Гроздья гнева Стейнбек Джон

Том сказал:

— Уж очень ты стал умный, Эл. Смотри не нарвись — проучат тебя как следует.

— Кто это меня проучит?

— Такие всегда найдутся, — сказал Том.

— Воображаешь, что тебе всё…

— Да ну будет, Эл, — остановила его мать.

— Я первый начал, — сказал Том. — Мне захотелось подразнить его. Ты не обижайся, Эл. Я не знал, что девочка тебя за сердце зацепила.

— Нет такой девочки, которая бы меня зацепила.

— Ну, нет так нет. Не будем спорить.

Грузовик подъехал к городу.

— Закусочных-то сколько — и все с горячими сосисками, — вздохнул Том.

Мать сказала:

— Том! Я один доллар приберегла. Тебе очень хочется кофе? Тогда возьми.

— Нет, ма. Я просто дурака валяю.

— Возьми, если уж так хочется.

— Не возьму.

Эл сказал:

— Тогда нечего твердить — кофе да кофе!

Том помолчал.

— Меня будто тянет в эти места, — сказал он наконец. — Опять та самая дорога, по которой мы тогда ночью ехали.

— Дай бог, чтобы теперь все сошло гладко, — сказала мать. — Ту ночь и вспоминать не хочется.

— Мне тоже.

Справа от них поднималось солнце, и большая тень от грузовика бежала по дороге с ними рядом, перебирая колья изгороди. Они проехали мимо отстроенного заново Гувервиля.

— Смотрите, — сказав Том. — Тут опять живут. Будто ничего и не случилось.

Дурное расположение духа мало-помалу оставило Эла.

— Мне один рассказывал, — заговорил он, — что у некоторых уж по пятнадцати, по двадцати раз всё сжигали. Они отсидятся в ивняке, потом вылезут и опять сколотят себе какую-нибудь лачугу. Точно суслики. Так к этому привыкли, будто и горя им мало. Будто ненастье пережидают.

— Да, для меня та ночь выдалась ненастная, — сказал Том. Они ехали по широкому шоссе. Солнце грело, но их пробирало дрожью. — А по утрам уже холодновато, — сказал Том. — Скоро зима. Хорошо бы все-таки подработать немного до холодов. Зимой в палатке будет невесело.

Мать вздохнула и подняла голову.

— Том, — сказала она, — к зиме надо подыскать жилье. Хочешь не хочешь, а надо. Руфь еще ничего — держится, а Уинфилд совсем слабенький. Придут дожди, надо устраиваться по-настоящему, в доме. Здесь, говорят, как из ведра льет.

— Подыщем и домик, ма. Ты не беспокойся. Домик будет.

— Лишь бы крыша над головой да пол, чтобы ребятишки спали не на голой земле.

— Постараемся, ма.

— Я не хочу с этих пор тебя донимать.

— Постараемся, ма.

— Меня иной раз страх берет, — продолжала она. — Всю свою храбрость теряю.

— Не видал я, чтобы ты когда-нибудь ее потеряла.

— Нет, бывает… по ночам.

Послышался резкий, шипящий звук. Том крепко стиснул штурвал и нажал тормозной рычаг до отказа. Грузовик остановился. Том вздохнул.

— Кончено дело. — Он откинулся на спинку сиденья. Эл выскочил из кабины и подбежал к правому переднему колесу.

— Гвоздь! Да какой! — крикнул он.

— Заплаты есть?

— Нет, — сказал Эл. — Не осталось. Резины-то хватит, да клей весь вышел.

Том посмотрел на мать и грустно улыбнулся.

— Не надо тебе было говорить про свой доллар. Мы бы как-нибудь сами починили. — Он вылез и подошел к спустившей шине.

Эл показал на длинный гвоздь, торчавший в покрышке.

— Видал?

— Если есть хоть один-единственный гвоздь на всей дороге, так мы обязательно на него напоремся.

— Плохо дело? — спросила мать.

— Да нет, не очень, а все-таки починка.

Верхние пассажиры слезли с грузовика.

— Прокол? — спросил отец, увидел спустившую шину к замолчал.

Том попросил мать выйти и достал из-под сиденья жестянку с заплатами. Он развернул резину, вынул тюбик с пастой и осторожно надавил его.

— Засохла, — сказал он. — Может, все-таки хватит. Эл, подложи чего-нибудь сзади. Будем поднимать домкратом.

Том и Эл работали дружно. Они подложили камни под задние колеса, подняли переднюю ось домкратом и, освободив правое колесо, сняли с него покрышку. Потом, отыскав прокол, намочили тряпку в бензиновом баке и протерли камеру вокруг прокола. Эл растянул ее на коленях, а Том разорвал тюбик пополам и перочинным ножом наложил на резину тонкий слой пасты. Он аккуратно смазывал края прокола.

— Теперь пусть подсохнет, а я пока вырежу заплату. — Он подровнял края синей резины. Эл опять растянул камеру, и Том осторожно наложил заплату. — Вот так. Теперь клади ее на подножку, надо пришлепать. — Он осторожно ударил несколько раз молотком, потом расправил камеру, глядя на заплату. — Ну ладно. Сойдет. Надевай на обод, сейчас подкачаем. Ма, похоже, твой доллар уцелеет.

Эл сказал:

— Плохо без запаса. Как хочешь, Том, а запас надо иметь. Тогда прокол и ночью не страшен.

— Когда у нас будут деньги на запасной баллон, мы купим на них кофе и мяса, — сказал Том.

Редкие в этот час машины быстро проносились по шоссе, солнце начинало пригревать сильнее. С юго-запада легкими, словно вздохи, порывами дул нежный ветерок, а горы по обе стороны широкой долины еле виднелись в жемчужно-матовом тумане.

Том накачивал камеру ручным насосом, когда на противоположной стороне шоссе остановилась встречная легковая машина. Загорелый человек в светло-сером костюме вылез из нее и пошел к грузовику. Шляпы на нем не было. Он улыбнулся, сверкнув белыми зубами. На безымянном пальце левой руки у него было широкое обручальное кольцо. На тонкой цепочке, пропущенной по жилету, болтался маленький золотой футбольный мяч.

— Здравствуйте, — приветливо сказал он.

Том перестал качать и поднял голову.

— Здравствуйте.

Незнакомец запустил пальцы в коротко подстриженные седеющие волосы.

— Вы, случайно, работу не ищете?

— Конечно, ищем, мистер. Во все норы заглядываем.

— Персики умеете собирать?

— Не приходилось, — ответил отец.

— Мы всё умеем, — быстро проговорил Том. — Мы на всякий сбор пойдем.

Незнакомец потрогал пальцем золотой мячик на цепочке.

— Ну что же, еще миль сорок проедете к северу, там работы сколько угодно.

— Вот и хорошо, — сказал Том. — Вы нам объясните, как туда попасть, и мы вскачь понесемся.

— Поезжайте к северу до Пиксли — это тридцать пять — тридцать шесть миль. А оттуда на восток еще миль шесть — восемь. Спросите, где ферма Хупера. Там работы много.

— Так и сделаем.

— А где еще есть желающие, не знаете?

— Ну как не знать, — сказал Том. — В лагере около Уидпетча таких много найдется.

— Поеду туда. У нас большой набор. Значит, не забудьте: от Пиксли к востоку, и так и держите до самой фермы.

— Есть, — сказал Том. — Большое вам спасибо, мистер. Мы очень нуждаемся в работе.

— Ладно. Поезжайте, не задерживайтесь. — Он перешел дорогу, сел в свою открытую машину и укатил к югу.

Том налег на ручку насоса.

— По двадцать раз будем, — крикнул он. — Раз, два, три, четыре… — После двадцати за насос взялся Эл, потом отец, потом дядя Джон. Камера вздулась, стала пухлой и гладкой. Три раза, по двадцати каждый. — Теперь давайте посмотрим, — сказал Том.

Эл опустил переднюю ось, убрал домкрат.

— Хватит, — сказал он. — Пожалуй, даже чересчур.

Они побросали инструменты в кабину.

— Ну, поехали! — крикнул Том. — Наконец-то мы до работы дорвемся.

Мать села в середину. За руль взялся теперь Эл.

— Полегче, Эл. Смотри, как бы не перегреть мотор.

Они ехали вдоль залитых утренним солнцем полей. Туман, закрывавший вершины холмов, ушел вверх, и бурые холмы, испещренные темно-лиловыми складками, виднелись теперь четко. Дикие голуби взлетали с изгороди, пугаясь грузовика. Эл бессознательно увеличил скорость.

— Легче, — остановил его Том. — Будешь нажимать, заплата не выдержит. Нам лишь бы доехать. Может, еще сегодня немного поработаем.

Мать взволнованно заговорила:

— Если вы устроитесь все четверо, может, лавка отпустит мне в долг. Перво-наперво возьму кофе — вы по нему соскучились, потом муки, соды и мяса. Боковину не буду покупать. Это как-нибудь потом. Может, в субботу. И мыла. Мыло обязательно. Не знаю еще, какое там будет жилье. — Она болтала, не умолкая. — Еще молоко. Обязательно возьму молока для Розы. Няня в лагере говорила, что ей надо пить молоко.

Впереди по теплому на солнце бетону ползла змея. Эл круто свернул, переехал ее и снова выехал на правую сторону дороги.

— Это не гадюка, — сказал Том. — Зря ты ее раздавил.

— Терпеть их не могу, — сказал Эл. — Всех змей, какие только есть на свете. С души воротит от одного их вида.

К полудню движение на шоссе увеличилось: блестевшие лаком машины коммивояжеров с марками компаний на дверцах; громыхающие цепями красно-белые бензовозы; огромные, с квадратными дверцами, грузовики оптовых бакалейщиков. Земля по обе стороны дороги поражала своим богатством. Фруктовые сады, во всю силу раскинувшие пышную листву, и виноградные лозы, устилавшие междурядья длинными зелеными усиками. Грядки с дынями и зерновые поля. Среди зелени белые домики, заплетенные розами. А солнце было золотое и теплое.

Мать, Том и Эл, сидевшие в кабине, не помнили себя от счастья.

— Я уж давно так не радовалась, — говорила мать. — Если насобираем много персиков, тогда и домик себе подыщем, можно будет снять месяца на два. Без домика никак нельзя.

Эл сказал:

— Я буду откладывать. Скоплю немного, переберусь в город, найду работу где-нибудь в гараже. Сниму комнату, а обедать буду в ресторане. Каждый вечер в кино. Билеты недорогие. Буду ходить на такие картины, где с ковбоями.

Вода в радиаторе забурлила, из-под крышки с шипением вырвалась струя пара.

— Он не пустой у тебя? — спросил Том.

— Нет. Ветер в спину, потому и кипит.

— Хороший денек выдался, — сказал Том. — В Мак-Алестере, бывало, работаешь, а в мыслях только одно: как все будет, когда выпустят. Эх, думаю, вот поживу всласть, небу станет жарко! А теперь кажется, что это бог знает когда было. Точно сто лет с тех пор прошло. Там один надзиратель все придирался. А у меня руки чесались всыпать ему как следует. Потому я, наверно, и зол на эту полицейскую сволочь. Они все будто на одно лицо. У того рожа была красная. Настоящий боров. Говорили, у него брат живет где-то на Западе. Кого выпустят с подпиской, он направляет к братцу, и они там задаром на него работают. Чуть заартачится — назад в тюрьму за нарушение обязательств. Так у нас рассказывали.

— А ты не думай об этом, — взмолилась мать. — Сколько я всякой еды накуплю. Муки, лярда…

— Как же не думать, — сказал Том. — Гонишь, гонишь такие мысли, а они все равно лезут в голову. Там был один полоумный. Я вам про него еще не рассказывал. Безобидный такой. Все хотел совершить побег. — Том тихо засмеялся.

— Не думай об этом, — молила мать.

— Ну, а дальше? — спросил Эл. — Дальше рассказывай.

— А тут ничего такого нет, ма, — сказал Том. — Он то и дело замышлял побег. Бывало, составит план, а молчать об этом не может. Не пройдет и двух дней, как всем все известно, даже надзирателю. Он только сунется, а его за ручку — и назад в камеру. Однажды нарисовал план побега, показал его всем и каждому. Мы посмотрели — и ни гу-гу. После прогулки его в камере нет, но мы ни слова — молчим. Оказывается, он раздобыл где-то веревку и спустился на ней по стене. А внизу шестеро сторожей стоят с большущим мешком. Он спустился и угодил прямо в мешок. Сторожа завязали его с головой и так в мешке и приволокли в камеру. Все чуть с хохоту не померли. А он после этого совсем приуныл. Уж очень обиделся. Плакал-плакал, начал тосковать, а потом вспорол себе вены булавкой и истек кровью. Не перенес обиды. А смирный был. Каких только полоумных там не встретишь!

— Перестань, — сказала мать. — Я помню Флойда. Ничего в нем плохого не было. Так… несчастный… загнанный.

Солнце поднялось высоко, и тень от грузовика сжалась и ушла под колеса.

— Вот это, наверно, Пиксли, — сказал Эл. — Недавно была стрелка с надписью. — Они проехали маленький городок и свернули к востоку по более узкой дороге. Фруктовые сады, тянувшиеся справа и слева, превращали ее в коридор.

— Поскорее бы найти эту ферму, — сказал Том.

Мать сказала:

— Он говорил, что ферму Хупера всякий покажет. Хорошо бы там лавка была поблизости. Если четверо работают, отчего не отпустить в долг. Я бы тогда приготовила хороший ужин. Может, и тушеное мясо сделаю.

— И кофе, — сказал Том. — И табака для меня тоже не мешает. Я своего табака век не курил.

Далеко впереди дорога была забита машинами, а вдоль обочин стояли цепью белые мотоциклы.

— Авария, что ли? — сказал Том.

Когда они подъехали туда, из-за крайней машины вышел полисмен в высоких зашнурованных башмаках и с широким кожаным поясом. Он поднял руку, и Эл остановил грузовик. Полисмен прислонился к борту.

— Куда едете? — негромко спросил он.

Эл ответил:

— Нам говорили, что здесь неподалеку собирают персики.

— Хотите устроиться на работу?

— Вот именно, — сказал Том.

— Ладно. Подождите здесь минутку. — Он подошел к краю дороги и крикнул: — Еще одна машина. Значит, всего шесть. Надо их пропустить все сразу.

Том крикнул:

— Эй! В чем дело?

Патрульный не спеша вернулся.

— Там какая-то задержка. Вы не беспокойтесь — проедете. Держитесь за последней машиной.

Послышалось громкое фырканье мотоциклов. Машины двинулись, грузовик Джоудов шел последним. Два мотоциклиста ехали впереди, два сзади.

Том неуверенно проговорил:

— Не пойму, что тут такое.

— Может, дорога испорчена? — высказал свое предположение Эл.

— А для чего тогда четыре полисмена? Не нравится мне это.

Передние мотоциклы пошли быстрее. Вытянувшиеся гуськом старые машины тоже пошли быстрее. Эл старался не отставать от той, которая шла перед ними.

— Все такой же народ, как мы, — сказал Том. — Не нравится мне это.

Полисмены круто свернули с шоссе на широкую, усыпанную гравием дорогу. Старые машины не отставали от них. Мотоциклы неслись с оглушительным треском. В стороне, у края дороги, Том увидел людей, стоявших вдоль канавы, увидел их открытые рты — должно быть, они кричали что-то, — стиснутые кулаки и разъяренные лица. Высокая полная женщина кинулась к машинам, но один из мотоциклистов перерезал ей дорогу. Сетчатые ворота распахнулись. Все шесть машин двинулись вперед, и ворота захлопнулись за ними. Четыре мотоциклиста сделали круг и быстро пошли назад. И теперь, когда треск моторов затих, издали донеслись крики людей, выстроившихся вдоль канавы. За воротами, на усыпанной гравием дороге, стояли двое. Оба с винтовками.

Один крикнул:

— Проезжайте, проезжайте. Чего стали?

Все шесть машин двинулись вперед, потом свернули налево и очутились в лагере для сборщиков фруктов.

Перед ними правильным четырехугольником стояло пятьдесят похожих на ящики клетушек с плоскими крышами, каждая с одной дверью и с одним окном. В конце лагеря поднималась высокая цистерна. По другую сторону стояла маленькая бакалейная лавочка. Вдоль каждого ряда клетушек похаживали по двое люди с винтовками и с большими серебряными звездами на рубашках.

Машины остановились. Двое конторщиков обошли их все по очереди.

— Хотите получить работу?

Том ответил:

— Конечно, хотим. А что тут такое происходит?

— Это вас не касается. Работу хотите получить?

— Хотим.

— Фамилия?

— Джоуд.

— Сколько мужчин?

— Четверо.

— Женщин?

— Двое.

— Детей?

— Двое.

— Все могут работать?

— Да, все…

— Ну, так. Отыщите дом за номером шестьдесят три. Плата — пять центов с ящика. Помятые персики не принимаем. Ну, поезжайте. И на работу выходите сразу.

Машины двинулись дальше. На двери каждого домика, окрашенного в красный цвет, был номер.

— Шестьдесят, — сказал Том. — Это шестьдесят… значит, дальше. Шестьдесят один, шестьдесят два… Вот он.

Эл подвел грузовик к самым дверям домика. Верхние пассажиры спрыгнули вниз, растерянно озираясь по сторонам. К домику уже шли двое понятых. Они пристально вглядывались в каждого из них по очереди.

— Фамилия?

— Джоуд, — нетерпеливо ответил Том. — Да что тут у вас делается?

Понятой вынул из кармана длинный список.

— У меня таких нет. Ты их никогда не видал? Посмотри номер машины. Нет. Такой у меня не значится. Как будто в порядке.

— Теперь слушайте. Чтобы все было тихо и мирно. Делайте свое дело, не суйтесь, куда вас не просят, тогда все будет хорошо. — Оба понятых круто повернулись и зашагали прочь. Они дошли до конца пыльного проулка и сели на ящики, держа под наблюдением весь ряд домов.

Том долго смотрел на них:

— Это чтоб мы себя как дома чувствовали.

Мать открыла дверь и вошла в домик. Пол там был в сальных пятнах. В единственной комнатушке стояла ржавая железная печка — и больше ничего. Вместо ножек ей служили четыре кирпича, ржавая труба была выведена наружу сквозь дыру в крыше. В комнате пахло салом и потом. Роза Сарона остановилась рядом с матерью.

— Мы здесь и будем жить?

Мать помедлила, прежде чем ответить.

— Да, — наконец сказала она. — Вымоем — сразу станет чище. Тут надо с тряпкой пройтись.

— В палатке лучше, — сказала Роза Сарона.

— Здесь есть пол, — возразила мать. — И не будет протекать во время дождя. — Она повернулась к двери. — Что ж, надо разгружаться.

Мужчины молча принялись за разгрузку. Им было страшно. Большой квадрат домов молчал. По улице прошла женщина, но она не взглянула на них. Голова у нее была опущена, подол грязного сарпинкового платья висел клочьями.

Общее уныние передалось и Руфи с Уинфилдом. Они не бросились обследовать новое место. Они стояли около грузовика, около старших, и тоскливо посматривали на пыльный проулок. Уинфилд подобрал с земли кусок толстой проволоки, перегнул ее несколько раз и сломал. Потом загнул короткий обрывок крючком и стал вертеть его пальцами. Когда Том и отец начали таскать матрацы в дом, к грузовику подошел конторщик в брюках защитного цвета и в синей рубашке с черным галстуком. На носу у него сидели очки в серебряной оправе, близорукие глаза за толстыми стеклами были маленькие и красные, с колючими, как фонарики, зрачками. Конторщик вытянул шею, вглядываясь в Тома.

— Надо вас записать, — сказал он. — Сколько человек выйдет на работу?

Том ответил:

— Нас четверо — мужчин. А работа тяжелая?

— Сбор персиков, — ответил конторщик. — Оплата сдельная. Пять центов за ящик.

— А если ребятишки будут помогать — это ничего?

— Ну что ж. Только пусть поаккуратнее.

В дверях показалась мать:

— Я тут все приберу и тоже выйду на подмогу. У нас не осталось никакой провизии, мистер. Платить нам будут сразу?

— Нет, денег сразу не дадут. Но можете забирать в долг в лавке на то, что причитается.

— Ну, пойдемте, — сказал Том. — Я сегодня хочу поесть и хлеба и мяса. Куда идти, мистер?

— Я сам туда иду. Пошли вместе.

Том, отец, Эл и дядя Джон зашагали следом за ним по пыльному проулку в глубь сада. Узкие листья на персиковых деревьях начинали желтеть. Персики сидели на ветвях точно маленькие красно-золотые шары. Среди деревьев стояли пустые ящики. Люди сновали взад и вперед — рвали персики прямо в ведра, из ведер перекладывали в тару, относили полные ящики на приемочный пункт, а там возле грузовиков их ждали приемщики, ставившие отметку против фамилии каждого сборщика.

— Вот еще четверо, — сказал их провожатый.

— Хорошо. Раньше собирали?

— Нет, в первый раз, — ответил Том.

— Смотрите, чтобы поаккуратнее. Ни падалицы, ни побитых. Побитые не принимаем. Вот ведра, возьмите.

Том поднял трехгаллоновое ведро и осмотрел его.

— Все дно дырявое.

— Так и надо, — сказал конторщик в очках. — Чтобы их не воровали. Ну, вон ваш ряд, начинайте.

Джоуды взяли по ведру и вернулись в сад.

— Даром времени не теряют, — сказал Том.

— Пропади они пропадом, — сказал Эл. — Хочу в гараже работать.

Отец покорно шел за Томом. Услышав слова Эла, он круто повернулся к нему.

— Ну, будет. И скулит он, и жалуется, и причитает. Работать надо. Смотри, не такой уж ты большой, тебя и отлупить недолго.