Клуб Дюма, или Тень Ришелье Перес-Реверте Артуро
Он опять судорожно глотнул воздух. По его губам пробежала улыбка, словно он просил прощения за свой недуг. Сильная рука опиралась на стол рядом с голубыми листами. Он напоминает выбившегося из сил великана, подумал Корсо. Портос в пещере Локмария.
— Борис Балкан не сказал мне, что вы специалист по Дюма. Теперь понятно, на чем основана ваша дружба.
— Мы уважаем друг друга. Но я делаю свое дело, не более того. — Репленже, слегка смутившись, опустил голову. — Я просто-напросто трудолюбивый эльзасец, занимаюсь книгами с авторскими пометками, а также автографами. И заметьте, исключительно французских авторов XIX века… Так вот, подумайте, как бы я оценивал то, что попадает в поле моего зрения, если бы не умел с точностью определить, чья это рука и какова история появления рукописи или документа. Надеюсь, вы понимаете…
— Разумеется, понимаю, — ответил Корсо. — Это и отличает профессионала от обычного барахольщика.
Репленже посмотрел на него с благодарностью:
— Сразу видно, что мы с вами люди одной профессии.
— Да, — криво ухмыльнулся Корсо, — древнейшей в мире.
Хозяин лавки расхохотался, что вызвало у него новый приступ удушья. Корсо воспользовался паузой, чтобы снова перевести разговор на дело Маке.
— Расскажите, как они работали, — попросил он.
— Система была сложной. — Репленже взмахнул руками в сторону стола со стульями, словно именно там все и происходило. — Дюма набрасывал план произведения и обсуждал этот план с помощником, которому предстояло отыскать нужные документальные материалы и выстроить сюжетную схему или даже написать первый вариант романа — на белых листах… Потом Дюма все переписывал — на голубых… Работал он обычно утром или вечером и никогда — днем. Сидел в одной рубашке… Не пил ни кофе, ни спиртного — только сельтерскую воду. И почти не курил. Он работал без передышки, а издатели требовали еще и еще… Маке отправлял ему свои заготовки почтой, и Дюма раздражался из-за задержек. — Букинист вытащил из папки листок и положил на стол перед Корсо. — Вот вам пример — записка, посланная во время работы над «Королевой Марго». Как видите, Дюма сетует: «Все идет великолепно, несмотря на те шесть-семь страниц, посвященных политике, с которыми мы должны смириться, чтобы поддержать интерес публики… Если дело не продвигается вперед быстрее, дорогой мой, вина в том Ваша: со вчерашнего дня, с девяти часов, я сижу сложа руки…» — Букинист прервался, наполнил легкие воздухом и показал на «Анжуйское вино»: — Наверняка эти четыре белые страницы, исписанные рукой Маке и с правкой Дюма, мэтр получил с большим опозданием — номер «Сьекль» пора было отправлять в типографию, потому и приходилось довольствоваться малым, делать исправления спешно — прямо поверх чужого текста.
Он сложил все бумаги в папку и поставил ее в шкаф под буквой Д. Корсо успел еще раз глянуть на листок, где Дюма требовал от своего помощника новых материалов. Не только почерк совпадал полностью, но и бумага была идентичной — голубой в тонкую клетку; точно такой же, как в его рукописи «Анжуйского вина». Для записки использовалась половинка листа, так что один край был не таким ровным, как три остальные. Кто знает, может, все листы лежали на столе у писателя вместе, в одной стопке.
— Так кто же на самом деле написал «Трех мушкетеров»?
Репленже старательно запирал шкаф и отозвался не сразу:
— Тут я с ответом затрудняюсь — вы поставили вопрос слишком категорично. Маке был человеком эрудированным, знал историю, много читал… Но таким талантом, как у Дюма, не обладал.
— Думаю, добром между ними не кончилось…
— Ваша правда. А жаль! Знаете, они ведь даже вместе ездили в Испанию на свадьбу Изабеллы II… Дюма потом напечатал путевые заметки «От Мадрида до Кадиса» в форме писем… Что касается Маке, то какое-то время спустя он обратился в суд и потребовал, чтобы его признали автором восемнадцати романов, подписанных Дюма, но судьи решили, что работа Маке была не более чем подготовительной… Теперь он считается посредственным писателем, который воспользовался славой Дюма, чтобы хорошо заработать. Но некоторые видят в нем несчастную жертву эксплуатации: «негра» на службе у гиганта…
— А вы?
Репленже скользнул взглядом по портрету Дюма, что висел над дверью.
— Я ведь уже сказал вам, что не считаю себя таким серьезным специалистом, как мой друг господин Балкан… Я всего лишь книготорговец, букинист. — Он на мгновение задумался, прикидывая степень взаимозависимости профессии и личных вкусов. — Но хочу обратить ваше внимание вот на что: с 1870 по 1894 год во Франции было продано три миллиона томов и восемь миллионов романов-фельетонов с продолжениями — и везде на обложке стояло имя Александра Дюма. Эти романы писались до Маке, при Маке и после Маке. Наверное, это о чем-то да говорит.
— По крайней мере, о прижизненной славе, — добавил Корсо.
— Тут спорить не о чем. Целых полвека он оставался кумиром Европы. Обе Америки направляли корабли с единственной целью — доставить его романы, которые читали и в Каире, и в Москве, и в Стамбуле, и в Шандернагоре… Дюма взял от жизни все, что мог, выпил до дна чашу наслаждений, популярности… Он умел радоваться жизни, побывал на баррикадах, бился на дуэлях, судился, фрахтовал суда, назначал пенсии из своего кармана, любил, чревоугодничал, танцевал, заработал десять миллионов и промотал двадцать, а умер тихо, во сне, как ребенок. — Репленже кивнул на правку в рукописи Маке. — Ведь это назвать можно по-разному: талант, гений… Но как ни назови, просто так взять и выжать это из себя нельзя и нельзя украсть у других. — Он похлопал себя по груди, совсем как Портос. — Это таится вот здесь. Ни один писатель не знал при жизни такой славы. А Дюма запросто добился всего — словно заключил союз с Господом Богом.
— Да, — отозвался Корсо. — Или с дьяволом.
Корсо пересек улицу и оказался у той книжной лавки, что расположилась напротив. В дверях, под козырьком, на переносных лотках лежали груды книг. Девушка рылась в них, перебирала стопки гравюр и старинных почтовых открыток. Она стояла против света, солнце пряталось у нее за спиной и золотило волосы на макушке и висках. Когда Корсо приблизился, она даже головы не повернула в его сторону.
— Ну а какую бы выбрал ты? — спросила она, в нерешительности держа перед собой две открытки: одну цвета сепии, на которой обнимались Тристан и Изольда, и другую с «Искателем гравюр» Домье.
— Возьми обе, — посоветовал Корсо, наблюдая краешком глаза, как другой покупатель остановился перед лотком и протянул руку к толстой пачке открыток, перетянутых резинкой. У Корсо сработал охотничий рефлекс, и он молниеносным рывком перехватил открытки, можно сказать, почти что вырвал из рук соперника. Потом принялся изучать свои трофеи, слыша над ухом сердитое ворчание незадачливого конкурента. Нашел несколько картинок на наполеоновскую тему: императрица Мария-Луиза, семейство Буонапарте, смерть Императора и последняя победа: польский солдат с копьем и два конных гусара перед Реймсским собором во время кампании 1814 года размахивают знаменами, отнятыми у врага. Чуть поколебавшись, он добавил туда же маршала Нея в парадном мундире и портрет старого Веллингтона, позирующего для Истории. Удачливая старая скотина.
Девушка отложила еще несколько открыток. Ее длинные смуглые руки уверенно перебирали тонкий белый картон и выцветшие гравюры: изображения Робеспьера и Сен-Жюста, изысканный портрет Ришелье в кардинальском облачении, с орденом Святого Духа на шее.
— Очень кстати, — язвительно прокомментировал Корсо.
Она ничего не ответила, продолжая что-то искать среди книг, и солнце скользило по ее плечам и золотым туманом окутывало Корсо. Ослепленный, он закрыл глаза, а когда снова открыл их, девушка показывала ему толстый том ин-кварто, извлеченный из кучи прочих.
— Ну как?
Он глянул: «Три мушкетера» с иллюстрациями Лелуа, переплет из ткани и кожи, хорошее состояние. Когда он перевел взгляд на девушку, та, улыбаясь уголками губ, испытующе смотрела ему в глаза и ожидала ответа.
— Красивое издание, — только и сказал он. — Ты что, собираешься это читать?
— А как же! Только, умоляю, не рассказывай, чем там кончится дело.
Корсо против воли тихонько рассмеялся.
— Я и сам был бы рад, — заметил он, складывая в стопку открытки, — если бы мог рассказать тебе, чем все кончится.
— А у меня для тебя подарок, — сказала девушка.
Они шагали по Левому берегу мимо лотков букинистов, мимо выставленных на продажу гравюр в пластиковых или целлофановых конвертах, мимо подержанных книг, разложенных прямо на парапете. Bateau-mouche[99] медленно плыл вверх по течению, здорово просев под тяжестью толпы японцев, — не менее пяти тысяч, прикинул Корсо, и ровно столько же видеокамер «Сони». На другой стороне улицы, за стеклами роскошных витрин с наклейками «Визы» и «Америкэн Экспресс», неприступно гордые антиквары бросали едва приметные взгляды поверх толпы, за горизонт, в ожидании, когда появится какой-нибудь кувейтец, русский спекулянт или министр из Экваториальной Гвинеи, которым можно будет всучить, скажем, биде — расписной фарфор, месье, Севр — Евгении Гранде. При этом произношение их, естественно, отличалось четкой артикуляцией.
— Я не люблю подарков, — хмуро буркнул Корсо. — Было дело, кое-кто принял в дар деревянного коня. На этикетке стояло: ахейская ручная работа. Те идиоты и обрадовались.
— И что, несогласных там не нашлось?
— Только один — со своими детьми. Но из моря повылезли какие-то твари, и получилась великолепная скульптурная группа. Если я правильно помню, эллинистическая. Родосская школа. В ту пору боги были слишком пристрастны.
— Они были такими всегда. — Девушка смотрела на мутную воду, будто река несла с собой воспоминания. Корсо увидел задумчивую и вялую улыбку на ее губах. — Я никогда не знала ни одного беспристрастного бога. Или дьявола. — Она резко повернулась к охотнику за книгами. Казалось, ее недавние раздумья унесло вниз по течению. — Ты веришь в дьявола, Корсо?
Он пытливо посмотрел на нее, но река унесла и те образы, что всего несколько секунд назад еще жили в ее глазах. Там остались только текучая зелень и свет.
— Я верю в глупость и невежество, — устало улыбнулся он. — И считаю, что лучший удар кинжалом — вот сюда, видишь? — Он показал на пах. — У бедренной кости. Когда тебя при этом обнимают.
— Чего ты боишься, Корсо? Что я обниму тебя?.. Что небо обрушится тебе на голову?
— Я боюсь деревянных коней, дешевого джина и красивых девушек. Особенно когда они являются с подарками. И присваивают себе имя женщины, сумевшей победить Шерлока Холмса.
Они продолжали свой путь и теперь шли по деревянному настилу моста Искусств. Девушка остановилась рядом с уличным художником, продающим крошечные акварели.
— Мне нравится этот мост, — сказала она. — Потому что здесь нет машин. Только влюбленные парочки, старушки в шляпках и праздная публика. Это мост, лишенный абсолютно всякого практического смысла.
Корсо не ответил. Он провожал взглядом баржи с низкими покосившимися мачтами, а они проплывали мимо, между опорами, которые поддерживали всю железную конструкцию. Когда-то на этом мосту звучали шаги Никон — рядом с его шагами.
Он помнил, как она точно так же остановилась рядом с художником, может, с тем же самым, как наморщила нос, потому что фотометр камеры располагался неудобно, и свет бил диагонально, слишком сильно, он падал на башни Нотр-Дам. Они купили foie-gras[100] и бутылку бургундского — это и составило их ужин в гостиничном номере. Поели они в постели, в мерцании телеэкрана, где разгорались дебаты — из тех, которые просто обожают французы: в них участвует много народа и произносят много слов. А прежде, еще на мосту, Никон тайком сфотографировала его — в чем и призналась, жуя хлеб с гусиной печенкой; при этом губы ее были влажными от бургундского, и она пальцами босой ноги поглаживала бедро Корсо. Я знаю, что тебе это не нравится, Лукас Корсо, ты злишься, но там ты стоишь в профиль и смотришь на проплывающие внизу баржи, и мне удалось почти что сделать из тебя красавца, сукин ты сын.
Никон была большеглазой еврейкой из ашкеназов, отец ее в Треблинке носил номер 77843, и спас его гонг в последнем раунде; теперь, когда на экране появлялись израильские солдаты на своих огромных танках, она голая выпрыгивала из постели и целовала экран, глаза ее блестели от слез, она шептала: «Шалом, шалом» так же нежно, как произносила имя «Лукас»… Но однажды она это имя словно забыла. Он так и не увидел ту фотографию, где стоит, опершись на перила моста Искусств, и смотрит на баржи, стоит в профиль и кажется почти красивым, сукин сын.
Когда он поднял глаза, Никон уже исчезла. Рядом с ним шла другая девушка. Высокая, загорелая, с короткой мальчишеской стрижкой и глазами цвета свежевымытого винограда, почти прозрачными. В растерянности он на секунду зажмурился, чтобы вернуться в реальный мир. И настоящее прочертило четкую, как след скальпеля, линию. Тот Корсо, что стоял в профиль на черно-белой фотографии — Никон делала только черно-белые снимки, — извиваясь, полетел в реку и уплыл вниз по течению, вместе с опавшей листвой и дерьмом, которое попадало в воду с шаланд и из канализационных стоков. И другая девушка, а вовсе не Никон, держала в руках переплетенную в кожу книжицу и протягивала ему.
— Надеюсь, тебе понравится.
«Влюбленный дьявол» Жака Казота, издание 1878 года. Корсо раскрыл книгу и узнал гравюры — те же, что и в первом издании, факсимиле в виде приложения: Альвар в магическом круге стоит пред дьяволом, который вопрошает «Che vuoi?»[101]; Бьондетта, распутывающая пальцами волосы; красивый паж у клавесина… Корсо открыл какое-то место наугад и прочел:
Человек был сотворен из горсти грязи и воды, почему же женщина не может быть соткана из росы, земных испарений и солнечных лучей, из сгустившихся остатков радуги? Где возможное?.. И невозможное?..
Он захлопнул книгу и, подняв глаза, встретился с ликующим взглядом девушки. Там, внизу, солнечные блики искрились в пенном следе, оставленном каким-то корабликом, и трепетные переливы пробегали по ее лицу, будто отблески бриллиантовых граней.
— «Из сгустившихся остатков радуги», — повторил Корсо. — А ты-то что об этом знаешь?
Девушка провела рукой по волосам и, прикрыв веки, подняла лицо к солнцу. Все в ней было светом: отблески реки, утренняя прозрачность, две зеленые заводи под темными ресницами.
— Мне известно то, что мне рассказали давным-давно… Радуга — мост, соединяющий землю и небо. Когда наступит конец света, она обрушится — после того как дьявол усядется на нее верхом.
— Неплохо. Так рассказывала твоя бабушка?
Она помотала головой. И снова глянула на Корсо — серьезно и задумчиво.
— Нет, один приятель, Билето. — Произнеся это имя, она запнулась на миг и наморщила лоб, как маленькая девочка, открывающая страшную тайну. — Он любит коней и вольный ветер… Другого такого оптимиста я не встречала… Он все еще верит, что вернется на небеса!
Они прошли почти весь мост. У Корсо возникло странное ощущение, будто чудища с водостоков Нотр-Дам следили за ними. А ведь и они, эти чудища, тоже были подделкой, как столько прочих вещей. Их не было там — не было их адских гримас, рогов и унылых козлиных бород, — когда степенные мастера, закончив работу, потные и гордые, выпили по стакану крепкого питья и глянули наверх. Их не было там, когда Квазимодо метался по звоннице, страдая от несчастной любви к цыганке Эсмеральде. Но теперь, после Чарльза Лоутона с его целлулоидным уродством, после Джины Лоллобриджиды, которую казнили на площади под их сенью, — вторая версия, «техниколор», непременно подчеркнула бы Никон, — уже трудно представить собор без этих мрачных неосредневековых часовых. Корсо вообразил, какая картина открылась бы ему с высоты птичьего полета: Новый мост, дальше — узкий, темнеющий в свете прозрачного утра мост Искусств над серо-зеленой лентой реки, а на нем — две крошечные фигурки, которые незаметно движутся к правому берегу. Мосты и черные лодки Харона, неспешно проплывающие под каменными сводами и арками. Мир — это берега и реки, текущие меж ними, мужчины и женщины, которые пересекают реки по мостам либо вброд, не догадываясь о последствиях сего акта, не оборачиваясь назад и не глядя под ноги, не бросив монетки лодочнику.
Они вышли к Лувру и постояли перед светофором, прежде чем перейти улицу. Корсо поправил лямку своей холщовой сумки на плече и рассеянно глянул сначала направо, потом налево. Машин было множество, и он по чистой случайности обратил внимание на одну, которая как раз в этот миг пролетала мимо. И Корсо буквально окаменел, уподобившись чудовищам с Нотр-Дам.
— Что случилось? — спросила девушка, когда зажегся зеленый свет, а Корсо все не двигался с места. — Ты что там, привидение увидел?
Да, он увидел привидение. Но не одно, а целых два. Оба расположились на заднем сиденье улетавшего прочь такси и оживленно беседовали, поэтому Корсо не заметили. Женщина — очень привлекательная блондинка; он тотчас узнал ее, несмотря на шляпу с короткой вуалью, опущенной на глаза. Это была Лиана Тайллефер. А рядом с ней, обняв ее за плечи, сидел Флавио Ла Понте, который демонстрировал свой неотразимый профиль и кокетливо поглаживал кудрявую бородку.
X. Номер Три
Они подозревали, что у него нет сердца.
Р. Сабатини. «Скарамуш»
Корсо был из числа людей, наделенных редким даром: он умел мгновенно находить себе преданных помощников — иногда за деньги, иногда просто в обмен на улыбку. Как мы уже убедились, было в нем что-то — полунаигранная неуклюжесть, гримаса своенравного и симпатичного кролика, рассеянный и беспомощный вид, совершенно не соответствующий его нраву, — из-за чего люди готовы были оказывать ему всяческое содействие. Некоторые из нас, знакомясь с Корсо, испытали это на себе. Не стал исключением и Грюбер, портье из «Лувр Конкорд», с которым Корсо имел дело уже лет пятнадцать. Грюбер был человеком суровым и замкнутым, с бритым затылком, и в уголках губ его застыли складки, отличающие игроков в покер. Во время немецкого отступления 1944 года он, шестнадцатилетний хорватский волонтер, рядовой 18-й мотопехотной дивизии вермахта «Хорст Вессель», получил русскую пулю, которая задела ему позвоночник. Итог — Железный крест второй степени и три неподвижных позвонка. Вот почему он так напряженно и замедленно двигался на своем посту — словно торс его сковывал стальной корсет.
— Мне нужна помощь, Грюбер.
— Я всегда в вашем распоряжении.
Корсо почудилось, что вставший по стойке «смирно» портье щелкнул каблуками. Форменная куртка цвета бордо с золотыми ключиками на лацканах придавала старому отставнику еще более бравый вид, что очень нравилось тем клиентам из Центральной Европы, которые после крушения коммунизма и раскола восточного лагеря приезжали в Париж, чтобы рассеянно осмотреть Елисейские Поля, а в душе мечтали о четвертом рейхе.
— Ла Понте, Флавио. По национальности испанец. А также Эрреро, Лиана Эрреро; хотя она может зарегистрироваться под фамилией Тайллефер или де Тайллефер… Я хотел бы знать, не остановились ли они в какой-нибудь из парижских гостиниц.
Имена он записал на карточке и передал ее Грюберу, приложив пятьсот франков. Когда Корсо давал чаевые или подкупал кого-то, он умел особым образом пожать плечами — мол, нынче я тебе, завтра ты мне, — отчего все дело обретало форму дружеского взаимообмена, почти сообщничества, и трудно было понять, кто и кому в действительности оказывает услугу. Грюбер привык иметь дело с испанцами из «Евроколор Иберия», итальянцами в отвратительных галстуках и американцами с сумочками авиакомпании «TWA» и в бейсболках — и бормотал вежливое «merci, m’sieu», получая от них жалкие десять франков. Теперь же он, не моргнув глазом и не поблагодарив, описал рукой изящный полукруг и сунул в карман весьма крупную купюру. На лице его появилась непроницаемая маска крупье, которую он приберегал для тех немногих, кто, как Корсо, еще помнил правила игры. Грюбер ремесло свое осваивал в ту пору, когда клиенту достаточно было поднять бровь, чтобы служащие отеля безошибочно поняли, чего именно тот хочет. Но теперь настали иные времена, и дорогой его сердцу мир старых европейских гостиниц помнили только немногие посвященные.
— Господин и дама проживают вместе?
— Не знаю. — Корсо скривился, вообразив, как Ла Понте выходит из ванной комнаты в расшитом халате, а вдова Тайллефер полулежит на постели в шелковой рубашке. — Но эта деталь меня тоже интересует.
Грюбер слегка склонил голову — всего на несколько миллиметров.
— Мне понадобится несколько часов, господин Корсо.
— Знаю. — Корсо прогулялся взглядом вдоль коридора, соединяющего холл с рестораном; девушка стояла там — куртка под мышкой, руки в карманах джинсов — и разглядывала витрину с духами и шелковыми косынками. — Что касается ее…
Портье достал из-под стойки карточку.
— Ирэн Адлер, — прочитал он, — британский паспорт, выдан два месяца назад. Девятнадцать лет. Адрес: Лондон, Бейкер-стрит, 221б.
— Вы шутите, Грюбер.
— Разве я посмел бы, господин Корсо? Так значится в паспорте.
Губы старого солдата СС тронула легчайшая, почти неразличимая улыбка. Правда, по-настоящему улыбающимся Корсо видел его лишь однажды: в тот день, когда пала Берлинская стена. Охотник за книгами глянул на коротко подстриженные седые волосы, на неподвижную шею, на кисти рук, симметрично опущенные на стойку. Старая Европа — или то, что от нее осталось. Ему слишком много лет, чтобы, рискнув всем, возвратиться домой и уже на месте убедиться, что в воспоминаниях многое почему-то было другим: и колокольня в Загребе, и светловолосые приветливые крестьянки, от которых пахло свежеиспеченным хлебом, и зеленые равнины с реками, и мосты через реки — мосты, которые он дважды видел взорванными: в юности, когда убегал от партизан Тито, и по телевизору осенью девяносто первого (они взлетели на воздух перед самым носом у сербских четников). Именно так он все это себе и представлял, когда в своей комнате перед выцветшим портретом императора Франца-Иосифа снимал бордовую куртку с золотыми ключиками на лацканах — также торжественно, как снимал бы мундир австро-венгерской армии. Он наверняка ставил пластинку с «Маршем Радецкого», потом наливал себе стакан красного вина и мастурбировал, смотря по видео фильмы с Сисси.
Девушка оторвала взгляд от витрины и теперь наблюдала за Корсо. Бейкер-стрит, 221б, мысленно повторил он и чуть не расхохотался во всю глотку. Его бы ни капли не удивило, появись здесь и сейчас посыльный с приглашением от леди Винтер на чай в замок Иф или во дворец Рюритания к Ришелье, профессору Мориарти и Руперту из Хентцау[102]. Раз уж в дело вмешалась литература, и такое запросто могло произойти.
Он попросил телефонную книгу и отыскал номер баронессы Унгерн. Потом, не обращая внимания на девушку, зашел в телефонную кабинку в холле и побеседовал с баронессой, которая назначила ему встречу на следующий день. После чего Корсо набрал толедский номер Варо Борхи. Но его телефон не отвечал.
По телевизору шел фильм с выключенным звуком; Грегори Пек среди тюленей, драка в танцевальном зале какой-то гостиницы, две шхуны бок о бок летят на всех парусах куда-то на север, к настоящей свободе, которая начинается в десяти милях от ближнего берега. А по эту сторону телевизионного экрана на ночном столике несла караул бутылка «Болса», и содержимое ее давно опустилось ниже ватерлинии. Бутылка стояла между «Девятью вратами» и папкой с рукописью Дюма и напоминала старого пьяницу-гренадера, который готовится к жаркому бою.
Лукас Корсо снял очки и потер глаза, покрасневшие от табачного дыма и джина. На постели с археологической тщательностью были разложены остатки экземпляра номер Два, спасенные из камина в доме Виктора Фаргаша. Не так уж и много: переплет, который благодаря коже обгорел меньше, и подпаленные клочки бумаги с почти нечитаемыми фрагментами текста. Он взял один такой кусочек, желтый и ломкий: «…si non obig.nem me. ips.s fecere, f.r q.qe die, tib. do vitam m.m sicut t.m…» Это явно был нижний угол страницы, и Корсо после недолгих раздумий отыскал соответствующее место в экземпляре номер Один. Страница 89 — тексты полностью совпадали. Корсо попытался проделать ту же операцию с каждым из клочков, которые сумел идентифицировать, — всего таких оказалось шестнадцать. Еще двадцать два были или слишком малы, или необратимо испорчены, так что понять, откуда они, не представлялось возможным. Одиннадцать были остатками полей, и только на одном различалась перекрученная цифра 7 — третья и единственно читаемая из трех, обозначающих номер страницы. Он определил, что речь шла о странице 107.
Сигарета уже начала обжигать ему губы, Корсо ткнул окурок в пепельницу и раздавил. Потом протянул руку, схватил бутылку и сделал большой глоток прямо из горлышка. Он сидел в одной рубашке — в старой рубашке цвета хаки с большими карманами и завернутыми рукавами, а еще на нем был галстук, давно превратившийся в тряпку. На экране человек из Бостона, стоя у штурвала, обнимал русскую княгиню, оба беззвучно шевелили губами и были счастливы своей любовью под небом «техниколор». Тишину в комнате нарушало только дребезжанье оконных стекол — всякий раз, когда внизу, по дороге к Лувру проезжали машины.
Фильмы со счастливым концом! Когда-то Никон тоже любила всю эту дребедень. Корсо отлично помнил: она радовалась, как восторженная девчонка, глядя на финальный поцелуй — под пение скрипок, на фоне облаков, со словом «Конец», наплывающим на лица героев. Иногда они с Корсо ходили в кино, но чаще Никон сидела перед телевизором, жуя сыр, и время от времени опускала голову на плечо Корсо, а он чувствовал, как она тихо плачет, не произнося ни слова и не отрывая глаз от экрана. Это мог быть Пауль Хенрейд, поющий «Марсельезу» в кафе «У Рика»; Рутгер Хауэр, склонивший голову, умирая в последних кадрах «Бегущего по лезвию бритвы»; Джон Уэйн с Морин О’Хара[103] перед камином или Мастрояни, зашедший в воду по пояс, чтобы достать женскую шляпку, раскланивающийся налево и направо, элегантный, невозмутимый, влюбленный, с черными глазами. Никон плакала, и была счастлива, и гордилась своими слезами. Ведь это значит, что я еще жива, говорила она смеясь, со все еще мокрым лицом. Что я — часть большого мира, и мне нравится быть частью мира. Кино — для многих вещь коллективная, щедрая, там дети хлопают в ладоши, когда появляется агент 007. Кино делает людей лучше; фильмы можно смотреть вдвоем, обсуждать. А вот твои книги — эгоисты. И одиночки. Некоторые даже и прочесть-то нельзя. И открыть нельзя, такие они старые. Кому интересны только книги, тому никто не нужен, — вот что меня пугает. Никон дожевывала последний кусочек сыра и смотрела на Корсо внимательно, словно отыскивала на его лице тайные симптомы болезни, которая очень скоро проявится. Иногда ты меня пугаешь.
Фильмы со счастливым концом… Корсо нажал на кнопку пульта, и экран погас. Теперь вот охотник за книгами сидел в Париже, а Никон фотографировала детей с печальными глазами где-нибудь в Африке или на Балканах. Однажды, заглянув в какой-то бар выпить джина, он мельком увидел ее в программе теленовостей: рядом рвались бомбы, мимо бежали перепуганные люди, а она спокойно стояла — волосы заплетены в косу, на плече камера, у лица 35-миллиметровый фотоаппарат, — и фигура ее резко выделялась в дыму и пламени. Никон. Среди тех грандиозных обманов, которым она охотно и слепо верила, фильмы со счастливыми финалами были самой большой нелепостью. Там герои ели куропаток и всегда любили друг друга, и казалось, что результат уравнения просто не может не быть окончательным и бесспорным. И никаких вопросов о том, сколько же длятся любовь и счастье в этом самом «всегда», которое на самом-то деле дробится на жизни, годы, месяцы. И даже на дни. Пока не наступил неизбежный финал — их с Никон финал, — она и мысли не допускала, что герой недели через две может потонуть на своем корабле, наткнувшись на подводный риф у Гебридских островов. Или что героиню через три месяца собьет автомобиль. Или события будут развиваться совсем иначе: кто-то заведет любовника, кто-то почувствует раздражение и скуку, кто-то решит перечеркнуть прожитое. А сколько бессонных ночей, сколько слез и недомолвок, сколько одиночества последовало за тем поцелуем? Может, героя в сорок лет свел в могилу рак. А героиня дожила до восьмидесяти в приюте для престарелых… Красавец-офицер превратился в развалину, ведь геройские раны неизбежно оставляют по себе уродливые шрамы, а победы его забылись и никого больше не интересуют. Какие драмы переживают они, уже состарившиеся, когда у них не хватает сил ни на борьбу, ни на сопротивление, их швыряет туда-сюда мировой ураган, и они беззащитны перед людской глупостью, жестокостью и подлостью.
Порой ты пугаешь меня, Лукас Корсо.
Без пяти минут одиннадцать он раскрыл-таки тайну камина на вилле Виктора Фаргаша, хотя до полной ясности было еще далеко. Он зевнул, потянулся и глянул на часы. Потом снова полюбовался разложенными по постели кусочками бумаги и уставился в зеркало, которое висело рядом со старинной открыткой в деревянной рамке: гусары перед Реймсским собором. Он увидел собственное отражение: встрепанный, небритый, в съехавших на нос очках — и тихонько рассмеялся. Этот волчий смех, коварный и злобный, Корсо приберегал для особых случаев.
И теперь был как раз такой особый случай. Все фрагменты «Девяти врат», которые он сумел идентифицировать, соответствовали определенным страницам с текстом из целого экземпляра. От девяти гравюр и фронтисписа не осталось и следа. Чему могло быть два объяснения: первое — они сгорели в камине; второе, и более вероятное, — кто-то, разодрав книгу, унес их с собой, а то, что ему не понадобилось, швырнул в огонь. Этот кто-то, кем бы он там ни был, несомненно считал себя очень хитрым. Или она считала себя очень хитрой. Хотя после того, как Корсо совершенно неожиданно, стоя на перекрестке, увидал Ла Понте и Лиану Тайллефер, ему не следовало исключать и третье лицо множественного числа: они считали себя очень хитрыми. Теперь важно было разобраться: случайно ли были оставлены те следы, которые обнаружил Корсо, или это ловушка. Весьма искусная, надо сказать, ловушка.
Кстати о ловушках. В дверь постучали, и, когда Корсо открыл, не забыв прежде накинуть покрывало на экземпляр номер Один и рукопись Дюма, он увидел девушку. Она явилась босиком, в джинсах и белой футболке.
— Привет, Корсо. Надеюсь, ты никуда не собрался на ночь глядя.
Порог комнаты она не переступила, а стояла в прихожей, сунув большие пальцы в карманы джинсов, которые очень туго обтягивали ее бедра и длинные ноги. Потом наморщила лоб, ожидая дурных новостей.
— Можешь расслабиться и покинуть пост, — успокоил ее Корсо.
Она облегченно улыбнулась:
— До смерти хочется спать.
Корсо повернулся к ней спиной и шагнул к ночному столику с бутылкой, которая оказалась уже почти пустой. Тогда он принялся исследовать мини-бар и наконец победно выпрямился — с маленькой бутылочкой джина в руке. Он выплеснул ее содержимое в стакан и сделал глоток. Девушка по-прежнему стояла в дверях.
— Они унесли гравюры. Девять штук. — Корсо показал стаканом на фрагменты экземпляра номер Два. — Остальное сожгли — заметали следы; именно поэтому уничтожено не все. Они позаботились, чтобы кое-что осталось… Таким образом, можно официально установить, что книга сгорела.
Девушка склонила голову набок и пристально смотрела на него.
— А ты умный.
— Еще бы! Поэтому меня и кинули на это дело.
Она сделала несколько шагов по комнате. Корсо следил за ее босыми ногами, ступившими на коврику кровати. Она внимательно изучала обгоревшие кусочки.
— Книгу сжег не Виктор Фаргаш, — добавил Корсо. — У него бы на это рука не поднялась… Что они с ним сделали? Такое же самоубийство, как у Энрике Тайллефера?
Она помедлила с ответом. Взяла клочок и попыталась разобрать печатные буквы.
— Вот и ответь на свои вопросы сам, — бросила она, не поворачивая головы. — Для того тебя и кинули на это дело.
— А ты?
Она читала, беззвучно шевеля губами, но с таким видом, будто текст был ей знаком. Когда она вернула клочок на постель, в самых краешках ее губ мелькнула печальная улыбка воспоминания — очень странная на юном лице.
— Ты уже знаешь: я здесь, чтобы охранять тебя. И я тебе нужна.
— Что мне точно нужно — так это еще джина.
Он допил то, что осталось в стакане, и процедил сквозь зубы какое-то ругательство, стараясь скрыть тревогу — а может, и смущение. Будь все проклято! Изумрудная зелень, снежная белизна, лучезарный свет, глаза, улыбка на загорелом лице, длинная обнаженная шея с нежно пульсирующей жилкой. А пошел ты… Лукас Корсо! Мало на тебя навалилось? Так ты еще пялишься на эти смуглые руки, тонкие запястья и длинные пальцы. И на прочее… Он уперся глазами в великолепные груди, обтянутые белой футболкой: до сих пор у него не было случая разглядеть их и оценить. Он представил себе: смуглые, тяжелые, темная кожа под белым хлопком, плоть, сотканная из света и тени. А еще он в очередной раз изумился росту девушки. Она была никак не ниже его. Даже чуть повыше.
— Кто ты?
— Дьявол, — ответила она. — Влюбленный дьявол.
И расхохоталась. Томик Казота лежал на комоде, рядом с «Мемориалом Святой Елены» и какими-то бумагами. Девушка глянула на книгу, но в руки не взяла. Потом ткнула в нее пальцем, подняв глаза на Корсо:
— Ты веришь в дьявола?
— Мне платят, чтобы я верил. Во всяком случае, до тех пор, пока не доведу эту работу до конца.
Он увидел, как девушка медленно кивнула, словно знала ответ заранее. Она наблюдала за Корсо — с любопытством, полуоткрыв рот, и казалось, напряженно ждала какого-то знака или жеста, которые только ей дано было понять и истолковать.
— Знаешь, чем мне нравится эта книга?
— Нет. Скажи.
— Тем, что герой ее искренен. Для него любовь — не примитивная ловушка, чтобы погубить очередную душу. Бьондетта такая нежная и верная… и помнишь, что ее восхищает в Альваре? Именно то, что дьявол ценит в людях: храбрость, независимость… — На миг светлые зрачки скрылись под ресницами. — А также — страсть к знаниям и ум.
— Ты хорошо разбираешься в таких делах. А что еще тебе об этом известно?
— Гораздо больше, чем ты можешь себе вообразить.
— Я ничего не собираюсь воображать. Все мои сведения о том, что дьявол любит, а что презирает, почерпнуты исключительно из литературы: «Потерянный рай», «Божественная комедия» и, разумеется, «Фауст» и «Братья Карамазовы»… — Он сделал невнятный, уклончивый жест. — Мой Люцифер — из вторых рук.
Теперь она смотрела на него насмешливо.
— И какого же ты предпочитаешь? Из Данте?
— Нет уж! Слишком ужасен. Слишком средневековый, на мой вкус.
— Тогда Мефистофеля?
— Тоже нет. Слишком лощеный, с замашками лукавого и ловкого адвоката… К тому же я не доверяю тем, кто вечно улыбается.
— А тот, что появляется в «Братьях Карамазовых»?
Корсо сделал вид, что принюхивается, ища, откуда идет дурной запах.
— Мелковат. И вульгарен, как подручный в лавке старьевщика. — Он на миг задумался. — Скорее всего, я отдал бы предпочтение мильтоновскому падшему ангелу, — Корсо глянул на нее вопросительно. — Именно это ты желала услышать?
Она загадочно улыбалась. И стояла все так же, сунув большие пальцы в карманы очень узких джинсов. Он впервые видел, чтобы джинсы так на ком-то сидели. Вероятно, это из-за длинных ног. Такие ноги бывают у девушек, путешествующих автостопом… Они стоят на обочине, рюкзак брошен рядом, а в зеленых глазах сквозит несказанный свет.
— А каким ты представляешь себе Люцифера?
— Не знаю. — Охотник за книгами задумался, потом поспешил скроить презрительную и равнодушную гримасу. — Наверно, он угрюмый и молчаливый. Он скучает. — Гримаса сделалась кислой. — Сидит на троне в пустой зале — посреди безлюдного и стылого царства, и еще очень однообразного — там никогда ничего не происходит.
Какое-то время она смотрела на него, не произнося ни слова.
— Ты удивляешь меня, Корсо, — сказала она наконец с притворным восхищением.
— Почему это? Мильтона всякий может прочесть. Даже я.
Он наблюдал, как девушка медленно пошла вокруг кровати, при этом ни на шаг к ней не приближаясь, пока не очутилась между Корсо и лампой, освещающей комнату. Случайно или нет, но встала она так, что тень ее упала на фрагменты «Девяти врат», рассыпанные по покрывалу.
— А ведь ты только что упомянул и о цене. — Теперь лицо ее пребывало во мраке, хотя голова отчетливо высвечивалась. — Гордость, свобода… Знание. Всегда и за все приходится платить — кому в начале, кому в конце. Даже за храбрость… Правда? Подумай только, сколько храбрости нужно, чтобы подняться против Бога…
Слова ее звучали тихо — шепот среди тишины, которая наводняла комнату, просачиваясь во все щели — под дверью, в окне; казалось даже, что там, снаружи, стих шум машин. Корсо смотрел по очереди то на один силуэт, то на другой — то на ее тень, означенную на покрывале и бумажных клочках, то на фигуру из плоти и крови, заслонившую собой свет. И тут охотник за книгами спросил себя, какая же из двух девушек реальнее?
— А все эти архангелы? — заговорила Ирэн Адлер — впрочем, возможно, то была ее тень. В голосе звучали пренебрежение и обида; Корсо уловил эхо с силой выпущенного из легких воздуха, так что получился вздох презрения и отчаяния. — Они такие красивые, такие совершенные. И такие дисциплинированные — прямо как нацисты.
В этот миг она выглядела не такой уж и юной. Девушка несла на плечах вековую усталость — мрачное наследство, чужие грехи. И он, изумившись и растерявшись, не узнавал ее. В конце концов, подумал Корсо, может быть, ни одну из двух не стоит считать настоящей: ни тень на покрывале, ни фигуру, закрывающую свет.
— В Прадо есть одна картина… Помнишь, Корсо? Мужчины, вооруженные ножами, пытаются выстоять против всадников, которые рубят их саблями. Я всегда воображала, что у падшего ангела, когда он взбунтовался, были точно такие же глаза, такой же потерянный взгляд, как у тех несчастных с ножами. Храбрость отчаяния.
Тем временем она чуть сдвинулась с места, всего на несколько сантиметров, но тень ее при этом быстро метнулась вперед и приблизилась к тени Корсо, словно действовала своевольно, по собственной прихоти.
— А ты-то что об этом знаешь? — спросил он.
— Больше, чем хотелось бы.
Теперь тень девушки накрывала собой все фрагменты книги и почти соприкасалась с тенью Корсо. Он инстинктивно отшатнулся, чтобы две тени на кровати разделяла хотя бы узкая полоска света.
— Вот, вообрази, — говорила она все так же задумчиво, — самый прекрасный из падших ангелов, один в пустом дворце, плетет свои козни… Он добросовестно отдает все силы рутинным делам, которые сам бесконечно презирает; но они по крайней мере помогают ему скрыть отчаяние. Поражение. — Девушка засмеялась тихо, безрадостно и так, словно смех ее доносился откуда-то издалека. — Ведь он тоскует по небесам.
Теперь тени их соединились и почти слились над фрагментами книги, спасенными из камина на вилле «Уединение». Два темных силуэта на покрывале заблудились меж девяти врат в царство совсем иных теней, а может, и тех же самых. Обгорелые клочки бумаги, все еще не отысканные ключи к загадке, тайна, сокрытая под многими покровами, — виной тому были печатник, время и огонь. Энрике Тайллефер висел на шелковом шнуре от собственного халата и медленно вращался; Виктор Фаргаш лежал в грязном пруду. Аристид Торкья горел на костре на Кампо деи Фьори, взывая к Отцу небесному и глядя при этом не в небо, а на землю, себе под ноги. Старик Дюма писал, сидя на вершине мира, и там же, в Париже, совсем близко от места, где нынче находился Корсо, еще одна тень, тень кардинала, в чьей библиотеке было собрано подозрительно много книг о дьяволе, намечала по канве узор тайной интриги.
Девушка, а вернее — ее резко очерченный силуэт на светлом фоне, — чуть подалась в сторону охотника за книгами. Всего на несколько сантиметров; но и этого оказалось достаточно, чтобы его тень сгинула под ее тенью.
— Хуже пришлось тем, кто за ним последовал. — Корсо не сразу сообразил, о ком она вела речь. — Тем, кого он, падая, увлек за собой: воинам, вестникам, служившим ему по должности и призванию. Некоторые из них были наемниками, как ты… И многие даже не поняли, что в тот миг сделали выбор между подчинением и свободой, между лагерем Создателя и лагерем людей; они просто пошли за своим командиром — на бунт и на поражение, потому что привыкли выполнять приказы не рассуждая, и еще — они были старыми верными солдатами.
— Да, они пошли за ним, как десять тысяч греков за Ксенофонтом[104], — пошутил Корсо.
Она помолчала. Как будто ее изумила точность сравнения.
— Кто знает, — прошептала она наконец, — может, они, разбросанные по свету, одинокие, все еще ждут, когда же командир велит им возвращаться домой.
Охотник за книгами нагнулся, чтобы достать сигарету, и тотчас вновь обрел свою тень. Потом он зажег еще одну лампу — ту, что стояла на ночном столике, — и темный силуэт девушки растаял, черты ее вернули себе ясность. Светлые глаза неотрывно смотрели на него. Она снова казалась очень молодой.
— Так трогательно, — заметил Корсо, — старые солдаты, бредущие в поисках моря…
Она захлопала глазами, и ему почему-то подумалось, что теперь, когда на лицо ее падал свет, она перестала понимать, о чем он, собственно, толкует. Да и тени на кровати больше не было, а остатки книги стали просто обгорелыми клочками бумаги; стоит открыть окно, и поток ветра подхватит их и, кружа, развеет по комнате.
Она улыбалась. Ирэн Адлер, Бейкер-стрит, 221б. Кафе в Мадриде, поезд, утро в Синтре… Проигранный бой, анабиоз побежденных легионов — в свои годы она не могла столько всего запомнить. Она улыбалась, совсем как маленькая девочка, испорченная и одновременно невинная, хотя под веками ее таились едва приметные следы усталости. И еще она была сонной и теплой.
Корсо сглотнул слюну. Какая-то часть его существа уже готова была кинуться к ней, сорвать белую футболку, обнажить смуглое тело, дернуть вниз «молнию» на джинсах, повалить девушку на постель, прямо на обрывки книги, взывавшей к теням. Погрузиться в эту нежную плоть, сводя счеты и с Богом, и с Люцифером, и с неумолимым временем, и с его, Лукаса, собственными призраками, а также с жизнью и смертью. Но он лишь зажег сигарету и молча выпустил дым изо рта. Девушка смотрела на него долгим взглядом, точно ожидая чего-то: жеста ли, слова… Затем пожелала ему спокойной ночи и шагнула к двери. И уже на пороге резко повернулась всем телом, глянула ему в глаза и медленно подняла руку, ладонью внутрь, устремив вверх два соединенных вместе пальца — указательный и средний. И на губах ее заиграла нежная и понимающая улыбка — одновременно простодушная и мудрая. Словно у падшего ангела, с тоской указующего в небо.
Когда баронесса Фрида Унгерн улыбалась, на щеках ее появлялись две симпатичные ямочки. Вообще-то создавалось впечатление, что последние семьдесят лет она не переставала улыбаться, и потому в глазах ее и на губах застыло несмываемое выражение доброжелательности. Корсо еще в раннем детстве успел проглотить кучу книг и отлично усвоил, что ведьмы бывают разные: мачехи, злые феи, красивые и коварные королевы и, разумеется, сердитые старухи с бородавками на носу. Но хотя он и постарался собрать побольше сведений о баронессе, ему не удалось определить, к какому из традиционных типов она относится. А может, это обычная семидесятилетняя старушка, из тех, что живут за границами реального, словно погрузившись в вязкий сон и не замечая неприятных сторон бытия. Правда, взгляд проницательных, умных, быстрых и недоверчивых глаз опровергал первое впечатление. Не укладывался в привычные схемы и пустой правый рукав ее вязаной кофты — рука выше локтя была у баронессы ампутирована. Перед ним стояла полноватая, миниатюрная пожилая женщина, похожая на учительницу французского языка в пансионе для благородных девиц. Из тех времен, когда вышеназванные девицы еще существовали. Так, во всяком случае, подумал Корсо, окинув взглядом ее седые волосы, шпильками собранные на затылке в пучок, ботинки, очень похожие на мужские, и короткие белые носки.
— Вы Корсо, если не ошибаюсь?.. Рада с вами познакомиться.
Она протянула ему единственную руку, тоже очень миниатюрную — протянула с необычной энергией, и при этом ямочки у нее на щеках сделались еще глубже. По-французски она говорила с легким немецким акцентом. Корсо вспомнил, что где-то читал, будто некий фон Унгерн прославился в Маньчжурии — или в Монголии? — в начале двадцатых годов: он был своего рода благородным воином, последним из тех, что сражались с Красной Армией, встав во главе оборванного войска — русских белогвардейцев, казаков, китайцев, а также дезертиров и бандитов. В этой истории было все — и броненосцы, и грабежи, и побоища, а затем эпилог — расстрел на рассвете. Возможно, легендарный фон Унгерн имел какое-то отношение к баронессе.
— Да, он приходился двоюродным дедушкой моему мужу. У мужа русские корни, но их семья незадолго до революции эмигрировала во Францию и смогла вывезти кое-какие деньги. — В тоне ее, по правде сказать, не чувствовалось ни печали, ни гордости, а выражение лица говорило: то были иные времена, иные люди. Какие-то неведомые ей персонажи, поумиравшие еще до ее рождения. — Я родилась в Германии; когда к власти пришли нацисты, мы потеряли все. Замуж я вышла здесь, во Франции, уже после войны. — Она осторожно оборвала сухой лист с цветка, стоявшего у окна, и слегка улыбнулась. — Как я ненавидела запах нафталина, которым все было пропитано в семье мужа: ностальгические воспоминания о Санкт-Петербурге, тезоименитство императора. Жизнь, превращенная в вечные бдения у гроба.
Корсо бросил взгляд на письменный стол с грудой книг, на плотно заставленные стеллажи. По его прикидке, только в этой комнате находилось не меньше тысячи томов. Здесь, надо полагать, были собраны самые редкие, самые ценные экземпляры: и новые издания, и старинные — все в кожаных переплетах.
— Но вы тоже неравнодушны к старине, — кивнул он на книги.
— Это совсем другое дело; для меня они объект научного исследования, а никак не культа. Я с ними работаю.
Дурные времена настали, размышлял Корсо, раз уж ведьмы, или как их там нынче называют, рассказывают о родственниках по мужу, вместо того чтобы колдовать над чугунком с волшебным зельем, и живут среди шкафов с книгами, каталожных ящиков, а также ведут посвященную бестселлерам колонку в крупных газетах. Через открытую дверь он видел, что и в других комнатах, и в холле полно книг. Книг и растений. Горшки с цветами стояли повсюду: на окнах, на полу, на деревянных подставках. Квартира была очень большой и очень дорогой, с видом на набережные Сены, и ничто здесь не напоминало о минувших временах и кострах инквизиции. За некоторыми письменными столами сидели молодые люди студенческого вида. Сквозь зеленые листья просвечивало золото старинных переплетов. Фонд Унгерна владел самой богатой в Европе библиотекой по оккультным наукам. Корсо уже успел заметить неподалеку «Daemonolatriae Libri» Никола Реми, «Compendium Maleficarum» Франческо Марии Гуаццо, «De Daemonialitate et Incubus et Sucubus» Людовико Синистрари[105]… Здесь был составлен один из лучших каталогов по демонологии, и здесь же помещалась штаб-квартира фонда, который носил имя покойного барона, ее мужа. Но кроме того, баронесса Унгерн имела большой и заслуженный авторитет как автор книг о магии и колдовстве. Ее последний труд «Исида, или Нагая дева» вот уже три года значился в списке бестселлеров. Следует добавить, что бурным спросом книга стала пользоваться после того, как Ватикан публично осудил ее за недопустимые параллели между языческой богиней и Богородицей: восемь изданий во Франции, двенадцать в Испании, семнадцать в католической Италии…
— А над чем вы работаете сейчас?
— «Дьявол: история и легенда». Своего рода биография, и я надеюсь закончить ее к началу следующего года.
Корсо остановился перед шеренгами книг, и внимание его привлек «Disquisitionum Magicarum» Мартина дель Рио[106] — три тома, первое издание; Лувен, 1599–1600, классическое сочинение по магии.
— Как вам удалось это добыть?
Фрида Унгерн помедлила с ответом, видимо прикидывая, стоит ли вдаваться в подробности.
— Я купила трехтомник в 89-м году на аукционе в Мадриде. С немыслимым трудом отвоевала его у вашего соотечественника Варо Борхи. — Она вздохнула, словно все еще не пришла в себя после той схватки. — И стоило это больших денег. Кстати, я бы ни за что не заполучила эту книгу без помощи Пако Монтегрифо[107], если вам известно это имя… Такой обаятельный человек…
Корсо криво ухмыльнулся. Он не просто знал Монтегрифо, директора испанского филиала «Клеймора», они частенько вместе проворачивали сомнительные и очень выгодные операции: скажем, продали одному швейцарскому коллекционеру «Космографию» Птолемея, готический манускрипт 1456 года, который незадолго до того загадочным образом исчез из университета Саламанки. Книга попала в руки к Монтегрифо, и тот попросил Корсо выступить посредником. Все прошло без сучка и задоринки, тихо и аккуратно; братья Сениса помогли свести печать, которая могла дать след. Корсо лично доставил книгу в Лозанну. И получил за труды тридцать процентов комиссионных.
— Да, я с ним знаком. — Он провел кончиками пальцев по горизонтальным полосам, украшающим корешки «Disquisitionum Magicarum», пытаясь угадать, сколько содрал Монтегрифо с баронессы за содействие на аукционе. — А что касается этого Мартина дель Рио, то раньше я видел подобный трехтомник лишь однажды — в библиотеке иезуитов в Бильбао… Все три тома были переплетены вместе, в кожу. Но издание то же самое.
Рассказывая, он двинул руку влево, и пальцы его коснулись книжных корешков; тут были любопытные экземпляры, в хороших переплетах — телячья кожа, шагрень, пергамен. Но встречались и вполне рядовые книги, и книги в плохом состоянии; при этом было видно, что ими часто пользовались. Из книг торчали закладки — белые картонные полоски, исписанные карандашом, острым, убористым почерком. Рабочий материал.
Рука Корсо замерла, добравшись до хорошо знакомого тома: черный переплет без названия, пять полос на корешке. Экземпляр номер Три.
— А вот это вы давно приобрели?
Корсо, разумеется, умел скрывать свои чувства. Особенно когда события развивались непредсказуемым образом. Но всю минувшую ночь он провел за работой, изучая остатки экземпляра номер Два, и, как он ни старался, баронесса уловила необычную нотку в его голосе. И взгляд ее сразу стал подозрительным, несмотря на добрые ямочки, которые придавали старушке почти что юный вид.
— «Девять врат»?.. Трудно сказать. Очень давно. — Она быстро и решительно махнула левой рукой. Потом без малейшего затруднения вытащила книгу с полки и открыла первую страницу, украшенную несколькими экслибрисами, в том числе — и очень старыми. На последнем стояла фамилия фон Унгерн в причудливом узоре. Сверху чернилами была написана дата. Глянув на нее, баронесса кивнула, словно что-то вспомнила. — Это подарок моего мужа. Я вышла за него совсем молодой, он был старше меня почти вдвое… Он купил книгу в 49-м году.
Вот что было плохо у нынешних ведьм, отметил про себя Корсо: у них не осталось секретов. Жизнь на виду — довольно открыть любой «Кто есть кто» или светскую хронику в глянцевом журнале. Будь они какими угодно баронессами-разбаронессами, все у них стало предсказуемым. И тривиальным. Торквемада свихнулся бы от скуки, доведись ему разбирать дела такого рода.
— Муж разделял ваше увлечение подобными материями?
— Нет, конечно. По правде сказать, за всю жизнь он не прочел ни одной книги. Ему нравилось потакать моим прихотям, играть роль джинна из волшебной лампы.
Корсо вдруг померещилось, что в пустом рукаве шевельнулась ампутированная рука.
— Ему было все равно, что дарить — дорогую книгу или колье из отборного жемчуга… — Она сделала паузу и печально улыбнулась. — Но он был очень веселым человеком, легко заводил интрижки с женами лучших друзей. И умел готовить отличные коктейли с шампанским. — Она опять немного помолчала и оглянулась по сторонам, словно муж мог оставить свой бокал где-то поблизости. — А все это, — она обвела рукой стеллажи, — собрала я. Книгу за книгой. И «Девять врат» отыскала сама — в каталоге одного разорившегося старика, бывшего сподвижника Петэна. Муж лишь подписал чек.
— А почему все-таки дьявол?
— Однажды я его увидела. Да, своими глазами, как вас теперь. Мне было пятнадцать лет… Твердый воротничок, шляпа, трость… Он был очень красив; похож на Джона Бэрримора в роли барона Гайгерна в «Гранд-отеле»[108]. И я влюбилась, как последняя идиотка. — Она опять задумалась, сунула руку в карман кофты и улыбнулась так, будто вспомнила что-то далекое и очень дорогое. — Наверно, поэтому я так легко смирялась с изменами мужа.
Корсо посмотрел по сторонам, как если бы в комнате они были не одни, а потом наклонился к ней и доверительно сообщил:
— Всего три века назад за такие рассказы вас сожгли бы на костре.
Она издала гортанный звук, заглатывая довольный смешок, затем поднялась на цыпочки, чтобы в свою очередь прошептать ему на ухо:
— Три века назад я не стала бы никому об этом рассказывать. — И добавила: — Но я знаю многих, кто и теперь с великим удовольствием отправил бы меня на костер. — Она улыбнулась, и на щеках ее опять заиграли ямочки. Эта женщина улыбалась практически всегда, отметил Корсо, хотя веселые и умные глаза цепко изучали собеседника. — Да-да, в двадцатом веке…
Она протянула ему «Девять врат» и наблюдала, как он медленно перелистывает книгу. На самом-то деле он сгорал от желания поскорее проверить, какие же изменения внесены в девять гравюр, которые — вздох облегчения — оказались в полной сохранности. Но это значило, что в «Библиографию» Матеу прокралась ошибка: выходило, что последняя гравюра имелась во всех трех экземплярах. Экземпляр номер Три сохранился хуже, чем те, что принадлежали Варо Борхе и Виктору Фаргашу — до того, естественно, как книга последнего попала в камин. Нижняя часть этой, видимо, пострадала от сырости — почти на всех страницах проступили пятна. Да и переплет следовало хорошенько почистить, но книга, судя по всему, была полной.
— Хотите чаю или кофе? — спросила баронесса.
Нет уж, с сожалением подумал Корсо, не стану я пить ваше приворотное зелье.
— Кофе.
День выдался солнечный, и над башнями Нотр-Дам сияло голубое небо. Корсо подошел к окну и раздвинул занавески, чтобы лучше рассмотреть книгу. С высоты третьего этажа он увидел, что внизу, под голыми деревьями, на каменной скамейке сидит девушка в синей куртке. Она читала книгу. И Корсо знал, что это были «Три мушкетера» — ведь еще во время завтрака они лежали рядом с ней. Позднее, уже двинувшись по улице Риволи, охотник за книгами не сомневался, что девушка идет за ним в пятнадцати-двадцати шагах. Он решил не замечать ее, и она всю дорогу держалась поодаль, не сокращая разделявшей их дистанции.
Теперь она подняла глаза. И не могла не увидеть его у окна с «Девятью вратами» в руках — но никакого знака не подала, а просто равнодушно смотрела вверх, пока он не отошел в глубь комнаты. Какое-то время спустя он выглянул снова — она по-прежнему читала, склонив голову над книгой.
Между столами и книжными стеллажами сновала женщина средних лет в толстых очках — видимо, секретарша, — однако Фрида Унгерн сама принесла кофе: две чашки на серебряном подносе, с которым весьма ловко управлялась. При этом она так посмотрела на Корсо, что он понял: предлагать помощь не следует. Она поставила поднос на письменный стол, среди книг, цветочных горшков, бумаг и каталожных карточек. Они сели.
— Как вам пришла в голову идея учредить такой фонд?
Читать бесплатно другие книги:
