Клуб Дюма, или Тень Ришелье Перес-Реверте Артуро

IX. Букинист с улицы Бонапарта

— Друг мой, — сурово произнес Атос. — Запомните, что только с мертвыми мы не можем вновь встретиться на земле.

А. Дюма. «Три мушкетера»

Лукас Корсо заказал еще одну рюмку джина и с наслаждением откинулся на спинку плетеного стула. Как славно было сидеть под солнышком на террасе, в квадрате яркого света, заливающего столики в кафе «Атлас» на улице Де Бюси. Дело происходило утром, светозарным и холодным утром, когда левый берег Сены заполняли муравьиные полчища растерянных самураев и англосаксов в спортивных тапочках: в руках роман Хемингуэя, куда вместо закладки непременно заложен билет метро. А еще тут были дамы с корзинками, откуда торчали багеты и зеленые листья салата, и сновали стройные девушки с неестественно ровными носами — служащие галерей, которые, пользуясь законным перерывом, спешили в кафе. У витрины дорогой колбасной лавки стояла очень привлекательная девица под руку с солидным господином, похожим разом и на антиквара и на сутенера, хотя, возможно, он являлся и тем и другим. А еще там были мотоцикл «харлей-дэвидсон», сверкающий хромированными деталями, злобный фокстерьер, привязанный у дверей роскошного винного магазина, и юноша в гусарском облачении, который играл на флейте у входа в бутик. За соседним с Корсо столиком неспешно целовалась парочка хорошо одетых африканцев, и проделывали они это так, словно впереди у них было сколько угодно времени, а ядерная угроза, СПИД, озоновая дыра — всего лишь забавные нелепицы, которые не имели абсолютно никакого значения в это солнечное парижское утро.

Он увидел, как она появилась в конце улицы Мазарини, на углу повернув к кафе, где он ее ждал; похожая на мальчика, джинсы, расстегнутая куртка, глаза как яркие фонарики на загорелом лице, глаза, которые привлекали внимание издали — даже в толпе, под затопляющими улицу потоками света. Чертовски хороша, наверняка сказал бы Флавио Ла Понте, откашливаясь и поворачивая лицо тем боком, где, на его взгляд, борода была гуще и кудрявее. Но Корсо не был похож на Ла Понте, поэтому он ничего не сказал и ни о чем таком не подумал. Он лишь неодобрительно глянул на официанта, который именно в этот момент ставил на стол рюмку джина — «pas d’Bols, m’sieu»[97], поэтому Корсо сунул ему в руку ровно ту сумму, какая значилась в счете — чаевые compris[98], парень, — а потом вновь уставился на приближающуюся девушку. Нет, слишком глубокую рану оставила по себе Никон. С него довольно. К тому же Корсо не был так уж уверен, что лицо его с одной стороны выглядело лучше, чем с другой. Да и вообще не был уверен, что выглядел хорошо хоть с какой-нибудь стороны. И это его, черт возьми, никогда не волновало.

Он снял очки и принялся протирать стекла платком. Улица тотчас сделалась расплывчатой, а лица людей — смазанными. Но одна фигура продолжала выделяться среди прочих и вырисовывалась все отчетливее, хотя совсем резких контуров так и не обрела. Короткая стрижка, стройные ноги, белые теннисные тапочки — но все это он разглядел как следует, лишь когда она села на свободный стул рядом с ним.

— Я видела эту лавку. В двух кварталах отсюда.

Он надел очки и, ничего не ответив, воззрился на нее. Они вместе прибыли сюда из Лиссабона. Старик Дюма, возьмись он рассказывать, как они, покинув Синтру, ехали в аэропорт, написал бы, что они «мчались стрелой». Уже из аэропорта Корсо позвонил Алмикару Пинту, сообщил, чем закончился бурный жизненный путь библиофила Виктора Фаргаша, и, следовательно, отменил свое задание. Что касается обещанной платы, то договор остается в силе, и Пинту получит все сполна — за беспокойство. Португалец был удивлен — звонок разбудил его среди ночи, — однако новость воспринял нормально: не мое дело, Корсо, в какие игры ты играешь, но мы с тобой вчера вечером в Синтре не встречались, понял? — ни вчера, ни раньше, вообще никогда, слышишь? И все-таки он пообещал осторожно навести справки об обстоятельствах смерти Виктора Фаргаша. Только после того, как поступит официальное сообщение о случившемся; а пока он ничего, абсолютно ничего не знает и знать не желает. Будет, конечно, вскрытие, так вот, пусть Корсо молится, чтобы причиной смерти признали самоубийство. А если его еще интересует тип со шрамом, то нужные приметы придется запустить по соответствующим каналам, объявив того подозреваемым в каком-нибудь преступлении. Связь они будут поддерживать по телефону, но он искренне советует Корсо подольше не появляться в Португалии. Да, вот еще что, добавил Пинту, когда уже объявили посадку на самолет. В следующий раз, если он, Корсо, вздумает впутать друга в дела, где пахнет убийством, друг пошлет его к такой-то матери… Телефонный аппарат проглотил последний эскудо, и охотник за книгами постарался в двух-трех фразах доказать свою невиновность. Разумеется, ответил полицейский. Все так говорят.

Девушка ждала его в накопителе. К удивлению совершенно ошалевшего Корсо, чья способность связывать концы с концами в тот день никак не соответствовала количеству этих самых концов, которые торчали отовсюду и связываться не желали, она развила бурную деятельность, в результате чего они оба беспрепятственно поднялись на борт самолета.

— А я до сих пор считал тебя бедной студенткой, — сказал Корсо, наблюдая, как она расплачивается за оба билета.

— Я только что получила наследство, — буркнула она в ответ. Потом, за те два часа, что продолжался перелет из Лиссабона в Париж, она не ответила ни на один из вопросов, которые он не без труда сумел-таки сформулировать. — Всему свое время, — отрезала она, скользнув по нему пустым взглядом, а затем вновь погрузилась в свои мысли и вперила невидящий взор в облака: самолет оставлял их позади, под густой полосой холодного воздуха, выбрасываемого откуда-то из-под крыльев. Затем она уснула или притворилась спящей и опустила голову ему на плечо. По ритму ее дыхания Корсо определил, что она не спит; это был лишь удобный способ избежать вопросов, на которые она не желала — или не имела права — отвечать.

Любой другой на его месте стукнул бы кулаком и высказал все, что думает по этому поводу. Но он был волком терпеливым, хорошо вышколенным, с тренированными рефлексами и инстинктами охотника. В конце концов, девушка — единственное звено, соединяющее его с реальностью теперь, когда он попал в какие-то совсем уж романные, нелепые и немыслимые обстоятельства. Кроме того, на данном витке развития сценария он против воли, но взял-таки на себя роль и искушенного читателя, и главного героя — ту самую, что некто, собственно и плетущий интригу, подмигнув, предложил ему. Правда, Корсо не понял, что значило это подмигивание — издевку или приглашение к соавторству.

— Кто-то решил сыграть со мной злую шутку, — произнес Корсо вслух, когда они находились на высоте девять тысяч метров над Бискайским заливом. Потом искоса глянул на девушку, ожидая реакции, но ее не последовало; соседка даже не шевельнулась и продолжала размеренно дышать, то ли на самом деле заснув, то ли не расслышав реплики. Раздосадованный ее молчанием, он отдернул плечо, и голова спутницы на миг осталась без опоры. Затем девушка вздохнула и отыскала удобную позу — на сей раз она прислонила голову к иллюминатору.

— Конечно, с тобой играют злую шутку, — наконец пробормотала она сонно и презрительно, так и не разомкнув глаз. — Любой дурак уже давно догадался бы, что к чему.

— Что произошло с Фаргашем?

Она ответила не сразу. Краем глаза он увидел, как она заморгала, после чего уперла невидящий взгляд в спинку стоящего впереди кресла.

— Ты же сам знаешь. Он утонул.

— Кто это сделал?

Она медленно качнула головой — сначала в одну сторону, потом в другую. Ее левая рука, тонкая и смуглая, с короткими ногтями без лака медленно скользила по подлокотнику. Наконец замерла, точно пальцы наткнулись на незримое препятствие.

— Не важно.

Корсо скривился — казалось, он вот-вот расхохочется, но ему было не до смеха. Он лишь показал клык.

— А мне очень даже важно. Очень даже.

Девушка пожала плечами, что означало: нам с вами важными представляются совсем разные вещи. Корсо настаивал:

— Ну а какую роль во всей этой истории играешь ты?

— Я уже сказала — охраняю тебя.

Она повернулась к нему, и взгляд ее стал пронзительным, хотя всего секунду назад казался рассеянным. Она снова двинула руку по подлокотнику, словно пытаясь сократить расстояние, отделявшее ее от Корсо. И теперь рука была совсем близко, так что охотник за книгами невольно отпрянул — в некоторой досаде и даже смущении. В душе его, там, где оставила свою мету Никон, зашевелились какие-то смутные, забытые и очень тревожные чувства. Начала вкрадчиво наплывать былая боль — ощущение пустоты; а все оттого, что в глазах девушки, немых и беспамятных, отражались старые призраки, воскресшие из небытия.

— На кого ты работаешь?

Ресницы опустились, точно закрылась страница в книге. И сразу ничего не осталось — одна пустота. Девушка сердито наморщила нос:

— Как ты мне надоел, Корсо.

Она отвернулась к иллюминатору и уставилась наружу. Большое голубое пятно с вплетенными в него тончайшими белыми нитями упиралось вдалеке в охряную полосу. Уже показалась земля. Франция. Пункт назначения — Париж. Пункт назначения или следующая глава? Продолжение, обещанное в следующем номере. Поединок прерван, тайна не раскрыта — вот прием, обычный для романтического повествования с продолжением. Корсо подумал о вилле «Уединение», вспомнил фонтан, пруд, тело Фаргаша среди водорослей и осенних листьев. Его кинуло в жар, он вздрогнул. Сейчас он чувствовал себя — и с полным на то основанием — человеком, который вынужден спасаться бегством. Нелепость крылась в другом: он бежал не по собственной воле — его вынудили сделать это.

Корсо еще раз скользнул взглядом по девушке, прежде чем попробовать без лишних эмоций вглядеться в себя самого. А может, он бежал не от чего-то, а к чему-то? Или спасался от тайны, скрытой в его собственном багаже? «Анжуйское вино», «Девять врат», Ирэн Адлер. Стюардесса сказала что-то, проходя мимо, и улыбнулась дурацкой профессиональной улыбкой. Корсо, погруженный в свои мысли, посмотрел на нее пустым взором. Хорошо бы узнать наверняка: записан ли уже где-нибудь конец всей этой истории? Или Корсо самолично сочиняет ее по ходу дела — главу за главой?

В тот день они с девушкой не обменялись больше ни словом. В аэропорту Орли он сделал вид, что забыл о ее присутствии, хотя в длинных переходах не переставал слышать шаги за спиной. На паспортном контроле, показав свое удостоверение личности, он слегка повернул голову в надежде углядеть, каким документом пользуется она; однако напрасно. Он только и успел заметить, что паспорт — в черной кожаной обложке и, разумеется, европейский, поскольку она проходила через пункт контроля, предусмотренный для граждан Сообщества. Они вышли на улицу, и, когда Корсо сел в такси и привычно назвал адрес «Лувр Конкорд», девушка скользнула на сиденье рядом с ним. До самого отеля они ехали молча, машину она покинула первой, предоставив ему право расплатиться с таксистом. У того не было сдачи, и Корсо чуть задержался. Когда он наконец пересек вестибюль, она уже получила номер и удалялась следом за посыльным, который нес ее рюкзак. Заходя в лифт, она успела на прощание махнуть Корсо рукой.

— Лавка просто замечательная. Там написано: «Книжный магазин Репленже. Автографы и исторические документы». Она открыта.

Девушка жестом показала официанту, что заказывать ничего не будет, и слегка наклонилась к Корсо. Текучая прозрачность ее глаз, совсем как зеркало, повторяла уличные сцены, которые отражались еще и в витрине кафе.

— Почему бы нам не отправиться туда прямо сейчас?

Утром они встретились за завтраком. Корсо сидел у окна, выходившего на площадь Пале-Руаяль, и читал газеты. Она поздоровалась, расположилась рядом и принялась с аппетитом поглощать тосты и круассаны. Потом, не вытерев с верхней губы полоску кофе с молоком, уставилась на Корсо, как беззаботный ребенок.

— Итак, с чего начнем?

Они сидели в двух кварталах от книжной лавки, которую девушка уже успела отыскать по собственному почину, пока Корсо приканчивал в кафе первую в этот день рюмку джина — первую, но, как он чувствовал, не последнюю.

— Так почему бы нам не отправиться туда прямо сейчас? — повторила она.

Корсо не ответил. Ночью ему приснился сон. Она, эта смуглолицая девушка, в вечерних сумерках вела его за руку через холодное пустынное поле, а на горизонте виднелись столбы дыма — то были вулканы перед извержением. Порой на пути им попадались солдаты с суровыми лицами, мертвые солдаты, их оружие было покрыто слоем пыли, они смотрели молча, тускло и безразлично — как угрюмые троянцы в царстве Аида. От горизонта на поле надвигался мрак, дым делался все гуще, а непроницаемые, призрачные лица мертвых воинов словно предупреждали о чем-то. Корсо хотелось поскорее выбраться оттуда. Он тянул девушку за руку, чтобы она не отставала, но воздух становился все плотнее, все горячее, удушливее и темнее. И вдруг бег их превратился в падение — они всё падали, падали и никак не могли достичь земли, будто агония в замедленной съемке. Темнота обжигала, как пламя в топке. Единственной связью с внешним миром оставалась рука Корсо, которая крепко держала руку девушки и все еще пыталась тянуть ее вперед. Последнее, что он почувствовал, — пожатие этой слабеющей, превращающейся в пепел руки. И тут же перед ним — в непроглядном мраке над пылающим полем и его сознанием — возникли какие-то белесые пятна, похожие на мимолетные вспышки, и из них образовались фантастические очертания голого черепа.

Вспоминать сон было неприятно. Чтобы прочистить горло от пепла и стереть ужас с сетчатки глаз, Корсо допил джин. Потом повернулся к девушке. Она сидела и терпеливо, смиренно ждала, похожая на прилежную секретаршу, готовую тотчас выполнить любые распоряжения шефа. Неправдоподобно спокойная, как должное принявшая свою роль в этой истории. И поза ее выражала теперь обескураживающую и необъяснимую преданность.

Когда Корсо встал и закинул на плечо свою холщовую сумку, она тоже немедленно вскочила. Они неспешно спустились к Сене. Девушка шла по тротуару ближе к домам и время от времени останавливалась у витрин, если внимание ее привлекала какая-нибудь картина, или гравюра, или книга. Она таращила на все глаза с жадным любопытством, но в уголках ее губ застыло что-то печальное, а непроизвольная улыбка выглядела ностальгической. Казалось, в старинных вещах она искала свой собственный отпечаток: будто в каком-то уголке памяти ее прошлое связывалось с прошлым этих малых числом обломков кораблекрушения, которые прибивало сюда течение после каждой неизбежной в Истории катастрофы.

Они увидели две книжные лавки — одну напротив другой, по обе стороны улицы. Лавка Ашиля Реплен-же была старинной, с деревянным фасадом и изысканной витриной под вывеской «Livres anciens, autographes et documents historiques». Корсо велел девушке дожидаться снаружи, и она безропотно подчинилась. Направляясь к дверям, он заметил ее отражение в витринном стекле — наполовину заслоненная его плечом, она стояла на противоположном тротуаре и пристально смотрела ему вслед.

Он толкнул дверь, зазвенел колокольчик. Дубовый стол, книги на стеллажах, папки с гравюрами и дюжина старых деревянных картотечных шкафов. На ящиках — латунные кружки с изящно выгравированными буквами алфавита. На стене в рамке — рукописный лист, под которым значилось: «Фрагмент „Тартюфа“ Мольера». Рядом — три очень недурные гравюры: Виктор Гюго, Флобер, а посередине — Дюма.

Ашиль Репленже стоял у стола. Это был здоровяк с багровым лицом, пышными седыми усами и двойным подбородком, свисающим на ворот рубашки. Одним словом, персонаж, весьма похожий на Портоса. Одет он был дорого, но небрежно: английский пиджак, с трудом сходившийся на толстом животе, фланелевые брюки, чуть спущенные и мятые.

— Корсо… Лукас Корсо… — Он вертел в толстых и сильных пальцах визитную карточку Бориса Балкана и морщил лоб. — Да, припоминаю, он звонил мне. Что-то связанное с Дюма.

Корсо опустил сумку на пол и достал папку с пятнадцатью страницами «Анжуйского вина». Букинист впился в нее глазами и поднял бровь.

— Любопытно, — сказал он тихо. — Очень даже любопытно.

Разговаривал он прерывисто и одышливо, как астматик. Он вынул из кармана пиджака очки с бифокальными стеклами и надел, но сперва метнул цепкий взгляд на посетителя. Потом склонился над рукописью. Когда он поднял голову, лицо его сияло восторгом.

— Невероятно! — вскричал он. — Я готов купить это немедленно.

— Рукопись не продается.

Букинист не сумел скрыть удивления. Он разочарованно надул губы:

— Но я понял…

— Речь идет лишь об экспертизе. Разумеется, ваши услуги будут оплачены.

Ашиль Репленже мотнул головой — дело вовсе не в деньгах. Он выглядел раздосадованным и пару раз недоверчиво глянул на посетителя поверх очков. Потом снова склонился над рукописью.

— Жаль, — вымолвил он наконец и снова с любопытством воззрился на Корсо, словно раздумывая, каким образом она попала к тому в руки. — Откуда это у вас?

— Наследство. Старая тетушка умерла, понимаете ли… А вы не видели эту рукопись раньше?

Все еще не поборов подозрительности, букинист бросил взгляд через витринное стекло на улицу, будто какой-нибудь случайный прохожий мог вдруг растолковать ему смысл неожиданного визита. Хотя, скорее всего, он просто подыскивал ответ. Наконец потрогал усы — так, точно проверял, не отклеились ли, потом уклончиво улыбнулся:

— Здесь у нас, в Латинском квартале, никогда не знаешь наверняка, что ты уже видел, а что — нет… Район всегда был удобен для торговли книгами и гравюрами… Вокруг все непрерывно что-то покупают и продают, порой книга несколько раз проходит через одни и те же руки. — Он сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха: три коротких вдоха, потом метнул на Корсо изучающий взгляд. — Нет, думаю, что нет. Раньше я этой рукописи не видел. — Он снова посмотрел на улицу; кровь прилила у него к лицу, оно побагровело. — Уж ее-то я бы запомнил.

— Надо понимать, это подлинник? — гнул свое Корсо.

— Ну… Думаю, да. — Букинист, отдуваясь, провел кончиками пальцев по голубым листам; казалось, он прикасался к ним с опаской. Затем взял одну страницу двумя пальцами. — Полукруглые буквы, средний нажим, без вставок между строками и без помарок… Почти нет знаков препинания, зато много лишних прописных букв. Несомненно, это Дюма в зрелые годы, где-то в середине жизни, когда писал «Трех мушкетеров»… — Букинист начал заводиться. Но вдруг замолк, подняв палец вверх, и Корсо увидел улыбку, проклюнувшуюся из-под усов, — знак того, что хозяин принял решение. — Минутку!

Он шагнул к картотечному шкафу с буквой Д и вытащил папку цвета слоновой кости.

— Тут все написано рукой Александра Дюма-отца.

В папке лежала дюжина каких-то документов: одни без подписи или помеченные инициалами А. Д., под другими стояла полная подпись. По большей части это были короткие записки, адресованные издателям, письма к друзьям, приглашения.

— Вот один из его американских автографов… — пояснил Ашиль Репленже. — Автограф попросил у него Линкольн. Дюма послал десять долларов и целых сто автографов — их продали в Питтсбурге на благотворительном аукционе. — Он показывал Корсо свои сокровища со сдержанной, но явной профессиональной гордостью. — А это, взгляните, приглашение на ужин в замок «Монте-Кристо», который он построил для себя в Марли-ле-Руа. Иногда он ставил лишь инициалы, а случалось, пользовался псевдонимами… Хотя не все известные автографы являются подлинными. В газете «Мушкетер», которая принадлежала Дюма, служил некий Вьелло, умевший подделывать почерк хозяина. К тому же последние три года жизни у Дюма сильно дрожали руки, приходилось диктовать.

— А почему бумага голубая?

— Он получал ее из Лилля, от фабриканта, который был его горячим поклонником и изготовлял бумагу специально для своего кумира… И почти всегда вот такого цвета, особенно для романов. На статьи чаще шла розовая, на стихи — желтая… Дюма писал разными перьями, в зависимости от жанра. И терпеть не мог синих чернил.

Корсо указал на четыре белых листа с пометками и помарками:

— А эти?

Репленже нахмурился:

— Маке. Соавтор Дюма Огюст Маке. Это исправления, сделанные Дюма в первом варианте. — Букинист провел пальцем по усам, потом наклонился над рукописью и принялся громко и театрально читать: — «Ужасно! Ужасно! — шептал Атос, между тем как Портос бил бутылки, а Арамис отдавал приказание — правда, несколько запоздавшее — привести духовника…» — Букинист со вздохом прервался на полуслове и, удовлетворенно кивнув, протянул Корсо лист. — Посмотрите сами! Маке написал просто: «И он испустил дух на глазах у онемевших от ужаса друзей д’Артаньяна». Дюма эту строку зачеркнул, а сверху написал несколько своих фраз, вставил новые реплики.

— А что вы можете сообщить мне о Маке?

Букинист с сомнением пожал мощными плечами.

— Немного. — Тон его снова стал уклончивым. — Он был десятью годами моложе Дюма, рекомендовал его писателю их общий друг Жерар де Нерваль. Маке сочинял исторические романы, но безуспешно, и принес Дюма набросок одного — «Добряк Бюва, или Заговор Селламара». Дюма превратил это в «Шевалье д’Арманталь» и напечатал под своим именем. А Маке получил за работу тысячу двести франков.

— А вы могли бы определить дату написания «Анжуйского вина» по почерку и стилю письма?

— Конечно! Тут полное совпадение с другими рукописными документами 1844 года, когда шла работа над «Тремя мушкетерами»… Белые и голубые листы — тоже его обычай. Дюма с помощником работали неутомимо. Из «Мемуаров господина д’Артаньяна» Куртиля они позаимствовали имена для своих героев, путешествие в Париж, историю миледи и образ жены галантерейщика, которой Дюма придал черты своей любовницы Белль Крельсамер, чтобы госпожа Бонасье вышла поживее… Из «Мемуаров» господина де Ла Порта, доверенного лица Анны Австрийской, появился эпизод похищения Констанции. А у Ларошфуко и из книги Редерера «Политические и галантные интриги французского двора» они почерпнули знаменитую историю про алмазные подвески… В ту пору они писали не только «Трех мушкетеров», но еще и «Королеву Марго» и «Шевалье де Мезон-Руж».

Репленже снова замолчал, пытаясь отдышаться. Давая пояснения, он все больше и больше краснел, кровь опять прилила к его лицу. Последние фразы он проговорил совсем быстро и сбивчиво. Он боялся утомить собеседника, но в то же время хотел предоставить ему как можно больше фактов.

— С «Шевалье де Мезон-Руж», — продолжил он, глотнув воздуха, — связан забавный анекдот… Уже было объявлено о публикации романа-фельетона под названием «Шевалье де Ружвиль», но тут Дюма получил негодующее письмо от некоего маркиза, носившего ту же фамилию. В итоге автор изменил название, но вскоре получил новое письмо. «Глубокочтимый господин Дюма, — писал аристократ, — называйте свой роман, как Вам заблагорассудится. Я — последний представитель рода и через час намерен застрелиться…» И действительно, маркиз де Ружвиль покончил с собой из-за какой-то любовной истории.