля, где за пультом управления сидел охранник в форме. Уоллис дал ему временные параметры, и тот загрузил записи.
Они стояли у него за спиной и смотрели на оживший монитор.
Через час Пайн первая заметила нужное место на записи.
– Вот, Ребане выходит из двери, остановите запись, пожалуйста, – попросила она.
Охранник нажал на клавишу, и изображение на экране застыло.
Уоллис посмотрел на время, отображенное на мониторе.
– Вероятно, это было в тот раз, когда ее соседка провела ночь у своего парня, – сказал он.
– Теперь давайте посмотрим, что произошло потом, – предложила Пайн.
Охранник снова нажал на клавишу, и все молча наблюдали, как Ханна Ребане выходит из здания, вскоре она исчезла из поля видимости камеры. По пути она никого не встретила.
– Она одета так, словно направляется на свидание, – заметила Блюм, которая, не отрываясь, следила за Ханной. – Дизайнерское платье, сумочка и дорогие туфли.
Уоллис удивленно на нее посмотрел.
– И вы сделали такой вывод, посмотрев на запись? Впечатляет.
Блюм повернулась к нему.
– Просто нужно знать, на что обращать внимание, детектив, – заметила она. – К тому же в ее шкафу висят только такие платья.
Они долго просматривали записи.
Однако Ханна Ребане так и не вернулась домой.
Глава 23
Было уже довольно поздно, когда они, погрузившись в собственные мысли, молча ехали обратно в Андерсонвилль. Пайн смотрела в окно на пейзаж, который видела много лет назад, в детстве. Это была красивая местность: открытые поля перемежались большими сосновыми и дубовыми рощами. И все же здесь царило уединение, из чего следовало, что ничто не могло помешать криминальной активности.
И в ту ночь в Андерсонвилле ничто не помешало преступнику.
Уоллис высадил их у «Коттеджа» и обещал выяснить, нет ли других камер наблюдения рядом с многоквартирным домом, где жила Ханна Ребане, которые могли заснять что-то, имевшее к ней отношение.
– Кроме того, что нужно опросить соседей, – сказала ему Пайн, – вам также следует отправить в квартиру команду экспертов, чтобы они проверили отпечатки пальцев и другие следы. – К Ханне мог кто-то приходить в те дни, когда Клеммонс отсутствовала. И если отпечатки есть в системе, вы его сразу найдете. Ну и еще проверьте ее сотовый телефон и кредитные карточки – возможно, удастся отследить места, где она за что-то расплачивалась.
– Да, вы совершенно правы, – сказал Уоллис.
После того как он уехал, женщины вошли в пустой зал для завтраков и сели за столик напротив друг друга.
– Ну? – спросила Блюм.
– Ты поверила Клеммонс? – спросила Пайн.
– Конечно, нет. Я никогда не верю тому, что мне говорят, пока не получаю подтверждение. Правило ФБР. Однако ты, наверное, имела в виду нечто вполне определенное?
– Она солгала относительно наркотиков.
– И ты ее в этом уличила.
– Нет, я имела в виду, что она сама принимает наркотики.
– Я не совсем поняла.
– Она делает себе инъекции между пальцами ног. Я заметила следы, когда наклонилась, чтобы завязать шнурки.
– Должно быть, ты заподозрила, что она наркоманка, если решила проверить.
– Ее напряженность сегодня была естественной, но мне показалось, что она избыточна и усилена химией.
– Но ее зрачки не были расширены, я посмотрела.
– Да, они были крошечными. Из чего следует, что она сидит на опиатах, вроде оксикодона, либо на морфине или героине.
– Тогда удивительно, что она могла нормально с нами разговаривать.
– Полагаю, у нее уже выработалось привыкание. Может быть, она что-то приняла непосредственно перед нашим приходом.
– Как печально.
– Кроме того, я нашла флакон с налоксоном [25] под подушкой Ребане, – добавила Пайн.
– И ничего не сказала детективу Уоллису. Почему?
– Интуиция. Мы находимся на чужой территории, Кэрол. Я бы не хотела раскрывать все карты. Уоллису уже известно, что Ребане снова начала принимать наркотики, ему нет нужды знать про налоксон, чтобы в этом убедиться.
– Ну, и что будем делать теперь?
– Нам придется подождать, пока Уоллис раздобудет новые улики. Будем надеяться, что кто-то из соседей Ханны видел таинственного незнакомца.
– Ты не сомневаешься в том, что он существует? Клеммонс даже не уверена, что у Ребане кто-то был.
– При прочих равных, изменения в ее поведении, желание перестать сниматься в фильмах для взрослых, замкнутость и рассеянность, все указывает на то, что Ханна Ребане попала под чье-то влияние. И сама Клеммонс считает, что Ханна была к этому склонна. Хищники ищут именно таких людей.
– Но…
– Но из этого еще не следует, что он убил Ханну Ребане.
– Интересно, почему убийца выбрал Андерсонвилль, чтобы оставить здесь тело?
– Возможно, это как-то связано с самим городом. Убийцы любят знакомое окружение. Им необходимы свободные доступ и пути отхода – они планируют их заранее. Они все равно получают удовольствие, к которому так стремятся, но таким способом минимизируют риск быть пойманными.
– Значит, ты считаешь, что он совершит новое убийство?
– Да, боюсь, это только начало, – ответила Пайн и замолчала, а ее лицо застыло.
– Что?
– Возможно, ты права. Не исключено, что мое появление в городе стало катализатором для убийств.
– Да, я говорила о такой возможности. Но из этого вовсе не следует, что здесь есть твоя вина.
– Я знаю, Кэрол, но в конечном счете это не имеет значения. Люди будут умирать.
– Ну, в таком случае он совершил ошибку.
– О чем ты?
– Он совершил убийство, когда ты в городе. Могу спорить, что ты его отыщешь.
– Я ценю твою уверенность.
– И она не возникла на пустом месте. Ты ее заслужила.
Блюм отправилась в свой номер, чтобы лечь спать, а Пайн осталась в зале для завтраков.
– Вы кажетесь мне задумчивой.
Пайн обернулась и увидела в дверном проеме Лорен Грэм.
Она была в светло-голубых брюках, кремовом свитере, лента в коротких рыжих волосах гармонировала с цветом брюк, а туфли – со свитером.
Пайн подумала, что Лорен, должно быть, решает, что надеть, пользуясь диаграммами совместимости цветов.
– Просто прохлаждаюсь, – ответила она.
Грэм подошла и села на стул, который только что занимала Блюм.
– А я думала, что вы никогда не «прохлаждаетесь», – призналась Грэм.
– Я ужинала с Джеком Лайнберри, – сказала Пайн.
– Где?
– В Америкусе. В ресторане, который находится напротив отеля «Виндзор».
– Он никогда не приглашал меня на ужин.
– Он сказал, что это было спонтанное решение.
– Совсем не похоже на Джека.
– Я тоже ему не поверила, – призналась Пайн, что заставило Грэм взглянуть на нее более внимательно. – На самом деле его интересовало, что стало с моей матерью.
– Ну, тут нет ничего удивительного. Они дружили.
– Тридцать лет назад. И с тех пор не виделись.
– Я тоже не видела вашу мать все это время, и мне интересно, что с ней стало.
Когда Пайн ничего не ответила, Грэм спросила:
– Значит, у нее все в порядке?
– Я отвечу вам так же, как Лайнберри – у нее были собственные проблемы, и ей пришлось нелегко.
– Мне очень жаль.
– Как ваш роман?
– Медленно. Это сложнее, чем все думают.
– Мне никогда не казалось, что написать книгу легко.
– Вам удалось продвинуться в расследовании убийства той женщины?
– Мы пока отрабатываем разные версии.
Они немного помолчали.
Затем Грэм пошевелилась и бросила на Пайн нервный взгляд.
– Я понимаю, что это может показаться вам странным, но не могли бы вы рассказать мне про какое-нибудь из ваших расследований? – попросила Грэм. – Ну, для моего романа.
– Я не могу говорить о конкретных расследованиях, – ответила Пайн.
– Да, конечно, я понимаю. Меня интересуют некоторые общие принципы.
– Мне нужно подумать.
Грэм выглядела расстроенной, но промолчала.
Пайн встала.
– У меня выдался длинный и непростой день, – сказала она. – Пожалуй, мне пора спать.
– А о чем еще вы говорили с Джеком? – небрежно спросила Грэм, но Пайн заметила, что она по-прежнему напряжена.
– Я все вам рассказала.
– В самом деле?
– Да. А теперь прошу меня извинить. – И Пайн ушла.
Глава 24
Ночь выдалась беспокойной, Пайн в темноте преследовали разные образы Дэниела Джеймса Тора и Клиффорда Роджерса, и она проснулась в шесть утра.
В «Коттедже» не имелось спортивного зала, но у Пайн был записан комплекс упражнений в телефоне, а из специального оборудования требовались только ее собственное тело, желание и много пота. Она занималась у себя в номере сорок пять минут, а когда потом сидела на полу и тяжело дышала, не могла не признать, что выброс эндорфинов в кровь способствует хорошему началу дня.
Она приняла душ, оделась и вышла навстречу пробуждавшемуся дню. На тротуарах не было ни одного пешехода, проезжая часть также оставалась пустой.
Пайн села в арендованный внедорожник и направилась по магистрали № 49 к Национальному историческому мемориалу Андерсонвилля.
Комплекс состоял из тюрьмы, нескольких впечатляющих скульптур, огромного кладбища, на котором были похоронены солдаты Союза, а также Национального музея узников войны.
Мемориал начинал работать в восемь часов, поэтому Пайн припарковалась и пошла вдоль его периметра. Музея узников войны здесь не было, когда ее семья жила возле Андерсонвилля, и она знала, что он открылся в конце девяностых годов.
Пайн вошла на территорию комплекса, как только он открылся, и ее приветствовал рейнджер Службы национальных парков, а так как других посетителей в столь раннее время не было, он предложил ей все показать. Рейнджера звали Барри Лэм, около сорока, шесть футов ростом [26], мускулистый, с чисто выбритым лицом и большими зелеными глазами. Ему шла форма рейнджеров.
– ФБР? – спросил он, заметив значок у нее на поясе.
Пайн кивнула.
– Я приписана к Большому Каньону. А здесь проездом.
– Большой Каньон, – с завистью сказал Лэм. – Я бы с удовольствием там поработал.
– Популярное место для парковых рейнджеров. Но вы можете попробовать. Он совершенно уникален. Как давно вы здесь работаете?
– Шесть лет. Тут довольно интересно. Но проходит некоторое время, и тебе уже известен каждый дюйм. Комплекс не так уж и велик. Ну и тема немного депрессивная. Ведь солдаты Союза погибли напрасно.
– Но они помогли покончить с рабством. Это важно.
– Тут вы совершенно правы. Просто чертовски обидно, что для этого пришлось воевать.
Он показал ей место, где находилась старая тюрьма, которую представляла копия тюремного частокола, и участок возле деревянной стены, он назвал его «Линия смерти».
– Если ты переходил эту линию, часовые стреляли на поражение, – сказал Лэм. – Я полагаю, некоторые пленные специально так поступали, чтобы покончить со своими страданиями. Многие здесь умирали от голода и болезней.
– Да, я могу представить, что некоторые люди, оказавшись в столь тяжелом положении, могли так поступать, – сказала Пайн.
– До шестьдесят четвертого года конфедераты просто водили пленных за собой, – начал рассказывать Лэм. – Но когда это стало невозможно, решили построить тюрьму, рассчитанную на десять тысяч человек. Проблема состояла в том, что уже через год после того, как его открыли, пленных здесь собралось в четыре раза больше.
Пайн посмотрела на полотнища ткани, натянутые на деревянных шестах посреди частокола.
– И где они жили?
– Никто не стал строить укрытий, тюремных камер или зданий. Дюжина пленных спали под парой одеял, натянутых на палках, вроде тех, что вы сейчас видите. Когда кто-то умирал, остальные дрались из-за его одежды и обуви. Когда в шестьдесят пятом всех освободили, уцелевшие выглядели как узники немецких концентрационных лагерей. Позднее Генри Вирца, коменданта лагеря, казнили за военные преступления.
– Да, я об этом знала. В городе стоит его большая статуя. А из лагеря случались побеги?
– Некоторым удавалось сбежать при перевозке или когда их отправляли на работы. Другие строили туннели и по ним убегали. Здесь еще остались некоторые из них. Вроде этого – вы можете на него взглянуть.
Он отвел ее немного в сторону от границы копии тюремной территории. Вокруг были расставлены предупреждающие знаки, а в землю вкопана стальная сетка.
– Туннель начинается здесь, – сказал Лэм, – когда-то тут находилась середина тюрьмы, он уходит на запад, глубоко под стенами, в густой лес. Некоторым удалось добраться до армии Союза.
– Им повезло.
– Давайте я покажу вам ту, кого я называю «матерью» всех пленных.
Он подвел Пайн к большой мраморной статуе, надпись на ней гласила, что штат Мичиган воздвиг мемориал в память мичиганских солдат и матросов, содержавшихся здесь в плену. Взгляд Пайн привлекла женщина в схваченном обручем головном покрывале и длинных развевающихся одеяниях, положившая левую руку на его вершину и опустившая глаза, предаваясь скорби. Очевидно, это и была та «мать», которую имел в виду Лэм.
– Очень трогательно, – тихо сказала Пайн.
– Нет ничего равного материнской любви, – ответил Лэм.
– Или материнской скорби.
Они зашагали к кладбищу, затем Лэм остановился и указал на ряд могил.
– Шесть лидеров Налетчиков. Вы о них знали?
Пайн покачала головой.
– Это была группа пленных, которые терроризировали остальных заключенных.
– И охранники не вмешивались?
– Охранников не хватало, чтобы по-настоящему контролировать пленных. Это место было подобно трущобам в странах «третьего мира». Вот почему пленники жили сами по себе.
– И что произошло дальше?
– Другая группа, которая называла себя Блюстителями, восстала и расправилась с Налетчиками. Тогда вмешался Генри Вирц и устроил серию судов, где в качестве судей и присяжных выступали сами пленные. Большинство получило легкие приговоры, во всяком случае, по стандартам того времени. Колодки, тиски для пальцев, прогон сквозь строй, где все по очереди бьют несчастного палками. Но шестерых главных лидеров – их называли «вождями» – которые возглавляли собственные небольшие банды, приговорили к смерти и казнили. Их похоронили здесь, в стороне от могил других заключенных.
Пайн посмотрела на просевшие земляные насыпи.
– Цивилизованные люди могут легко превратиться в животных, – заметила она.
– Полагаю, в вашей работе вы часто встречаетесь с такими проявлениями человеческой сущности.
– Гораздо чаще, чем мне бы хотелось.
Она рассталась с рейнджером и направилась в музей, большое здание с библиотекой и кинозалом, в котором рассказывали историю американских военнопленных от Войны за Независимость до настоящего времени. В музее были представлены документы, посвященные захвату в плен, условиям жизни пленных, отношениям между ними и охраной и освобождению некоторых из лагерей военнопленных. Когда Пайн через некоторое время вышла из музея, она была взволнована отвагой узников и расстроена отношением «цивилизованного» мира к тому, что происходило на самом деле.
Пайн почувствовала, что стало теплее и влажнее – солнце занимало свое место на небе. Она невольно бросила взгляд налево, на ряды могил, и подумала, что печаль этого мрачного места трудно переоценить. Весьма вероятно, что Мерси тоже лежит где-то в могиле. Но не на обычном кладбище, а в какой-нибудь ложбине в пустоши, и ее тело осквернили дикие звери.
Она прикоснулась к «Глоку» и пожалела, что не может застрелить похитителя сестры прямо здесь и сейчас. Но она знала, что этого не будет. У нее был другой путь.
Пайн села во внедорожник и поехала обратно в город.
«Интересно, – подумала она, – сколько еще нам придется ждать, прежде чем убийца Ханны Ребане нанесет следующий удар?»
Как выяснилось, ждать пришлось совсем недолго.
Глава 25
Пайн привыкла отвечать на телефонные звонки в самые неожиданные часы, что неизбежно, если ты агент ФБР.
Когда она услышала голос Макса Уоллиса и увидела, что часы показывают две минуты шестого утра, она сразу села на постели и опустила ноги на пол.
– Где? – спросила она.
Он не напрасно много лет прослужил полицейским, потому что не стал спрашивать, как она узнала.
– Кладбище, – ответил Уоллис. – На противоположной стороне дороги от вас.
Пайн разинула от удивления рот.
– Национальный исторический мемориал? – спросила она, – я побывала там вчера утром.
– Встретимся у ворот, – сказал Уоллис и повесил трубку.
Пайн потребовалось пять минут, чтобы одеться. Она не стала будить Блюм, решив, что сейчас это не имеет никакого смысла, а в курс дела она введет ее позднее. Она уже начала жалеть, что взяла Блюм с собой. С другой стороны, она не могла предвидеть, что в Андерсонвилле появится потенциальный серийный убийца.
Через минуту она вышла из «Коттеджа» и завела двигатель внедорожника, а еще через пару минут добралась до кладбища. Вокруг еще царила полная темнота, не было даже намека на рассвет, только чернильный мрак.
Убийство, темнота, кладбище. Какое сочетание.
У кладбища стояли две полицейские машины округа, а также «Краун Виктория» Уоллиса.
Детектив в длинном потертом плаще бежевого цвета и с чашкой кофе в руке ждал Пайн около ворот. Он выглядел на десять лет старше, чем во время их первой встречи.
Пайн подошла к нему, увидела вдалеке свет, и они зашагали в его сторону.
– На этот раз мужчина, – сказал Уоллис. – Черный парень лет тридцати.
– Причина смерти?
– Предварительно: единственное огнестрельное ранение в грудь, – ответил Уоллис.
– Что-то необычное?
– Вы сами увидите.
Читать бесплатно другие книги:
