Алая аура протопарторга. Абсолютно правдивые истории о кудесниках, магах и нечисти самой разнообразной Лукин Евгений
– Да нет уж, – сказали ему. – Давайте уладим сперва. А то они нам сейчас колонны тараном подшибут…
Вскоре ввели делегатов: Клару Карловну, Славика и иеродиакона Илиодора. Увидев супруга целым, невредимым и, кажется, даже не лишённым должности, Клара Карловна тихо ахнула и как бы споткнулась стоя. Славик с Аскольдом её подхватили.
– Адекватно, Клара Карловна, адекватно… – одобрительно и насмешливо пророкотал Пётр Маркелович. – Урл! Аскольд! Помогите даме сесть…
Клару Карловну усадили.
– Славик! Поди успокой свою банду.
– А что сказать?
– Н-ну… скажи… – Замминистра поколебался, поразмыслил. – А, ладно! Савелий Павлович, на сегодня вы свободны. Попробуем справиться без вас. Подите явите себя народу… и вообще… А вы, святый отче, будьте добры, останьтесь…
Иеродиакон Илиодор, направившийся было к дверям вослед за Славиком и счастливыми супругами, крякнул, послушливо наклонил голову, присел. Дождавшись тишины и порядка, Пётр Маркелович звучно опустил ладони на край стола.
– Итак, – бодро начал он. – В каком-то смысле игра, проводимая сейчас на полигоне Нуменор-три и отчасти в городе, уникальна.
– Да уж… – тихонько присовокупил кто-то.
– Уникальность её заключается прежде всего в повышенном количестве уровней, – невозмутимо продолжал Пётр Маркелович. – Первый уровень – обычная полевая игра по мотивам «Властелина Колец». Ну, об этом здесь было уже сказано достаточно и в целом справедливо, так что повторять предыдущего оратора мне, полагаю, не стоит… Второй уровень. Так сказать, подкладка, она же подоплёка…
До подоплёки не дошло, поскольку толпа за окнами оглушительно взревела. Сидящие дёрнулись вновь, но тут же сообразили, что рёв скорее ликующий, нежели яростный. Надо полагать, там, на крыльце под колоннами, Савелий Павлович явил себя народу.
Наконец клики и бряцание холодным оружием стали потише, и замминистра смог вернуться к прерванной речи:
– А подоплёка такая… В девяносто первый пехотный полк поступает нешифрованная телеграмма от командующего бригадой Риттера фон Герберта…
Сидящие, даже те, что тревожно прислушивались к шуму за окнами, слегка тряхнули головой и пристально взглянули на Петра Маркеловича. Тот был непоколебимо спокоен и уверен в себе.
– Этой депешей генерал отменяет марш на Сокаль и взамен приказывает провести ролевую игру на полигоне Нуменор-три. О том, что командующий сошёл с ума, ещё никому не известно. И будейовицкий полк выполняет приказ. Вот, стало быть, это и есть второй уровень…
– Вы… шутите, что ли? – вырвалось у гроссмейстера.
– Отнюдь нет, Расуль Вахитович, отнюдь нет. А вы думали, современная ролевая игра – это так просто? Выехали на природу, построились в ряды, помахали мечами? Тогда б мы с вами, Расуль Вахитович, и горя не знали… – Исключил гроссмейстера из поля зрения и окинул взглядом стол в целом. – Задача, как видите, исключительной сложности: «Властелин Колец» Толкина, пропущенный через «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека… Но! – Пётр Маркелович предостерегающе поднял указательный палец, и все уставились на воздетый перст, будто загипнотизированные. – Кое-что, конечно, в связи с техническими трудностями пришлось упростить. Например, мы заранее условились считать цивил обмундированием пехотинца, а современный сленг солдатским жаргоном…
– Чем подтвердите? – перебил Николай Иванович.
– Аскольд, – позвал Пётр Маркелович. – Приписная квента при вас?
– Всегда при мне…
– Огласите, будьте любезны, кто вы… по первому уровню…
– Фельдкурат Отто Кац… – добродушно пробасил тот.
– А по второму? Кого вас попросил изобразить поручик Лукаш, которому вы опять проигрались в карты?
– Мандоса. Владыку царства мёртвых…
– Спасибо, достаточно… Если у кого остались сомнения – пусть ознакомится с заявкой… Вообще должен сказать, что ожидал от комиссии большей скрупулёзности. Впрочем, это уже не моё дело. Вернёмся к нашим баранам. Есть ещё и третий уровень…
Однако вернуться к баранам удалось далеко не сразу – похожий на пингвина Расуль Вахитович закусил удила.
– Ах, большей скурпулёзности вам? – взъерепенился он. – Вы что нам тут, понимаешь, голову морочите? Какая телеграмма от Герберта фон… В тысяча девятьсот четырнадцатом году Толкин ещё не публиковался! Даже если генерал сошёл с ума, как он мог отдать такой приказ?
– Анахронизм налицо, – с одобрительным видом подтвердил Пётр Маркелович. – Но мы же играем не историческую реконструкцию, а моделируем образ и дух той или иной социальной реальности, не так ли? Кроме того, известно, что военные эпизоды «Сильмариллиона» Толкин писал под прямым влиянием своих впечатлений от Первой мировой. Вспомните: в раннем варианте «Падения Гондолина» орки вообще ездят на танках… То есть игра по Швейку парадоксальным образом возвращает нас к истокам творчества Профессора в одном из его аспектов…
Иван Николаевич обменялся с Николаем Ивановичем скорбно-ироническим взглядом: дескать, что я говорил! Опять выкрутится. Ещё и министру стукнет – в порядке отыгрыша.
– Стало быть, третий уровень… – невозмутимо продолжал Пётр Маркелович. – Третьим уровнем является так называемая «Игра в классики» – игра второго рода, вот уже который год проводимая отсутствующим здесь по уважительным причинам Савелием Павловичем. Подробно опять-таки останавливаться на этом не буду, поскольку доклад о ней был заслушан здесь не далее как в позапрошлом месяце… Вам что-то неясно, святый отче?
– Кое-что неясно… – признался могучий Аскольд. – Я-то на докладе не присутствовал…
– Хорошо, – кивнул замминистра. – Если вкратце, то суть дела такова…
И принялся в общих чертах излагать примерно то, о чём не далее как сегодня утром на краю сухой канавы под старой ивой поведал Славику Савелий Павлович: тайное изучение Блока и Некрасова, тщательно законспирированные подпольные группы читателей, разветвлённая агентурная сеть…
– Да, но… – внезапно убоявшись, вопросил иеродиакон. – Игра ли это?..
– Игра, – подтвердил Пётр Маркелович. – До определённого уровня это игра… Так вот с некоторых пор к ней удалось подключить значительное количество цивилов пенсионного возраста, ранее считавшихся непригодными для участия. Как выяснилось, исполнители они прекрасные. На нас обрушился настоящий поток заявлений на тайные организации и секты переплётчиков, бумажников, книголюбов. С нашей стороны логично было прибегнуть к мастерскому произволу и, согласовав это дело с контрразведкой, ввести особый следственный орган «Око Саурона», занимающийся исключительно подпольем. Именно с целью ареста главаря (отсутствующего здесь Савелия Павловича) и была затеяна полигонка по Толкину – Гашеку. Особое внимание прошу обратить на блестящий отыгрыш Святослава Савельева, совершенно самостоятельно организовавшего акцию протеста, чему вы только что были свидетелями…
Его слушали в странном оцепенении.
– А четвёртый?.. – внезапно спросил Николай Иванович.
– Что четвёртый?
– Вы перечислили три уровня. А где три, там и четвёртый…
– Разумеется.
– И что это за уровень?
– Четвёртый уровень – это наше с вами нынешнее заседание…
– Та-ак… А сколько уровней всего?
– Откуда ж мне знать! – искренне удивился Пётр Маркелович. – Я ж не Господь Бог, я всего лишь замминистра…
* * *
Перерыв объявили при первой возможности. Курящие вышли на крыльцо под не тронутые тараном колонны, некурящие остались в помещении. Площадь перед министерским Дворцом к тому времени успела опустеть: колонна грузовиков вновь убыла в Нуменор. Один лишь озадаченный дворник стоял и оглядывал мостовую, не понимая, как такая орава ухитрилась не оставить после себя ни бумажки, ни тряпочки. Старое правило: провёл игру – приведи всё в прежний вид. Не цивилы, чай, не гоблины.
– Слушай, Пётр… – озабоченно молвил Иван Николаевич, поднося зажигалку. – А если честно! Как тебе вообще в голову пришла эта штука со Швейком?..
Тот прикурил, затянулся, пустил колечко дыма.
– Да, в общем, всё естественно… – нехотя ответил он. – Помнишь, у Сент-Экзюпери король приказывал солнцу взойти в момент восхода? Ни мгновением позже, ни мгновением раньше. И случая не было, чтобы солнце его ослушалось! Вот и я тоже… Я ж чувствовал, что эту игру мне нарочно подсовывают – на провал. Сам видишь, какой теперь контингент! Да ещё и всех отставников армейских всучили. И отказаться нельзя, и провалить нельзя. Напрашивался Швейк, напрашивался…
Иван Николаевич хмыкнул и в недоумении раскинул руки.
– Ну ладно, – сказал он. – Урл, Аскольд – с ними понятно… Но полторы тысячи цивилов! Ты что же, хочешь сказать, будто в каждой приписной квенте…
– Разумеется! Тоже мне проблема – впечатать одну пометку на всех: рядовой девяносто первого полка…
– Ты полагаешь, хоть кто-нибудь из них это прочёл?
Пётр Маркелович усмехнулся:
– Полагаю, нет. Но ведь и в девяносто первом полку поступили бы точно так же…
Из стеклянных дверей вышел на свежий воздух некурящий Аскольд и неловко затоптался поодаль с обычной своей доброй и несколько растерянной улыбкой.
– А что с «Оком Саурона»? – угрюмо спросил Иван Николаевич, гася окурок.
– С «Оком Саурона» – продолжай. Вербуй осведомителей, собирай компромат, вызывай на допросы… Что тебя, собственно, смущает?
– А если всё всерьёз обернётся?
– Стало быть, и допрашивать будешь всерьёз. Делов-то…
Видя, что беседующие вот-вот вернутся в здание, Аскольд решился.
– Пётр Маркелович, – несколько приниженно обратился он, – да я насчёт этой вашей «Игры в классики»…
– Ну-ну…
– Неужели вправду? Тайно собираются, читают… с увлечением…
– Именно так.
– Наизусть учат… – с трепетом продолжал иеродиакон. – Сами переплетают… Чуть ли не от руки переписывают… Карьерой рискуют, расположением начальства…
– Н-ну… многим кажется, что да… рискуют…
Помялся Аскольд, покряхтел:
– Да я вот думаю… А что, если и веру тоже запретить? Ну, не совсем, конечно, не наотмашь, а так, слегка…
Октябрь 2001 – апрель 2012, Волгоград
Понерополь
Попытка утопии
А. К. Толстой
- Законность есть народное стесненье,
- Гнуснейшее меж всеми преступленье.
1. Арина
«За пропаганду правды и добра – ответишь!»
На проседающих ногах Влас Чубарин подобрался поближе к синей эмалированной табличке, укреплённой на одиноко торчащем из асфальта полосатом штыре и, не веря, перечёл грозное предупреждение. Нет, на чью-либо дурацкую шутку это совсем не походило. Явно заводская работа, в единственном экземпляре такое не изготавливают. Влас взглянул на основание штыря. Увиденное его не обрадовало: складывалось впечатление, что железку с табличкой установили ещё до того, как положили асфальт. Вновь возвёл очумелые глаза к тёмно-синему эмалированному прямоугольнику. Под основной надписью белела другая – помельче:
«Отсутствие закона не освобождает от ответственности».
Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.
События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось всё довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком.
– Да любое государство – от дьявола! – упорствовал Влас.
– Обоснуй! – запальчиво требовал Павлик.
– Мамой клянусь! – подсказывал смешливый Сашок.
Приведённая Павликом девица скучала и налегала на коньяк.
– Да иди ты! – Отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. – Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне – и всё твоё будет!
– Ну?
– Что ну? Если предлагал, значит чьи они, царства?
– Да, может, он чужое предлагал! Нашёл кому верить!
– Чужое – в смысле Божье?
– Ну да…
– А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козёл, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»
– Н-ну… – Павлик замялся.
– Так он Ему какие царства впаривал? – пришёл на выручку Сашок. – Языческие!
– О! – воспрял Павлик. – Точно… Других тогда и не было!
Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).
– Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? – И, не давая оппоненту вставить хотя бы слово: – Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?
Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но, в чём этот подвох заключается, пока ещё не уловил.
– Мм… Ну допустим!
– Значит, христианским называется такое государство, которое живёт по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы – армия! «Не укради!» А у каждой державы – наложка…
– Ну, налоги – это скорее вымогательство, чем кража, – недовольно заметил Павлик.
– Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там ещё осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни – языческие… То есть от дьявола!
– А «не прелюбодействуй»? – с нездоровым интересом осведомился Сашок.
Девица очнулась, зрачки её разом навелись на резкость, затем расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.
– Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всём желании. Отца-матери нет, гениталий – тоже…
– А Президент?
– В смысле – отец народа?
– Нет, во втором смысле…
И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?
Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из полувывернутого из стены окна. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По тёмной полированной столешнице пролегала неизгладимая ослепительная царапина.
И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному – и бежали.
Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в тёмном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.
Дальнейшее восстановить не удалось.
Наверное, купил билет до Баклужино.
* * *
Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел всё ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.
Нетвёрдым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешёченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объёмные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.
ПОНЕРОПОЛЬ.
Обмяк – и торопливо заковылял в сторону кассы.
– Сусловскими принимаете? – сиплым преступным голосом осведомился он.
– Да хоть тугриками, – последовал равнодушный ответ.
– А когда следующий на Баклужино?
Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.
– Привет! – сказала она. – Ты откуда такой?
Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…
– Да вот… из Суслова…
– Второгодник… – с нежностью вымолвила она. – Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино – только через Лыцк, а они границу ещё год назад закрыли. Это тебе обратно надо. – Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. – Есть места на шестичасовой. Берёшь?
Влас поспешно сунул руку в карман – и обомлел, не обнаружив там бумажника.
– Я подумаю… – ещё более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил всё, что можно было проверить. Нету.
Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе – да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух – от отчаяния и от головной боли, – Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору – и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.
Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко – в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один – сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала – ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй – помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.
Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.
– Это моё… – пояснил он на всякий случай.
– Твоё-твоё… – ласково покивал пожилой.
Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.
Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того – проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…
– Правда, что ль, его? – спросил молодой.
Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа – теперь уже с обидой и злобным изумлением.
– Ну я-то ладно, а ты-то… – недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.
– А что я? – вскинулся молодой. – Лежит на виду! Думал, нарочно…
Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.
– Салочка! – сипло выдохнул инвалид.
Оба кинулись наутёк. Влас испуганно обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подёрнулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.
* * *
Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что весёлая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдаёт смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в чёрную кожаную перчатку и что дел особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?
При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак – словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.
Поколебавшись, отступил в сторонку. Через несколько минут появилась сдавшая смену девчушка. Подошла вплотную, оглядела бесцеремонно.
– Ну ясно, короче! – торжествующе объявила она. – Назюзюкался и влез не в тот автобус! А хорошо они с бумажником… Я аж залюбовалась…
– Билеты кончились?.. – обречённо спросил Влас.
– Да отправлю я тебя, отправлю! Чего преживаешь?
Влас взялся за горячий лоб, сглотнул. Мышление отказывало.
– Поняла, – весело сообщила кассирша. – Сейчас вылечим.
Подхватила под руку – и они куда-то пошли. Шли довольно долго. Пересекли площадь, где на невысоком пьедестале стоял некто бронзовый, слегка позеленевший, в античных доспехах. Из поясняющей надписи в одурманенном мозгу оттиснулись всего два слова: «Основатель» и «Македонский». Потом возник скверик с фонтаном. Наконец Влас был усажен за столик в летнем кафе и на удивление быстро обслужен.
– Залпом! – скомандовала девчушка. – И закусывай давай!
Жизнь возвращалась. Целительный ветерок потрагивал лицо, поигрывал листвой вязов. За низкой вычурной оградой пролегала неширокая улица. На противоположной её стороне в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон не то музея, не то театрика. В центре фронтона белел овечий профиль Пушкина, а под ним – две постепенно проясняющиеся строки:
- Тьмы низких истин мне дороже
- Нас возвышающий обман.
– Ну как? – с пониманием спросила кассирша. – Ожил? Или ещё заказать?
Влас осознал, что ведёт себя неприлично, и, сделав над собой усилие, перенёс взгляд с надписи на свою спасительницу. Мордашка у спасительницы была ничего, обаятельная, хотя и несколько скуластая. Степная.
– Спасибо, достаточно…
– Тебя как зовут?
– Влас. А тебя?
– Арина. Ты закусывай…
Улыбка у неё была – до ушей.
Само по себе воскрешение, никто не спорит, процесс приятный, если бы не одно прискорбное обстоятельство: вместе с жизнью возвращаются и проблемы. Разгромленная квартира, гнев грядущих из Пловдива родителей, нелепое бегство в зловещий таинственный Понерополь…
Влас отодвинул пластиковую тарелку и пригорюнился, заново осознавая все свои беды.
Арина вгляделась в его лицо и, полуобернувшись к стойке, вскинула указательный палец:
– Повторить!
Это было мудрое решение. В результате ощущение бытия осталось, а проблемы временно отступили. По крайней мере, домашние.
– Слушай… – Влас оглянулся, понизил голос. – А эта табличка на автовокзале…
Вздёрнула брови:
– Что за табличка? Почему не помню?
– Ну там… за пропаганду правды и добра… ответишь…
– А, эта… Да их у нас двенадцать штук! По числу платформ.
Влас помрачнел.
– А как ответишь?
– Не знаю. Никак, наверное…
– Почему никак?
– А не за что…
Повеяло пропагандой. Но, пожалуй, не той, за которую здесь отвечают. Случившееся внезапно предстало перед Власом во всей своей странности. С какой вообще стати она на него запала, эта Арина? Просто приглянулся? Уродом себя Влас не считал, но после пьянки, драки и тряского сна в автобусе первое впечатление он должен был на неё произвести скорее отталкивающее, нежели привлекательное. Может, служба такая? Может, им по должности положено приезжих обрабатывать? Вот, мол, мы какие хорошие…
Цитата на фронтоне приковывала взгляд.
Тогда другой, прямо противоположный вариант: вдруг они тут все невыездные? А он-то какой-никакой, а иностранец! Да, в этом случае поведение кассирши обретает смысл: быстренько окрутить, пока не перехватили, сменить подданство – и уехать подальше от грозных табличек! Хоть куда! Хоть в Суслов…
– Слушай… – выдавил он. – А эти двое… Ну, убежали которые… Чего они?
Арина засмеялась:
– Правильно убежали. Вовремя.
– А если б не убежали?
– Осалили бы обоих.
Осалили? Неведомый жаргонизм прозвучал настолько жутко, что Влас содрогнулся. Почему-то представилась ему свиная туша, обжигаемая паяльной лампой.
– Как это… – Голос упал до шёпота.
– Так! Чтоб клювом не щёлкали.
– Так никто же не щёлкал, – растерянно сказал Влас. – Они ж, наверно, думали, что я нарочно им бумажник подбросил…
– Этот, что ли?
Арина полезла в сумочку и вынула оттуда потёртое изделие из натуральной кожи. Влас в изумлении взялся за карман. Пусто.
– Ничего себе… – пробормотал он, принимая из умелых рук собеседницы своё столь легко движимое имущество. – Как это ты?
– А так вот, – небрежно пояснила она. – Мелкую моторику у нас с детского сада развивают. Нет, конечно, карманная кража по нашим временам не профессия, но для общего образования…
– А кассирша – профессия?
Арина уставила на Власа серые дерзкие глаза.
– Да хороший ты мой! – восхитилась она. – Кассирша – это не профессия, это отмазка…
– То есть?
– Ну чтобы обмануть, надо же сначала честным прикинуться! Простой студенткой, простой кассиршей…
– И ты, значит, со мной сейчас прикидываешься?
Совсем рассмешил.
– Ой, не могу! С тобой-то чего прикидываться?
– Ну а вот, допустим, я хочу узнать, кем человек работает…
– Так и спрашивай: какая у тебя отмазка?
– Как же вы тут живёте? – жалобно сказал он.
Пожала плечиком.
– Да нормально живём… – покосилась на ошалелую физию собеседника, ухмыльнулась. – Историю в школе учил? При советской власти за спекуляцию в тюрьму сажали. Представил? Купил дёшево, продал дорого – и тебя за это закрывают года на три, а?
Читать бесплатно другие книги:
