Клуб Дюма, или Тень Ришелье Перес-Реверте Артуро

XII. Бекингэм и миледи

То преступление было совершено при участии женщины.

Эса ди Кейрош. «Тайна дороги на Синтру»

Корсо сидел на нижней ступени лестницы и пытался зажечь сигарету. Он еще не пришел в себя, голова шла кругом, и ему никак не удавалось свести вместе спичку и конец сигареты. Кроме того, одно стекло в очках оказалось разбитым, и приходилось зажмуривать этот глаз, чтобы видеть другим. Когда огонь по спичке добрался до пальцев, охотник за книгами бросил спичку под ноги, сунул сигарету в рот и стал смотреть, как девушка собирает с земли содержимое сумки; потом она подошла к нему и помогла прикурить.

— Как ты? В порядке?

Вопрос прозвучал безразлично, в нем не слышалось ни заботы, ни сочувствия. Очевидно, ее здорово разозлило его легкомыслие: ведь она по телефону предупредила Корсо об опасности, а он все равно угодил в ловушку, как мальчишка. В ответ Корсо пристыженно и смущенно кивнул. Правда, его в какой-то мере утешало воспоминание о выражении, мелькнувшем на лице Рошфора в тот миг, когда он увидал перед собой девушку. Она ударила его точно и безжалостно, но глумиться над поверженным врагом не стала — он какое-то время полежал на спине, потом со стоном, но не проронив ни слова, перевернулся и уполз в сторону. А она, потеряв к нему всякий интерес, занялась сумкой. Будь на то воля Корсо, он кинулся бы следом за Рошфором и бил бы его смертным боем, пока негодяй не расскажет все, что знает; но Корсо был слишком слаб и не мог подняться на ноги, к тому же он сомневался, что девушка одобрит такой поступок. Она вывела из игры Рошфора, и теперь ее волновали только сумка и Корсо.

— Почему ты позволила ему уйти?

Силуэт Рошфора еще маячил вдалеке, но мог вот-вот исчезнуть за поворотом, во мраке среди пришвартованных к берегу баркасов, похожих на корабли-призраки над туманными волнами. Корсо представил себе: его враг бредет прочь — спотыкаясь, с разбитым носом, так и не взяв в толк, как девушка сумела с ним сладить, и у Корсо в груди вспыхнула мстительная радость.

— Надо было побеседовать с этим подонком, — с упреком добавил он.

Девушка искала свою куртку. Потом села на ступеньку рядом с Корсо, но с ответом не спешила. Выглядела она обессиленной.

— Никуда он от нас не денется, — наконец сказала она, скользнув взглядом по Корсо, а потом уставилась на реку. — А ты постарайся в следующий раз быть поосторожнее.

Он вынул изо рта мокрую сигарету и принялся рассеянно крутить ее.

— Я думал, что…

— Все мужчины думают, что… Пока им не расквасят физиономию.

И тут он заметил, что девушка ранена. Ерунда, конечно: струйка крови стекала из носа на верхнюю губу, потом от уголка рта — к подбородку.

— У тебя кровь идет из носа, — сообщил он с дурацким видом.

— Знаю, — ответила она совершенно спокойно, только тронула нос и посмотрела на испачканные кровью пальцы.

— Это он тебя?

— Можно сказать, что я сама себя. — Она вытерла пальцы о брюки. — Когда кинулась на него, врезалась носом.

— А где ты научилась таким штукам?

— Каким еще штукам?

— Я же видел, как ты его там, на берегу, — Корсо неуклюже повторил ее движение, — отметелила…

Она вяло улыбнулась, поднимаясь и отряхивая сзади джинсы.

— Как-то раз мне случилось биться с одним архангелом. Победил, правда, он, но кое-какие приемы я у него переняла.

Из-за струйки крови на лице девушка выглядела совсем юной. Она повесила холщовую сумку себе на плечо и протянула руку, чтобы помочь Корсо подняться. И он поразился скрытой в этой руке силе.

Кстати сказать, только теперь он почувствовал, что у него болит каждая косточка.

— Надо же! А я всегда считал, что оружие архангелов — копья и мечи.

Она откинула голову назад и втягивала носом кровь. Потом покосилась на него и с досадой бросила:

— Ты, Корсо, слишком часто разглядывал гравюры Дюрера. Вот в чем твоя беда!

Они шли к гостинице через Пон-Нёф, потом мимо Лувра, и все вокруг было спокойно. Когда они оказались в хорошо освещенном месте, Корсо заметил, что из носа у девушки по-прежнему течет кровь. Он вытащил из кармана платок и поднес было к ее лицу, но платок она выхватила и сама приложила к носу. Вид у нее был отрешенный, она о чем-то размышляла, но о чем именно, Корсо, разумеется, не мог даже догадываться. Он только поглядывал на нее исподтишка: длинная обнаженная шея, точеный профиль, матовая при блеклом свете фонарей кожа. Девушка шагала, слегка наклонив голову вперед, с сумкой на плече, вид у нее был решительный и упрямый. Когда им приходилось поворачивать за угол, а угол был плохо освещен, она тревожно озиралась по сторонам, отрывала руку с платком от кровоточащего носа и твердо опускала на бедро. Они добрались до более светлой улицы Риволи, и девушка немного расслабилась. Да и кровотечение у нее остановилось, так что она вернула Корсо запачканный платок. Ее настроение улучшилось, и она явно перестала дуться на Корсо за то, что он недавно вел себя как последний идиот. Пару раз она даже положила руку ему на плечо, и движение это выглядело непроизвольным и очень естественным, словно они были двумя старыми товарищами и возвращались с дальней прогулки. Хотя, возможно, она просто устала и нуждалась в опоре. Жест ее сперва понравился Корсо, которому ходьба возвращала понемногу ясность ума, потом стал раздражать. Прикосновение ее руки пробудило в нем необычное ощущение — не сказать чтобы неприятное, но довольно неожиданное. Словно внутри у него что-то начало размягчаться и таять, как карамель на солнце.

В тот вечер внизу дежурил Грюбер. Заметив необычный вид постояльцев, он позволил себе кинуть в их сторону короткий пронзительный взгляд: на Корсо был грязный мокрый плащ и очки с разбитым стеклом, у девушки все лицо перемазано кровью. Но никаких эмоций на физиономии Грюбера не отразилось. Он только учтиво поднял бровь и безмолвно склонил голову, отдавая себя в полное распоряжение Корсо, но тот знаком показал, что все нормально. Тогда портье передал ему вместе с двумя ключами запечатанный конверт. Они вошли в лифт, и Корсо хотел было вскрыть конверт, но увидел, что из носа у девушки снова пошла кровь. Он сунул конверт в карман и опять протянул ей носовой платок. Когда лифт остановился на ее этаже, Корсо предложил вызвать врача, но девушка покачала головой и вышла из кабины. Мгновение поколебавшись, охотник за книгами двинулся следом за ней по коридору. Маленькие капли крови оставляли след на ковровом покрытии. В комнате Корсо усадил девушку на кровать, а сам пошел в ванную за мокрым полотенцем.

— Приложи к затылку и откинь голову назад.

Она молча сделала, как он велел. Казалось, энергия, которую она излучала на берегу реки, иссякла. Наверное, кровотечение лишило ее последних сил. Он снял с нее куртку и тапочки, потом помог лечь и подложил под спину свернутую валиком подушку; девушка подчинялась, как ослабевший от болезни ребенок. Корсо погасил все лампы, кроме той, что была в ванной, но прежде огляделся вокруг. Из вещей, принадлежащих девушке, — не считая зубной щетки, тюбика с пастой и флакончика с шампунем, которые стояли на полочке под зеркалом, — он обнаружил только куртку, расстегнутый рюкзак на кресле, открытки, купленные накануне вместе с «Тремя мушкетерами», серый шерстяной свитер, пару футболок и белые трусики, сушившиеся на батарее. Потом он в некотором смущении посмотрел на девушку, прикидывая, куда ему лучше сесть: рядом с ней на край кровати или куда-нибудь еще. То ощущение, что накатило на Корсо на улице Риволи, не покидало его — оно притаилось где-то в области желудка… Но уйти отсюда, пока она не почувствует себя лучше, он не мог. И в конце концов решил вообще не садиться, а просто постоять. Он сунул руки в карманы плаща и одной тотчас нащупал пустую фляжку. Корсо бросил взгляд на мини-бар с еще не тронутой гостиничной наклейкой и подумал, что жизнь бы отдал за глоток джина.

— Там, у реки, ты мне здорово помогла, — сказал он, чтобы нарушить молчание. — Я ведь еще не успел тебя поблагодарить.

Она слегка улыбнулась, будто в полудреме; но глаза с расширившимися от темноты зрачками следили за каждым движением Корсо.

— Что все-таки происходит? — спросил охотник за книгами.

Какое-то время она с легкой иронией смотрела ему в глаза, давая понять, насколько глуп его вопрос.

— Надо полагать, они хотят заполучить то, что находится у тебя.

— Рукопись Дюма?.. «Девять врат»?..

Девушка еле слышно вздохнула. Всем видом своим она показывала: возможно, дело и не в том и не в другом.

— Ты ведь такой умный, Корсо, — произнесла она наконец. — Должна же у тебя быть какая-нибудь версия.

— Чего-чего, а версий у меня навалом. Не хватает главного — подтверждений и доказательств.

— А разве всегда нужны доказательства?

— Это только в детективах Шерлоку Холмсу или Пуаро достаточно решить в уме загадку — кто убийца и как именно совершено преступление, и на этом делу конец. Потом они додумывают остальное и рассказывают историю так, словно все события происходили у них на глазах. Чем приводят в полный восторг Ватсона или Гастингса, те аплодируют с криками: «Браво, маэстро, все в точности так и было». А убийца сознается. Как последний идиот…

— Я тоже готова аплодировать.

На сей раз в ее реплике не было ни тени иронии. Она смотрела на Корсо пристально, напряженно, ловя каждое его слово и жест.

Он смущенно дернулся и буркнул:

— Знаю.

Девушка по-прежнему смотрела ему прямо в глаза, будто ей и вправду нечего было скрывать.

— Только не пойму почему. — Он хотел было добавить: «Это ведь не детективный роман, а настоящая жизнь», но удержался, поскольку в нынешних обстоятельствах граница, разделяющая действительность и вымысел, сделалась, на его взгляд, совсем призрачной. Корсо, живой человек из плоти и крови, с настоящими документами, где было обозначено его гражданство, имеющий постоянное место жительства, не утративший физических ощущений, что подтверждалось болью в костях после падения с лестницы… так вот, этот самый Корсо все больше поддавался соблазну — считать себя реальным персонажем в ирреальном мире. И тут не было ничего приятного, потому что оставался всего один шаг до мысли: ты ирреальный персонаж, который только воображает, что он реальный в ирреальном мире… Кстати, этот шаг и отделял нормальное умственное состояние от помешательства. Корсо задумался: а не случилось ли так, что кто-нибудь — скажем, писатель-романист с перекрученными мозгами или пьянчуга сценарист, сочиняющий дешевые истории, — как раз сейчас придумывает его, Корсо, ирреального героя, который мнит себя ирреальным в ирреальном мире? Так! Стоп…

От таких мыслей у него совсем пересохло во рту. Он стоял перед девушкой, сунув руки в карманы, и чувствовал, что язык ему словно натерли наждачной бумагой. Будь я ирреальным, подумал он с облегчением, у меня волосы встали бы дыбом от подобных мыслей; я вскричал бы: «О, проклятый рок!», — и лоб мой покрылся бы испариной. Зато жажда меня, разумеется, не мучила бы. Я пью, следовательно, существую. И он метнулся к мини-бару, сорвал наклейку, достал бутылочку джина и залпом осушил. Наклоняясь, чтобы закрыть бар, он не мог сдержать улыбку, будто закрывал дарохранительницу. И тотчас все в этом мире встало на свои места.

В комнате было почти совсем темно. Слабый свет падал только из ванной, освещая часть постели, где лежала девушка. Он увидел босые ноги, джинсы, майку с засохшими каплями крови. Потом задержал взгляд на обнаженной шее — длинной, смуглой. На полуоткрытых губах и белеющей в темноте полоске зубов. Увидел прикованный к нему взгляд. Тронул лежащий в кармане ключ от своей комнаты, сглотнул слюну. Пора уносить отсюда ноги.

— Тебе лучше?

Она молча кивнула. Корсо глянул на часы, хотя точное время было ему вроде бы и ни к чему. Он не помнил, чтобы, входя, включал радио, но теперь откуда-то лилась музыка. Грустная песня на французском языке. Девушка из портового кабачка влюбилась в незнакомого моряка.

— Ладно, мне пора.

По радио женский голос продолжал раскручивать печальную историю. Морячок тот снялся с якоря и исчез навсегда, а девушка все смотрела и смотрела на пустой стул и мокрый круг, оставленный его стаканом. Корсо подошел к ночному столику, взял свой носовой платок, выбрал край почище и вытер целое стекло в очках. И тут он заметил, что у девушки снова пошла носом кровь.

— Ну вот, опять, — сказал он.

Тонкая струйка, как и прежде, стекала к верхней губе, потом — к углу рта. Девушка поднесла руку к лицу и, разглядывая красные пальцы, стоически улыбнулась.

— Пускай.

— Надо бы все-таки позвать врача.

Она чуть прикрыла глаза и покачала головой — очень мягко. Теперь, в полутьме, на подушке, усеянной большими темными пятнами, она выглядела совсем беспомощной. Так и не надев очки, он сел на край кровати и протянул руку с платком к ее лицу. И когда он наклонился, его тень, прорисованная в косой полоске света, падающего из ванной на стену, нерешительно дрогнула, как будто выбирала между светом и мраком, а потом растаяла в углу.

И тут девушка сделала нечто неожиданное. Не обращая внимания на платок, который он ей протягивал, она подняла испачканную кровью ладонь, коснулась лица Корсо и прочертила пальцами четыре линии — ото лба к подбородку. Но после этой необычной ласки не отняла теплой влажной руки, и он чувствовал, как капли крови текут по четырехполосному следу, оставленному на его коже. В прозрачных зрачках девушки сквозил свет, лившийся в комнату из приоткрытой двери, и Корсо вздрогнул, разглядев в них удвоенное отражение своей потерянной тени.

По радио звучала уже другая песня, но они перестали слушать. От девушки пахло теплом, вернее — лихорадочным жаром, и под тонкой кожей на обнаженной шее билась нежная жилка. В комнате струйки света и темнота перемежались сизым полумраком, где предметы теряли свои очертания. Она прошептала что-то невнятное, очень тихо, и глаза ее переливчато блеснули, а рука скользнула к затылку Корсо, размазывая свежую кровь вокруг его шеи. Он почувствовал вкус крови во рту и склонился к девушке, коснулся призывно приоткрытых губ, из которых едва пробивался стон, такой слабый, точно долетал он сюда из далеких-далеких времен, — долгий, тягучий и вековечный. На краткий миг в биении этой плоти ожили воспоминания о всех предыдущих смертях Лукаса Корсо, словно их принесло течением темной и неспешной реки, воды которой были так величаво покойны, что казалось, их покрыли лаком. И он пожалел, что у девушки нет имени, которое запечатлелось бы в его сознании вместе с этим мгновением.

Но уже через секунду на лицо его вернулась досадливая гримаса; охотник за книгами вдруг увидал сцену со стороны: он сидит на краю кровати, не сняв плаща, все еще во власти наваждения, а она тем временем, чуть выгнув спину, как красивое молодое животное, расстегивает пуговицу на джинсах. Он наблюдал за ней и в душе снисходительно ухмылялся, преисполнившись ироничного и усталого благодушия, которое порой умел напускать на себя. И наблюдал скорее с любопытством, чем с желанием. Девушка дернула «молнию» вниз, и открылся треугольник белого хлопка, затем белая ткань поползла вниз вместе с джинсами. Он увидел ее длинные загорелые ноги, вытянутые на кровати, и они лишили Корсо — обоих Корсо — рассудка, как чуть раньше удар одной из этих ног лишил Рошфора нескольких зубов. Потом она подняла руки, чтобы снять майку, и движение ее было абсолютно естественным: в нем не чувствовалось ни кокетства, ни заученности; при этом она не сводила с Корсо спокойных и нежных глаз — пока майка не закрыла ей лицо. Тогда контраст стал еще сильнее: опять белый хлопок, на сей раз скользящий вверх, и загорелая кожа, упругая, теплая плоть, тонкая талия, тяжелые прекрасные груди — их очертания четко рисовались в полосе света из двери; ложбинка у изгиба шеи, полуоткрытый рот и снова глаза, в которых сиял похищенный у неба свет. А в самой глубине глаз — плененная тень Корсо, словно душа, замкнутая в два одинаковых стеклянных шара или изумруда.

Но тут-то он и понял, что у него ничего не получится. Одно из тех мрачных предчувствий, что предваряют некоторые события и отмечают их еще до того, как они случились, вещим знаком неминуемой катастрофы. А если сказать проще, то, швыряя последнюю одежду на пол, туда, где уже валялся плащ, Корсо обнаружил, что начавшаяся было эрекция решительно пошла на спад. Так что — зелен виноград! Или, как выразился бы его прапрадед-бонапартист, «la Garde recule» — «Гвардия отступает». Окончательно и бесповоротно. Он вдруг почувствовал нахлест тоски, хотя понадеялся, что его несвоевременная и досадная слабость какое-то время останется незамеченной. С некоторыми предосторожностями он лег ничком рядом с нежным смуглым телом, которое ждало его в темноте, решив прибегнуть к методу, который Император, завязший в грязи Фландрии, назвал «тактическим косвенным приближением», — то есть к изучению местности на приличном расстоянии и отказу от контактов в опасной зоне. Выбрав эту благоразумную тактику, он решил немного потянуть время — на всякий случай, а вдруг подоспеет Груши с подкреплением, — и начал неспешно целовать девушку в губы и шею. Напрасные надежды. Груши не появлялся; видно, этот подстрекатель гонялся где-то за пруссаками, стараясь держаться подальше от поля боя. Но тревога Корсо обернулась настоящей паникой, когда девушка прижалась к нему, просунула стройную, крепкую и горячую ногу меж его ног — и тотчас обнаружила, какая беда с ним стряслась. Корсо увидел, как она растерянно улыбнулась. Но то была подбадривающая улыбка из серии: «Браво, боец, я уверена, что ты справишься». Потом она как-то особенно нежно поцеловала его и протянула своевольную руку, чтобы помочь делу. Но именно в тот миг, когда Корсо почувствовал прикосновение ее руки к самому эпицентру драмы, он окончательно пошел ко дну. Как «Титаник». Камнем. На палубе играет оркестр. Женщины и дети вперед. Следующие двадцать минут можно было назвать агонией — в такие моменты человек начинает припоминать, что плохого он сделал в жизни. Героические атаки разбиваются о стойкие ряды шотландских стрелков. Пехота начала готовиться к штурму, едва забрезжила надежда на победу. Импровизированные вылазки стрелков и пехотинцев, тщетно мечтающих застать противника врасплох. Выстрелы гусар и мощные залпы кирасиров. Но все попытки кончались одинаково: Веллингтон ликовал, укрепившись в маленькой и неприступной бельгийской деревушке, и его главный волынщик играл марш Серых шотландцев под самым носом у Корсо, а Старая Гвардия, вернее, то, что от нее осталось, сжав челюсти и задыхаясь в простынях, с отчаянием поглядывала на часы, которые, к несчастью, не снял с руки. Капли пота размером с кулак стекали у Корсо по волосам, а потерянный взгляд блуждал по комнате — поверх плеча девушки — в поисках пистолета. Охотник за книгами желал пустить себе пулю в лоб…

Девушка спала. Очень осторожно, чтобы не разбудить ее, Корсо протянул руку к плащу и достал сигареты. Закурив, приподнялся на локте и стал смотреть на нее. Она лежала на спине, голая, откинув голову на испачканную уже засохшей кровью подушку, и тихо дышала полуоткрытым ртом. От нее по-прежнему пахло лихорадочным жаром и теплой плотью. При слабом свете, льющемся из ванной, Корсо мог любоваться неподвижным прекрасным телом. Вот, сказал он себе, шедевр генной инженерии. Потом задумался о том, какие тайны — вернее, какие смешения кровей, слюны, кожи, семени и случайностей — сошлись во времени, чтобы соединить звенья той цепочки, которую она собой завершала. Ведь здесь, в этом восемнадцати— или двадцатилетием теле были представлены все женщины, все существа женского пола за всю историю рода человеческого. Он уловил биение жилки у нее на шее, различил едва приметные удары сердца, скользнул взглядом по нежной линии, которая вела от спины к талии и округлялась на бедрах. Он нежно тронул кончиками пальцев маленький, покрытый завитками волос треугольник, где кожа была чуть светлее и где Корсо так и не сумел разбить, как положено, свой бивак. Девушка разрешила ситуацию с безупречным тактом — она ничем не выдала разочарования и, едва поняв, что на штурм Корсо идти не готов, превратила все в легкую игру. Зато обстановка разрядилась; по крайней мере, ему не пришлось за неимением пистолета — ведь загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? — биться головой об угол ночного столика, хотя и такой вариант успел мелькнуть в его помраченном мозгу; правда, дело кончилось полумерой — он незаметно саданул кулаком по стене, чуть не разбив себе костяшки; и девушка, почувствовав резкое движение, а затем внезапную напряженность его тела, с изумлением глянула на Корсо. Честно говоря, боль и усилия, которые он прилагал, чтобы не завыть, помогли ему немного успокоиться, и Корсо даже удалось овладеть собой настолько, чтобы изобразить кривую улыбку и сказать девушке, что такое с ним происходит только в первые тридцать раз. Она расхохоталась, прижалась к нему и принялась нежно и радостно целовать его глаза и губы. Какой ты идиот, Корсо, мне это безразлично. Абсолютно безразлично. Так что он сделал единственное, что в таких обстоятельствах мог сделать: ограничился добавлением приправ — умелые пальцы в нужном месте, что дало если и не триумфальные, то, во всяком случае, приемлемые результаты. Переведя дух, девушка долго смотрела на него молча, а потом поцеловала неспешным и старательным поцелуем, который постепенно стал слабнуть. Она заснула.

Огонек сигареты высветил пальцы Корсо. Продержав сколько хватило сил дым в легких, он разом выдохнул его и теперь наблюдал, как серое облачко поплыло над кроватью через освещенное пространство. Он уловил, что дыхание девушки вдруг сбилось с ритма, и внимательно посмотрел на нее. Она сморщила лоб и еле слышно застонала — совсем как ребенок, которому приснился страшный сон. Потом, все еще не проснувшись, перевернулась на бок и оказалась лицом к нему. Теперь она лежала на боку, одну руку подоткнув под обнаженную грудь, а другую устроив у самого лица. Так кто же ты такая, черт возьми? — в который уж раз беззвучно спросил он, затем наклонился и поцеловал неподвижное лицо. Он нежно погладил короткие волосы, провел пальцами по линии талии, по бедрам, теперь четко вычерченным на фоне светлого дверного проема. В этом мягком изгибе было больше красоты, чем в любой мелодии, скульптуре, стихотворении или картине. Он придвинулся, чтобы вдохнуть аромат ее тонкой шеи, и тотчас почувствовал, как его собственный пульс застучал крепким молотом, будя плоть. Спокойно, приказал он себе. Хладнокровие и никакой паники. Итак, приступим. Он не знал, надолго ли это, и потому поспешно погасил сигарету, сунул окурок в пепельницу на ночном столике и прижался к девушке, убеждаясь, что теперь его организм реагировал на прикосновение как положено. Он раздвинул ей ноги и безоглядно ринулся во влажный, радушный рай, который казался сделанным из горячих сливок с медом. Он заметил, что девушка в полудреме шевельнулась, потом ее руки обвились вокруг его спины, хотя до конца она так и не пробудилась. Он поцеловал ее в шею, потом в губы, из которых уже рвался долгий и неописуемо нежный стон, и почувствовал, что бедра ее ожили и прильнули к его бедрам, подхватив их ритм. И когда он погрузился в самую глубь ее плоти и себя самого, без труда прокладывая путь к затерянному в его памяти месту, откуда он, как ему подсказывало чутье, вел свое начало, она уже открыла глаза и глядела на него изумленно и счастливо — и зеленое мерцание пробивалось сквозь длинные влажные ресницы. Я люблю тебя, Корсо. Люблютебялюблютебялюблютебя. Я люблю тебя. Чуть позже, в некий миг он буквально прикусил себе язык, чтобы не ляпнуть такую же чертову глупость. Он видел себя со стороны — видел с изумлением и едва узнавал: теперь он зависел только от нее, от ее трепета, ее движений, угадывал ее желания и открывал тайные калитки, отыскивал сокровенные ключи к этому нежному и одновременно напряженно упругому телу. Так прошло больше часа. И наконец Корсо задал ей естественный в такой ситуации вопрос, но она сказала, чтобы он не беспокоился, у нее все под контролем. Тогда он целиком, до немыслимых пределов, погрузился в нее, до самого ее сердца.

Он проснулся, когда начало светать. Девушка спала, прижавшись к нему, и Корсо какое-то время лежал неподвижно, боясь разбудить ее, и старался не думать о том, что произошло и что будет дальше. Он прикрыл глаза и с наслаждением расслабился, радуясь окутавшей его приятной беззаботности. Он чувствовал на своей коже дыхание девушки. Ирэн Адлер, Бейкер-стрит, 221б. Влюбленный дьявол. Ее фигура в тумане перед Рошфором. Синяя куртка, раскрывшись парашютом, медленно летит на землю. Тень Корсо в глубине глаз девушки. Теперь она спала безмятежно и мирно, от всего отрешившись, и он никак не мог установить логические связи, которые могли бы упорядочить мелькавшие в памяти картины. Но как раз сейчас ему меньше всего нужна была логика; он отдался во власть ленивой неги. Положил руку в тепло меж ее бедер и долго не отнимал. По крайней мере, это обнаженное тело уж точно было реальным.

Вскоре он тихонько встал и пошел в ванную. Глянул в зеркало и увидел следы засохшей крови на лице, а также — следы схватки с Рошфором и ударов о лестницу: синяк на левом плече, еще один между ребрами — те, когда он их пощупал, отозвались острой болью. Он быстро умылся и пошел за сигаретой. Сунул руку в карман плаща и наткнулся на записку Грюбера.

Он чертыхнулся сквозь зубы, проклиная собственную забывчивость, но поправить оплошность было уже нельзя. Корсо вскрыл конверт и возвратился в ванную, чтобы прочитать записку при свете. Сообщение было совсем коротким — два имени, адрес и номер. Оно вызвало у Корсо жестокую улыбку. Он снова оглядел себя в зеркало: взъерошенные волосы, потемневшие от щетины щеки. Потом надел очки с разбитым стеклом — так, словно водрузил на голову шлем с забралом; на лице его появилась гримаса злого волка, учуявшего добычу. Он бесшумно собрал свою одежду, подхватил холщовую сумку и бросил прощальный взгляд на спящую девушку. Кто знает, может, новый день окажется удачным. Во всяком случае, Бекингэму и миледи Корсо завтрак испортит.

Отель «Крийон» был слишком дорогим, чтобы Флавио Ла Понте сам платил за номер; по всей видимости, расходы взяла на себя вдова Тайллефер. Именно об этом раздумывал Корсо, когда выходил из такси на площади Согласия, пересекал вестибюль, отделанный сиенским мрамором, поднимался по лестнице и отыскивал комнату под номером 206. На двери висела табличка «Просьба не беспокоить», за дверью царила мертвая тишина. Корсо громко постучал костяшками пальцев — три раза.

Были сделаны три надреза в языческой плоти, и так был закален гарпун для Белого Кита…

Видимо, Братство гарпунеров из Нантакета прямо сейчас и будет распущено, и Корсо не знал, жалеть о том или нет. Когда-то они с Ла Понте вместе сочинили новый вариант «Моби Дика»: Измаил записывает всю историю, кладет рукопись в законопаченный гроб и тонет вместе с экипажем «Пекода». А спасается не он, а Квикег, гарпунер-дикарь, лишенный каких бы то ни было интеллектуальных претензий. Со временем он учится читать и в один прекрасный день знакомится с текстом, составленным его товарищем, обнаруживая, что та версия и его собственные воспоминания о случившемся не имеют между собой ничего общего. И тогда он записывает свой вариант истории. «Зовите меня Квикег» — так он начинает, а заголовок дает простой — «Кит». С точки зрения профессионального гарпунера, правдиво рассказать историю Измаилу помешала его ученость, и он здорово перемудрил: Моби Дик ни в чем виноват не был, обычный кит, как любой другой, все дело в обезумевшем капитане, который на первое место ставил сведение счетов («Какая разница, кто оторвал ему ногу», — пишет Квикег), а не заботу о том, как наполнить бочки маслом. Корсо помнил, какая сцена разыгралась тогда за их столиком в баре: Макарова, мужеподобная, по-балтийски суровая, внимательно слушала Ла Понте, который объяснял, как важно было тщательно законопатить деревянный гроб, сделанный корабельным плотником, а Зизи бросала на него из-за прилавка убийственно ревнивые взгляды. То были времена, когда Корсо, набирая номер домашнего телефона, непременно слышал голос Никон и тотчас представлял, как она выходит из своей темной комнаты и поспешно вытирает мокрые от фиксажа руки. В тот вечер, когда они придумывали новый вариант «Моби Дика», он тоже позвонил ей, и позднее вся компания завалилась к ним домой. И они смотрели по видео фильм Джона Хьюстона[132] и распили еще несколько бутылок. И выпили тост за старину Мелвилла в тот самый миг, когда «Рахиль», блуждая в поисках своих пропавших детей, нашла еще одного сироту.

Так все было. И теперь, стоя перед дверью комнаты номер 206, Корсо не чувствовал злобы, какую должен испытывать человек, готовый обвинить друга в предательстве; возможно, в глубине души охотник за книгами считал, что в политике, бизнесе и сексе предательство — всего лишь вопрос времени. О политике здесь речи идти не могло, оставалось выяснить, чем именно — бизнесом или сексом — объяснялось присутствие Ла Понте в Париже. Наверное, так сложились обстоятельства. Во всяком случае, даже теперь, сильно разозлившись, Корсо и мысли не допускал, что Флавио впутался в сомнительную историю только из-за денег. Он без труда восстановил в памяти образ Лианы Тайллефер, какой она была во время краткой схватки у него дома: красивая и чувственная, с широкими бедрами, белотелая, изнеженная, пышущая здоровьем — роковая женщина типа Ким Новак. Корсо поднял бровь, как бы в знак того, что понимал мотивы книготорговца. Кстати, дружба проявляется как раз в таких мелочах. Возможно, именно поэтому возникший в двери Ла Понте и не заметил на лице Корсо враждебности. Флавио стоял на пороге — заспанный, босой, в пижаме. Он успел лишь широко открыть рот от изумления, но Корсо сильным ударом кулака тотчас закрыл его, и Ла Понте кубарем покатился в дальний угол комнаты.

При других обстоятельствах Корсо, надо думать, получил бы удовольствие от такой сцены: номер-люкс, в окне — обелиск Согласия, на полу толстый ковер, огромная ванная комната. Ла Понте лежит на ковре и потирает разбитую челюсть, пытаясь при этом сконцентрировать поплывший от удара взгляд. Большая кровать, на подносе — завтрак на две персоны. В постели сидит Лиана Тайллефер — белокурая, неотразимая, пышные белые груди — одна вылезла наружу из выреза шелковой ночной рубашки, в руке — надкусанный тост. Соски диаметром сантиметров пять, бесстрастно прикинул Корсо, закрывая за собой дверь.

— Доброе утро, — сказал он.

Потом шагнул к кровати. Лиана Тайллефер, застыв от неожиданности, по-прежнему с тостом в руке, тупо следила глазами, как он сел рядом с ней, бросил холщовую сумку на пол, окинул взглядом поднос и налил себе чашку кофе. Так прошло полминуты — а может, и больше. И никто не проронил ни слова. Наконец Корсо отпил глоток кофе и улыбнулся вдове.

— Помнится, — небритые щеки Корсо казались более впалыми, чем обычно, а улыбка напоминала лезвие кинжала, — при последней нашей встрече я вел себя грубовато.

Она не ответила. Только положила недоеденный тост на поднос и заправила грудь в вырез рубашки. Лиана Тайллефер смотрела на Корсо невыразительно — без страха, без вызова и без злости; скорее даже безразлично. А охотник за книгами, после того что случилось у него дома, ожидал найти в ее глазах ненависть. «Вас убьют за то, что вы сделали» и так далее… Кстати, им это почти удалось. Но голубая сталь в глазах Лианы Тайллефер выражала не больше, чем выражали бы две лужицы, затянутые льдом, и это встревожило Корсо сильнее, чем если бы он натолкнулся на вспышку гнева. Он без труда представил себе, как бесстрастно она рассматривает труп мужа, повесившегося на крюке от люстры в гостиной. Корсо вспомнил фотографию бедняги — в фартуке, с поднятым вверх блюдом, где лежит молочный поросенок по-сеговийски, которого Энрике готовится разрезать. Что ж, все вместе они сочинили для него отличный приключенческий роман.

— Сволочь, — пробормотал Флавио, все еще лежавший на полу. Наконец он смог сфокусировать взгляд на приятеле. Потом начал неловко подниматься, хватаясь за мебель. Корсо с любопытством наблюдал за ним.

— А ты вроде бы и не рад встрече, Флавио.

— Не рад? — Торговец книгами потирал подбородок и время от времени поглядывал на свою ладонь, словно опасаясь найти там осколок зуба. — Ты сошел с ума. Окончательно.

— Пока еще нет, но очень скоро ты мне в этом подсобишь. Ты и твои сообщники, — он указал пальцем на Лиану Тайллефер, — включая и безутешную вдову.

Ла Понте двинулся к нему, но остановился на безопасном расстоянии.

— Может, ты потрудишься объяснить, о чем речь?

Корсо поднес руку к носу книготорговца и принялся загибать пальцы:

— Речь о рукописи Дюма и о «Девяти вратах». О Викторе Фаргаше, утопленном в Синтре. О Рошфоре, который превратился в мою тень, — неделю назад он пытался прикончить меня в Толедо, а вчера — здесь, в Париже. — Корсо снова ткнул пальцем в сторону Лианы Тайллефер. — О миледи. И о тебе, разумеется, какую бы роль в этой истории ты ни играл.

Ла Понте не сводил глаз с пальцев Корсо, пока тот считал, и моргал в такт счету — пять раз подряд. Затем опять погладил подбородок, но жест этот теперь выражал задумчивость. Он уже готов был пуститься в объяснения, но передумал. И прежде обратился к Лиане Тайллефер:

— Какое мы имеем ко всему этому отношение?

Та презрительно пожала плечами. Меньше всего ей были нужны пустые разговоры, да и помогать ему она не собиралась. Вдова по-прежнему полулежала на подушках, рядом стоял поднос с завтраком; пальцы с кроваво-красными ногтями крошили ломтик поджаренного хлеба; от дыхания едва заметно поднималась и опускалась пышная грудь, которую глубокий вырез щедро выставлял напоказ. А вообще-то она глядела на Корсо, как глядят на противника — в ожидании, что карты первым раскроет все-таки он; и на происходящее реагировала с безразличием сырого окорока.

Ла Понте почесал голову — в том месте, где светлели остатки волос. Вид он имел весьма жалкий: стоял посреди комнаты в помятой полосатой пижаме, левая щека снизу распухла от полученного удара. Глаза Флавио растерянно перебегали с Корсо на Лиану, потом опять на Корсо. Наконец взгляд его остановился на охотнике за книгами.

— Я требую объяснений, — сказал Ла Понте.

— Какое совпадение. Ведь и я пришел сюда за тем же.

Ла Понте молчал, вопросительно взирая на Лиану Тайллефер. Он чувствовал себя униженным, и не без оснований. Изучив одну за другой все три пуговицы на своей пижаме, Флавио опустил глаза на босые ноги. Вид его не слишком соответствовал драматическому накалу ситуации. В конце концов он мотнул головой в сторону ванной комнаты.

— Пошли туда. — Ла Понте постарался придать голосу побольше достоинства, но распухшая щека мешала четко произносить согласные. — Поговорим.

Женщина сохраняла полное спокойствие, на лице ее не отражалось ни тени тревоги; она по-прежнему неподвижно полулежала и с вялым интересом наблюдала за ними, словно по телевизору на ее глазах раскручивался какой-то скучнейший конкурс. Корсо подумал, что оставлять ее вот так, не приняв мер предосторожности, не следовало, но никак не мог сообразить, что надо сделать. Потом схватил с пола свою сумку и прошествовал с ней в ванную. Ла Понте последовал за ним и закрыл за собой дверь.

— Можно полюбопытствовать, за что ты меня ударил?

Он говорил очень тихо, чтобы вдова со своего ложа ничего не расслышала. Корсо поставил сумку на биде, проверил, чисты ли полотенца, осмотрел туалетную полочку под зеркалом и только после этого с наигранным спокойствием повернулся к Ла Понте.

— За то, что ты интриган и предатель. Ты утаил, что замешан в этом деле. А значит, не без твоей помощи меня обманули, за мной следили и, наконец, избили.

— Ни в чем я не замешан. Избили здесь только меня. — Ла Понте тщательно осмотрел свою физиономию в зеркале. — Господи, глянь, что ты натворил! Ты меня просто изуродовал.

— Я тебя изуродую по-настоящему, если не расскажешь все по порядку.

— Все по порядку?.. — Ла Понте погладил вспухшую щеку и уставился на Корсо так, словно тот окончательно рехнулся. — А тут и нет никаких секретов. Мы с Лианой… — он запнулся, словно подыскивал подходящее слово, — гм… ну, ты же сам видел…

— Вы с Лианой крепко подружились…

— Именно.

— Когда?

— В тот самый день, когда ты уехал в Португалию.

— А кто сделал первый шаг?

— Фактически я.

— Фактически?

— Ну, более или менее. Я нанес ей визит.

— С чего это?

— Обсудить продажу библиотеки ее мужа.

— И это пришло тебе в голову вдруг, ни с того ни с сего?

— Видишь ли, она мне позвонила. Я ведь тебе когда-то уже рассказывал.

— Да, рассказывал.

— Она хотела вернуть рукопись Дюма, которую ее покойный муж продал мне.

— И как она это желание объяснила?

— Сентиментальными причинами.

— А ты, конечно, поверил.

— Да.

— Вернее, тебе было все равно.

— По правде говоря…

— Вот-вот… Главным для тебя было затянуть ее в постель.

— Не без того.

— И она тебе уступила.

— Как миленькая.

— Понятно. И вы решили устроить себе медовый месяц в Париже.

— Не совсем так. У нее были здесь какие-то дела.

— …и она пригласила тебя сопровождать ее.

— Угадал.

— Неожиданная идея, правда?.. Все расходы за ее счет, чтобы продлить идиллию.

— Приблизительно так.

Корсо зло осклабился:

— До чего прекрасна любовь, Флавио! Когда любишь по-настоящему…

— Перестань паясничать. Ты ведь циник… Она такая необыкновенная! Ты представить себе не можешь…

— Могу.

— Не можешь.

— А я говорю, что могу.

— Ты выдаешь желаемое за действительное. Такую женщину…

— Не будем отвлекаться, Флавио. Итак, все мы собрались здесь, в Париже.

— Да, конечно.

— И какие планы были у вас относительно меня?

— Никаких планов не было. Мы думали сегодня-завтра попробовать отыскать тебя. И попросить, чтобы ты вернул рукопись.

— По-хорошему.

— Разумеется, а как же еще?

— А вам не приходило в голову, что я могу заартачиться?

— Лиана такой вариант учитывала.

— А ты?

— Я — нет.

— Ты — нет… Почему же, позволь спросить?

— Я не вижу тут никаких проблем. В конце концов, мы с тобой друзья. И не забывай, «Анжуйское вино» принадлежит мне.

— Теперь я вижу: ты для нее — последнее средство.

— На что ты намекаешь? Лиана — божественная женщина! И без ума от меня.

— Да, я вижу, как она влюблена.

— Правда?

— Дурак ты, Флавио! Тебя ведь надули, как, впрочем, и меня.

И вдруг Корсо услышал в глубине мозга пронзительный сигнал тревоги — настоящую сирену — и, резко отодвинув Ла Понте в сторону, кинулся в спальню. Лиана Тайллефер уже успела встать и как была, полураздетая, спешно швыряла вещи в чемодан. Он поймал ее ледяной взгляд — взгляд леди Винтер — и понял, что все то время, пока он, как последний дурак, фанфаронил перед приятелем, она, затаившись, чего-то ждала — знака или звука. Словно паучиха в центре своей паутины.

— Прощайте, сеньор Корсо.

Он ясно разобрал три эти слова — Лиана произнесла их низким, чуть хрипловатым голосом, который он так хорошо помнил. Но, разобрав, Корсо не понял, означают ли они еще что-нибудь, кроме того, что она собирается улизнуть. Он шагнул к ней, хотя и сам не знал, с какой целью, — и в тот же миг почувствовал, что в комнате находится кто-то еще: слева притаилась какая-то тень, кто-то стоял, прижавшись к дверному косяку. Он начал поворачивать голову, чтобы встретить опасность лицом, хотя уже понял, что опять совершил оплошность и упустил нужный момент. Охотник за книгами еще слышал смех Лианы Тайллефер — так в кино смеются белокурые и злые вампирши. Что касается удара — второго за последние двенадцать часов, — то он снова пришелся ему в ухо, в то же самое место. Но Корсо успел увидеть мутнеющим взглядом, как Рошфор кинулся вон из комнаты.

На пол охотник за книгами рухнулуже без сознания.

XIII. Интрига завязывается

В этот момент вас начинает бить дрожь от предчувствия охоты. Но разве дрожали бы вы, если бы я был точен, как железнодорожный справочник?

А. Конан Дойл. «Долина ужаса»

Сначала откуда-то издалека до него донесся голос, невнятный шепот, но слов он не разобрал. Он сделал усилие и сообразил, что обращаются к нему и речь о его виде. Корсо понятия не имел, какой у него вид, и его это не волновало. Зато ему было очень удобно лежать вот так — на спине; и он не желал открывать глаза. В первую очередь из страха, что тогда усилится боль, сжимавшая виски.

Он ощутил, как его слегка похлопывают по щекам, и против воли открыл один глаз. Над ним в тревоге склонился Флавио Ла Понте. Он по-прежнему был в пижаме.

— Не трогай мое лицо, — огрызнулся Корсо.

Ла Понте с облегчением выдохнул.

— Я думал, ты уже помер, — признался он.

Корсо открыл второй глаз и попробовал приподняться. И тут же почувствовал, что мозги его колыхнулись в черепе, как желе на тарелке.

— Да, досталось тебе, — зачем-то сообщил Ла Понте, помогая ему встать.

Опершись на его плечо, чтобы сохранить равновесие, Корсо обвел взглядом комнату. Лиана Тайллефер и Рошфор испарились.

— Ты успел разглядеть, кто меня ударил?

— Да. Высокий, смуглый. Шрам на лице.

— А раньше ты его видел?

— Нет… — Торговец книгами в отчаянии наморщил лоб. — Но мне показалось, она отлично его знает… Ведь только она могла открыть ему дверь, пока мы спорили в ванной… Кстати, у этого типа здорово разбита губа. И замазана меркурохромом. — Флавио тронул собственную щеку, где опухоль уже начала спадать, и мстительно засмеялся: — Я смотрю, тут досталось всем.

Корсо, тщетно искавший свои очки, глянул на него с упреком:

— Одного понять не могу: почему они тебя не тронули?

— Было у них такое намерение… Но я сказал, что им это ни к чему. Мне до них дела нет. Я простой турист и оказался тут по чистой случайности.

— Но ведь ты мог…

— Я? Слушай, мне вполне хватило того, что я получил от тебя. Поэтому я сложил из пальцев две буквы V — знак мира, видишь?.. Потом опустил крышку унитаза и сидел себе тихо и спокойно. Пока они не убрались.

— Ты у нас герой!

— Знаешь, лучше «на всякий случай», чем «кто бы мог подумать». Да, взгляни-ка. — Он протянул ему сложенную пополам карточку. — Уходя, они оставили это под пепельницей с окурком сигары «Монте-Кристо».