Обелиск для фуфлыжника Деревянко Илья

Владилен Андреевич слабо ойкнул, готовясь упасть в обморок.

– Не вижу смысла! – ответил Соболь. – По-моему, толстому одного зрелища вполне достаточно, да и фигура он в фирме второстепенная.

Елкин застонал, постепенно приходя в чувство.

– Отвезите фуфлыжника домой, – распорядился Антон. – Пусть не мешкая начинает лавы^[26] собирать, пересчитывать, в пачки резиночками связывать...

– Погоди-ка! – Присев, Снежок снова проверил пульс поверженного «черного пояса» и задрал на теле рубашку. Левая сторона грудной клетки Сергея Игнатьевича опухала, наливалась кровью. Разбитое лицо побледнело от боли. Пульс был учащенным, дыхание неглубоким, торопливым.

– Ты говорил, он нужен нам живой? – обернулся к главарю Снегирев.

– Само собой!

– Тогда нужно везти не домой, а в больницу. В наличии все признаки смещенного перелома ребер.

– В больницу так в больницу, – согласился Соболев, отдал пацанам соот-ветствующие распоряжения и вперился мрачным взглядом в Сергея Игнатьевича, при помощи Сивки-Бурки поднимающегося на ноги.

– Запомни, Сергей: срок три дня, – четко, раздельно сказал Антон. – Не пытайся крутить. Больше предупреждать не станем. Завалим без базара! Улавливаешь мысль?!

– Да! – с хрипом выдавил Елкин. – Улавливаю!..

Глава 3

Приплыла наутро щука как пить дать. Смотрит на нее карась и дивится – каких ему про щуку сплетен не наплели, а она рыба как рыба. Только рот до ушей да хайло такое, что как раз ему, карасю, пролезть.

М. Е. Салтыков-Щедрин

Елкин попал домой ближе к утру, больной, измученный, едва волочащий ноги и злой как тысяча чертей...

Повинуясь приказу Соболева, Сивка-Бурка доставил его вместе с Иволгиным в первую попавшуюся по пути больницу, высадил в половине двенадцатого ночи возле дверей приемного покоя и укатил не попрощавшись. Пожилой, унылого вида дежурный врач встретил позднего пациента без особого энтузиазма, однако, услышав обещание «вознаградить за беспокойство», мгновенно подобрел, просветлел лицом и развил кипучую деятельность. Сергею Игнатьевичу сделали рентген, подтвердивший правильность поставленного Снегиревым диагноза. У господина Елкина оказались сломаны три ребра, причем одно, прорвав подкожную жировую клетчатку и слой мягких мышечных тканей, угрожало легкому. Покалеченного «черного пояса» незамедлительно уложили на операционный стол и под местным наркозом (общий делать не стали, во-первых, по требованию самого Елкина, а во-вторых, ввиду наличия сильного сотрясения мозга) провели операцию, длившуюся около полутора часов. Сергею Игнатьевичу разрезали шкуру, скрепили обломки ребер металлическими пластинами, потом заштопали, перевязали и вкололи антибиотики. Местный наркоз штука ненадежная (вспомните хотя бы свои походы к зубнику), но здоровый, тренированный призер многих соревнований стоически вытерпел чудовищную боль. Отиравшийся поблизости Владилен Андреевич начал было возмущаться по поводу отсутствия гипсового корсета. «Халтура! Экономите! Не допущу! Мы деньги платим, а вы паршивый гипс зажилили!» и т. д. и т. п., однако врачи вежливо объяснили коммерсанту – при травмах ребер корсеты сейчас не используют, но не ради экономии гипса, а для блага больного^[27].

– Не спорь, Владька, доктор прав, – просипел Сергей Игнатьевич. – Расплатись с ним да раздобудь машину. Домой поеду!

Иволгин послушно вытащил из бумажника несколько зеленых купюр и за сто рублей договорился с водителем «Скорой помощи».

– Колите в течение недели ампиокс^[28] (четыре раза в день), а при болях баралгин^[29], – напутствовал Елкина хирург. – Травмированное место старайтесь не беспокоить. Через месяц будете как новенький! Хотя лучше бы вам отлежаться в клинике. У нас имеются удобные отдельные палаты...

– Не могу! Дела! – отрезал Сергей Игнатьевич, при помощи Иволгина натягивая верхнюю одежду...

Дома он в качестве обезболивающего средства принял вместо баралгина стакан коньяка, охая, притулился на диване и погрузился в беспокойную дремоту...

* * *

В полусне-полуяви маячили жуткие видения (картины недавнего боя вперемешку с галлюцинациями). Вот проклятый Снежок грубо швыряет его, скомканного, задыхающегося, лицом в плиточный пол. Каменная плитка, внезапно превратившись в вязкую трясину, затягивает голову Елкина в себя. Голова оказывается под полом. Сергей Игнатьевич с ужасом видит сырой, заплесневелый погреб, освещенный трепещущими огоньками свечей. В воздухе смердит падалью. Вдоль стен расставлены, как в музее, человеческие скелеты. У каждого на шее табличка с надписью крупными буквами: «Фуфлыжник».

– Занял сто штук, год динамил, пришлось выложить триста. Все отобрали. Одни кости оставили, – безжизненно рапортует первый скелет.

– Занял триста – отдал семьсот. Вместе с мясом содрали, – докладывает второй.

– А я ни хрена не вернул, и меня удавили капроновым чулком, а труп бросили в помойную яму, – сообщает третий.

– Кто вы?! – шепчет деморализованный коммерсант.

– Разве не видишь? – скрипуче удивляется четвертый скелет. – На табличках наши имена.

Непонятно откуда появляется Антон в кожаном фартуке, подхватывает с пола увесистую дубину и начинает яростно крушить скелеты, приговаривая: «На удобрения вас, блин! На удобрения!»

Кости сухо трещат, ломаются, рассыпаются в прах... Неимоверным усилием Сергей Игнатьевич выдергивает голову обратно и опять оказывается в спортзале, но уже не лежа, а в боевой стойке. Перед ним дерзко ухмыляющийся Снежок. Елкин наносит мощнейший маваши, целя в висок врага, однако нога движется медленно-медленно, со скоростью десять сантиметров в минуту. Бандит издевательски хохочет, подходит вразвалочку и толкает Сергея Игнатьевича указательным пальцем в грудь. Елкин рушится навзничь, как подрубленное дерево, с размаху трескается затылком об пол. Череп разламывается пополам, из него вываливается смятый ворох засаленных денежных купюр. Отрастив крохотные, тараканьи лапки, купюры расползаются по залу, противно шебурша.

– Ушибся, да? – участливо спрашивает Снегирев. – Башку расколол? Не расстраивайся! Там все равно мозгов не было. Зато мы награждаем тебя орденом «Большого фуфла».

Снежок бросает в разбитый череп ржавый железный диск с выдавленной посредине буквой «ф».

...Сергей Игнатьевич заорал и проснулся от страшной головной боли. За окном полностью рассвело... Коммерсант с большим трудом принял сидячее положение. Самочувствие сквернейшее! Голова трещит по швам, поврежденные ребра ноют словно больной зуб, к горлу волнообразно подкатывает тошнота. Елкин прошипел в адрес Антона с компанией длинное проклятие, нащупал на журнальном столике сотовый телефон и набрал номер своего старинного приятеля Валерия Ивановича Стеклышкина, доктора медицинских наук, работавшего заведующим хирургическим отделением в престижной частной клинике...

* * *

К полудню до отказа напичканный различными лекарственными препаратами Сергей Игнатьевич чувствовал себя гораздо лучше, однако в офис не поехал. Полулежа в широком кожаном кресле с серебряным тиснением и потягивая крепкий чай из фарфоровой пиалы, он беседовал со Стеклышкиным. Беседа имела строго конфиденциальный характер. Поэтому отряженную на постоянное дежурство в квартире Елкина медсестру услали в дальнюю комнату. Неожиданно для самого себя Сергей Игнатьевич разоткровенничался, а Валерий Иванович принял проблемы приятеля близко к сердцу.

– Ай-яй-яй! – причитал он. – Сто тысяч долларов! С ума сойти! При нынешнем курсе это будет в рублях...

– Не береди душу, – стонал Елкин. – И так в пору с Останкинской башни вниз бросаться!

– А когда отдавать?

– Через три дня, вернее, уже через два!

– Я бы на твоем месте... – многозначительно начал Стеклышкин, но продолжить не успел. Требовательно зазвонил стоявший рядом с креслом Елкина телефон. Подняв трубку, Сергей Игнатьевич услышал низкий, басовитый голос владельца фирмы «Пьедестал» Платонова.

– Ты собираешься должок возвращать? – без всяких предисловий поинтересовался Станислав Кириллович.

– Извини, Стас, кризис, – привычно начал изворачиваться Елкин.

– Увянь! – бесцеремонно прервал коммерсанта Платонов. – Деньги ты получил аж в июле, в аккурат за месяц до обвала рубля, а срок поставки, между прочим, был две недели!

– Заминочка вышла, – юлил Сергей Игнатьевич, – не успел по ряду объективных причин, а потом началось...

– Твои проблемы, – холодно отвечал Станислав Кириллович. – Меня они не колышут! Короче, так: либо в течение десяти дней завози гранит, либо отдавай обратно деньги из расчета нового курса доллара и цен, либо...

– Либо что? – насторожился Елкин.

– Увидишь! Фуфлыжников никто не любит! – Платонов прервал связь.

Елкин побагровел от бешенства.

– Кто это? – полюбопытствовал Валерий Иванович.

– Еще один урка, в рот им дышло, – злобно перекосился Сергей Игнатьевич (Платонов отмотал пятнадцать лет за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах и вышел на свободу как раз к началу девяностых). – Пришла беда, отворяй ворота!

– Эдак тебя обдерут до костей! – посочувствовал Валерий Иванович. Елкин, вспомнив скелеты из сна, глухо зарычал.

– Ты говорил, что на моем месте поступил бы иначе, – вдруг вспомнил он, но как иначе, не успел досказать, Платонов помешал...

– Да, да! – воодушевился господин Стеклышкин. – Необходимо предпринять решительные контрмеры!

– Какие же? – скептически усмехнулся Елкин.

– Есть тут один человечек...

* * *

«Человечек» имел рост метр восемьдесят пять сантиметров, весил сто семь килограммов, носил звание подполковника МВД и занимал крупный пост в Региональном управлении по борьбе с организованной преступностью Н-ского округа г. Москвы. Звали его Вениамин Михайлович Касаткин. После телефонного звонка Стеклышкина он не поленился лично приехать на квартиру Елкина. По некоторым соображениям, подполковник предпочел встретиться в неофициальной обстановке. Вениамин Михайлович уселся в кресло, благосклонно принял из рук Валерия Ивановича чашку чая с лимоном и терпеливо, не перебивая, выслушал длинный, путаный, сверхэмоциональный рассказ Сергея Игнатьевича о злодеях-рэкетирах, ни с того ни с сего вымогающих у него, честного строителя светлого капиталистического будущего, сто тысяч долларов. Сохраняя невозмутимое выражение лица, Касаткин мысленно корчился от смеха: «Ни с того ни с сего! Ха! Знаем мы вас, голубков сивокрылых, коммерсантов отечественных! Яйца даю на отсечение, ты, мил друг, не вернул долг, а бандиты включили счетчик. Ну заливай, заливай. Меня прикалывают твои байки».

– Слова, одни слова! – вслух произнес он, когда Елкин, выдохшись, замолчал. – Их к делу не подошьешь! Нужны факты!

– А сломанные ребра? – горячо возразил Сергей Игнатьевич. – Я чуть не умер вчера!

– Ребра! – фыркнул руоповец. – Доказательств-то нетути! Иволгин, насколько я понял, не осмелится дать свидетельские показания по поводу группового избиения (Елкин умолчал о том, что драка была честной), а также по поводу вымогания у вас указанной суммы. А уж бандиты, уверен, заранее запаслись стопроцентными алиби. Прокуратура не выдаст ордера на арест.

– Как же быть?! – понурился разочарованный Сергей Игнатьевич. – Хоть в петлю лезь!

– Зачем же в петлю? – отечески улыбнулся подполковник. – Будем брать с поличным в момент передачи денег! Когда они собираются с вами встретиться? Послезавтра? – Руоповец что-то пометил в карманном календарике. – Возьмем красавцев как дважды два! Только не выезжайте туда, куда они укажут. Ссылаясь на плохое самочувствие, пригласите к себе в офис. Там мы ребятишкам ласты и завернем! Операция «Приманка»!

– А дальше? – спросил коммерсант.

– Что дальше? – сделал удивленное лицо подполковник.

– Остальные члены банды и... и... другие возможные вымогатели!

В глазах Вениамина Михайловича на долю секунды вспыхнул такой дьявольски-алчный желтый огонь, что, заметь его господин Елкин, он бы крепко призадумался, стоит ли вообще связываться с Касаткиным. Однако Сергей Игнатьевич в данный момент угрюмо смотрел в пол, а потому ничего не увидел.

– Дальше-то как? – тоскливо повторил он.

– Не беспокойтесь! – вкрадчиво сказал руоповец. – Думаю, мы сумеем договориться...

* * *

Первым, как ни странно, заподозрил подвох не недоверяющий ни единому слову Елкина Снегирев, а сам Антон.

– Чувствую неладное, – переговорив по телефону с Сергеем Игнатьевичем, задумчиво молвил он, закуривая сигарету. – Не понравился мне Сереженькин голосок!

– Чем конкретно? – поинтересовался Снежок, лениво прихлебывающий из темного пузатого бокала охлажденный «Тархун» (импортных прохладительных напитков Игорь не признавал, именуя их «химией» и «отравой»).

– Затрудняюсь сказать определенно, – пожал плечами Соболев. – Странный у него какой-то тон. Заискивающий и самоуверенный одновременно, настаивает на встрече непременно у себя в офисе, завтра в одиннадцать тридцать. Место встречи объясняет болезненным состоянием поврежденного тобою организма. Куда-либо выезжать наотрез отказыва-ется.

– Наверное, добавки опасается, – шутливо предположил Снежок. – Вот и боится высунуться из норы!

– Добавку он может получить где угодно, – возразил Антон. – И не в испуге Елкина тут дело. Видишь ли, дружище, за последние двадцать лет у меня развился нюх на различного рода «сюрпризы». И сейчас я чую запах «сюрприза». Пренеприятнейшего «сюрприза»!

– Подозреваешь ментовскую засаду? – посерьезнел Снегирев.

– Именно! – подтвердил Соболев.

– Но ее можно устроить в любой точке города!

– Можно-то можно, но очень сложно. Тьфу, блин, стихами заговорил! – Антон нервно скомкал окурок в пепельнице. – Зачем мусорам напрягаться, когда рыбка сама заплывет в сеть!

– Неужели Елкин решится на такую подляну, – недоумевающе пробормотал Игорь. – Он ведь не глупый мужик. Должен понимать, кранты ему тогда!

– Жадность ослепляет! – философски заметил Соболев. – Давай-ка устроим Сергунчику небольшую проверочку! Подстрахуемся! Если я ошибаюсь в своих подозрениях, то слава Богу! Если же нет – мы избежим крайне вредной для здоровья процедуры общения с отмороженными руоповцами или собровцами. Не знаю, кого он там подписал под это грязное дело. Помнишь нового парня, погоняла Каштан?

Игорь утвердительно кивнул.

– Свяжись с ним!

– А вдруг ты все-таки не прав?! – направляясь к двери, спросил Снегирев.

– Дай-то Бог! – вздохнул Антон. – Мне очень бы этого хотелось! Слышишь, Игорь? Очень!

* * *

По причинам, которые станут понятны читателю чуть позже, Касаткин решил лично возглавить операцию «Приманка», отобрав для ее осуществления четырех доверенных сотрудников: капитана Олега Дробижева, старшего лейтенанта Петра Курбатова, лейтенанта Вячеслава Кобелева и лейтенанта Георгия Гаврилова. Все как на подбор здоровенные лбы, в совершенстве владеющие методами силового задержания и огнестрельным оружием. Руоповцы прибыли на место в девять утра и, получив последние наставления от подполковника, заняли заранее обусловленные позиции. Кобелев, сидя в машине, поставленной в тени забора полуавтобазы-полусвалки, контролировал единственный выход из офиса. Касаткин с Дробижевым укрылись в смежной с кабинетом Елкина комнате, а Гаврилов с Курбатовым под видом клерков-курильщиков наблюдали за коридором. План действий был прост: бандиты (предположительно Снежок с Соболем) заходят в кабинет, требуют деньги. Елкин начинает слезливо сетовать на бедность, умоляет об отсрочке хотя бы на полгода, чем, разумеется, приводит кредиторов в неописуемую ярость. При помощи ненормативной лексики они популярно объясняют коммерсанту, что именно собираются с ним сделать. Между тем речи их и импульсивные телодвижения качественно записываются на скрытую видеокамеру. Накалив страсти до предела, Сергей Игнатьевич в последний момент перед мордобитием «сдается», отпирает сейф, передает деньги с рук на руки бандитам, и тут из смежной комнаты в кабинет врываются Касаткин и Дробижев с оружием на изготовку. Входная дверь распахивается, в проеме появляются Гаврилов с Курбатовым. Дальше события развиваются по стандартному руоповскому сценарию – дикие вопли: «Руки за голову! Лицом к стене... Ноги на ширину плеч!» Обыск, наручники, жестокое избиение, кутузка...

Ежели вдруг кто-то из гостей чудом ухитрится вырваться из кабинета, его перехватит на улице Кобелев. Схема безусловно примитивная, однако Касаткин, убаюканный заверениями коммерсанта, что бандиты ему безоговорочно доверяют и даже не подозревают о возможности обращения Елкина в милицию, не посчитал нужным схему усложнять. Итак, мышеловка с «кусочком сыра», именуемым Сергеем Игнатьевичем Елкиным, с девяти утра хищно поджидала добычу...

* * *

В половине одиннадцатого в здание зачахшего НИИ робко проник сутулый очкарик, одетый в несуразный костюм цвета мышиного помета.

– Э-э-э, позвольте пройти, – обратился он к дежурившему в вестибюле первого этажа массивному с габаритами взрослого медведя охраннику Василию Крошкину, облаченному в пятнистый камуфляж. Поигрывая резиновой дубинкой, охранник пренебрежительно оглядел сверху вниз неказистую фигуру.

– Куда тебе? – снисходительно спросил он.

– В фирму «Ажур», хочу на работу устроиться, – с готовностью пояснил очкарик.

– Кем? – лениво, скуки ради, полюбопытствовал Василий.

– Начальником службы безопасности!

Крошкин аж присел в припадке гомерического хохота, ойкал, брызгал слюной, хватался за бока, вытирая навернувшиеся на глаза слезы.

Очкарик спокойно наблюдал за веселящимся бугаем.

– Ну ты комик! – успокоившись, заявил охранник. – Тебя ж взашей выгонят!

– Посмотрим! – ничуть не смутился «комик».

– Ид-д-дии! – Василий посторонился и неожиданно пнул ногой под зад двинувшегося к лифту очкарика.

– Зря вы так, – обернувшись, ровным голосом сказал тот.

– Шагай, шагай! Недоделанный! – грубо прикрикнул Вася. – Иначе по шее схлопочешь!

«Ну надо же, – подумал он. – Конкурент, едрить твою налево, объявился! Начальник службы безопасности! Ха-ха-ха! Да ему ворон в огороде пугать! Кстати, клевая идея! Нужно посоветовать придурку обратиться в какой-нибудь подмосковный совхоз или к фермерам».

Крошкин по новой зашелся в приступе смеха.

* * *

Тридцатилетний Артур Каштанов по прозвищу Каштан, тот самый новичок, о котором упоминал Антон, попал в бригаду Соболя прямиком из Воздушно-десантных войск, где в звании майора командовал разведротой. Артур успел по-бывать почти во всех «горячих точках» постсоветского пространства. Вероятно, поэтому его и «ушли в отставку» немного раньше положенного срока. В ходе весьма странной военной «реформы», больше напоминающей поэтапное умерщвление армии собственным Верховным Главнокомандующим, расформировывались наиболее боеспособные части^[30] (за исключением некоторых элитно-карательных), а подобных Каштанову профессионалов, имеющих за плечами солидный боевой опыт, гнали в первую очередь. Государство отказывалось от них, зато братва принимала с распростертыми объятиями. Так майор Каштанов, представленный за чеченскую кампанию к званию Героя России, в мгновение ока превратился из офицера-десантника в члена преступной группировки. Ему-то Соболь и поручил проверить офис на предмет засады. Переодевшись лохом и нацепив очки с простыми стеклами (на самом деле у майора было стопроцентное зрение), Артур, искусно разыгрывая роль недотепы-полудурка, в половине одиннадцатого утра подошел к «Ажуру», сразу обратил внимание на машину в тени забора с громадным детиной внутри, упорно таращащимся на двери, и понял – засада! Тип в машине сторожит выход. Остальные, похоже, внутри. В принципе, можно было возвращаться, однако бывший командир разведроты привык доводить дело до конца и докладывать о результатах, только получив максимум возможной информации. Роль пришибленного простофили удавалась Артуру на славу, в чем он убедился, пообщавшись со скучающим в вестибюле охранником (не ментом, а постоянным работником фирмы). Правда, хамский пинок под зад кадровый боевой офицер перенес с трудом, усилием воли подавив сильнейшее искушение немедленно проучить мордастого щенка... Поднявшись на третий этаж, он заметил двух чрезмерно физически развитых клерков, при виде нового человека синхронно, как по команде, вытащивших из карманов сигареты. Каштанов прямиком направился к ним. Клерки, переглянувшись, подобрались. Под их костюмами тренированный взгляд разведчика быстро нащупал бронежилеты «Кора». Надежно защищающая от пуль «Кора» не пропускала воздух, парила, и лица лжеклерков блестели от пота. Оружие (по всей видимости, компактные автоматы) находилось в стоящих на подоконнике одинаковых портфелях.

– Э-э-э, скажите, пожалуйста, как мне попасть в кабинет директора? – промямлил Артур.

– Четвертая дверь налево, – сухо ответил один «ряженый», помоложе. Другой, постарше, пристально уставился на Каштанова. Артур внутренне похолодел. Весной тысяча девятьсот девяносто пятого года в Моздоке майор уже встречался с этим человеком. В шикарном новеньком камуфляже, разительно отличавшимся от латаной-перелатаной одежонки коман-дира армейской разведроты, тот в составе отряда милицейского спецназа охранял аэродром, а легко раненный Каштанов сопровождал в госпиталь нескольких своих «тяжелых» бойцов.

– Что за красавцы? – указывая на группу франтоватых камуфляжей, спросил он у пилота «вертушки».

– Прикомандированные руоповцы из Москвы, – с презрительной миной отозвался летчик. – Погарцуют в тылах месяц-другой, попозируют перед телекамерами, получат медальку или повышение в звании да обратно в столицу. На передовую бы их, жеребцов стоялых! Пусть в грязи покувыркаются, пороху понюхают! Дармоеды!

– Не мешало бы! – вздохнул Каштанов. – А впрочем, прикомандированные менты, за редким исключением, воюют хреново. Не приучены! Им бы по Москве за банкирами гоняться, внутренности мирным гражданам отбивать по поводу и без оного. Вояки, блин!

Слышавший последние слова руоповец заметно смутился, и вот сейчас он в упор, словно силясь что-то припомнить, разглядывал Артура. Однако обошлось. Действительно, трудно узнать в сутулом, нескладном очкарике загорелого, пропыленного матерого офицера-десантника. Да и времени прошло достаточно. Три с половиной года. Безуспешно понапрягав память, старший лейтенант Курбатов успокоился.

– Чего стал пнем? Иди давай! – пробасил руоповец.

Заслышав стук в дверь, Сергей Игнатьевич напрягся, невольно покосившись в сторону смежной комнаты, где притаились Касаткин с Дробижевым.

– Войдите, – зычно сказал он.

В кабинет проскользнул на цыпочках абсолютно незнакомый и ни капли не похожий на бандита очкарик самого что ни на есть дурацкого вида. Господин Елкин расслабился.

– Тебя прислал Соболь? – на всякий случай (чем черт не шутит) спросил он.

– Кто-кто? – опешил очкарик.

– Конь в пальто! – огрызнулся Сергей Игнатьевич. – Говори, чего надо!

– Я, э-э-э, хотел к вам на работу устроиться!

– Вакансий нет, – не удосужившись поинтересоваться специальностью просителя, гаркнул коммерсант. – Проваливай! Без тебя дел по горло!

Очкарик смущенно ретировался.

– Шляются тут всякие, пальцем деланные, – проворчал совладелец фирмы «Ажур». – На работу! Ха! Нашел, понимаешь, биржу труда!..

Спустившись на первый этаж, Каштанов столкнулся с Васей Крошкиным, нетерпеливо поджидающим возвращения недомерка и сгорающим от нетерпения блеснуть заранее заготовленной остротой.

– Выперли! – злорадно ухмыльнулся охранник. – Ты, мудак, не по адресу обратился! Тебе, чухану, лишь ворон на огороде пугать! Ха-ха-ха!

– Заткнись, мешок с говном, – огрызнулся Артур. – Плоское остроумие вредно отражается на здоровье.

– Что-о-о?! – взбесился не ожидавший подобной дерзости Крошкин. – Ах ты мозгляк задрипанный! Придется вышибать тебе дурь из башки!

Боковым справа он двинул нахалу «по чану». Шагнув вперед, Каштан накладкой левой ладони на плечо остановил удар «в зародыше» и со страшной силой всадил локоть в челюсть охранника. Вася надолго отключился. Спрятав тело за стойкой пустующего гардероба, Артур поправил сползшие на нос очки, старательно ссутулился и вышел на улицу.

Наблюдавший за выходом лейтенант Кобелев произошедшего в вестибюле инцидента не заметил...

* * *

– Засада! – спустя полчаса лаконично докладывал Антону Каштанов. – Один на улице, в машине. Двое в бронежилетах под одеждой и с автоматами в портфелях контролируют коридор. Остальные (судя по шорохам и дыханию – двое или трое) в смежной с кабинетом комнатенке. Московский РУОП.

– Почему именно РУОП, а не, допустим, СОБР или ФСБ? – полюбопытствовал Снежок.

– Я узнал физиономию одного из тех, в коридоре. Встречались однажды мельком в Моздоке во время войны...

– Молодец, Артур! Спасибо! – сердечно поблагодарил Каштана Соболь. – С меня премия. Зайди за ней к Володе, кассиру. Я предупрежу его по телефону...

– Сука вонючая Елкин! Замусорился пидорас! – с лютой ненавистью оскалился Антон, оставшись наедине со Снежком. – Твои предположения, Игорь?

– Валить^[31]! – убежденно сказал Снегирев. – Иного выхода не вижу!

– Я тоже, – согласился Соболев. – Однако придется обождать некоторое время. Пускай страсти поулягутся!

Глава 4

До эпохи тотального рэкета, когда им стали заниматься все кому не лень... существовала сама идеология рэкета. И главными ее носителями были милиционеры. Все просто. Потому что была торговля. А у торговли была крыша. А этой крышей была милиция. Считалось, что торгаши должны обслуживать паразитирующих на их территории ментов.

В. Карышев, Л. Шаров, А. Солоник. Палач и жертва

Сейчас широко распространены ментовские крыши. Да, да! Именно крыши наподобие бандитских. Но, как правило, они очень дороги и ненадежны. Дерут три шкуры, а толку... Тьфу! Привыкли жить на халяву. Только ты не упоминай моего имени!

Пожелавший остаться неизвестным современный российский коммерсант

Руоповцы безуспешно прождали появления представителей Соболя до двух часов дня.

– Не придут! – заключил наконец Касаткин. – Вычислили нас гады, но как?!

«Как» выяснилось довольно быстро при опросе сотрудников фирмы. Вася, еле двигая распухшей челюстью, поведал стражам порядка о странной метаморфозе, произошедшей с замухрышкой-очкариком на обратном пути и о его удивительной сноровке в области рукопашного боя.

– Я прям опомниться не успел! – пристыженно шепелявил Крошкин. – Главное, ни с того ни с сего.

– Ни с того ни с сего, – саркастически передразнил подполковник. – Брось заливать! Залупнулся, поди, на него?! – и, не дождавшись ответа, схватился за голову. – Е-мое! Проморгали лазутчика! Теперь-то бандюги точно в капкан не полезут! Не верят они тебе, хоть ты и утверждал обратное. Прислали человека разведать обстановку. Классную парень маскировку выбрал! Прирожденный артист! Да-а, блин, проворонили мы дичь, но, как говорится, после драки кулаками не машут.

– А вдруг бандиты больше не сунутся? – с надеждой предположил Елкин.

– Сунутся! – твердо заверил подполковник. – Только выждут месяц-другой-третий да нагрянут внезапно. Тебе, родной, не позавидуешь! Братки всенепременно отомстят – в лучшем случае изуродуют до неузнаваемости, в худшем... – Касаткин многозначительно замолчал.

Коммерсант переменился в лице, зажмурился, втянул голову в плечи, уподобившись скульптуре Эрнеста Барлаха^[32] «Мерзнущая старуха».

– Как же... Что ж... Я... ведь... меня, – нелепо залопотал он и, с грехом пополам заставив слушаться костенеющий язык, возопил: – Помогите! Спасите! Не оставляйте на растерзание!

Именно этого момента и дожидался многомудрый подполковник.

– Не оставлять на растерзание, говоришь?! – вкрадчиво повторил он. – Гм, гм, а как ты себе это конкретно представляешь?

– И-ик! – ответил господин Елкин.

«Начинать брать быка за рога или еще немного поиграть в кошки-мышки? – размышлял Вениамин Михайлович, оценивающе глядя на жалкую, убитую горем физиономию коммерсанта. – Пожалуй, пора брать! Фрукт созрел и готов к употреблению!»

– Мы можем обеспечить тебе постоянную защиту, – вслух сказал он. – Погоди благодарить да рассыпаться в комплиментах. Прежде выслушай условия. Во-первых, мы не занимаемся благотворительностью. Не имеем такой возможности, да, признаться, и желания тоже. Во-вторых, как все живые организмы, я и мои ребята нуждаемся в регулярном питании. В силу специфики нашей нелегкой работы – высококалорийном питании, – подчеркнул руоповец. – А «спасибом» сыт не будешь. Поэтому если хочешь жить спокойно под нашим прикрытием, плати ежемесячно, – тут Касаткин назвал такую сногсшибательную сумму, что Сергей Игнатьевич содрогнулся. Первым его порывом было наотрез отказаться от предложения Касаткина, но Елкин вовремя удержал готовые сорваться с губ слова. Положеньице-то аховое! Если после неудачного для Елкина поединка со Снежком обе-щание Антона «завалить» могло оказаться просто угрозой, то теперь за подставку под ментов (представив душевное состояние Соболева на данный момент, Сергей Игнатьевич ощутил острое желание сходить в туалет «по-большому»)...

Страшен в гневе Антон! Способен на самые жестокие поступки! Из названных Касаткиным вариантов бандитской мести вариант первый – «изуродуют до неузнаваемости» – сразу отпадает! Единственно реален вариант второй – «худший», т. е. смерть... А как обойдешься без крыши, когда начинают давить кредиторы типа гребаного урки Платонова?.. Помимо всего прочего, легавые, получив отказ, непременно начнут прессовать различными способами его самого (Елкин знал немало подобных прецедентов). Короче, выхода-то нету! Потому мент цену и ломит. Чувствует, собака, благоприятную ситуацию!

– Хорошо, – с тяжелым вздохом согласился Сергей Игнатьевич. – Но сумма слишком значительна. Не знаю, успею ли собрать ее до конца месяца!..

– Ты неправильно меня понял, – нервно дернул щекой подполковник. – Никаких «концов месяца». Плата взимается авансом и только авансом! Утром деньги – вечером стулья! Оправдания не принимаются! Приговор окончателен! Обжалованию не подлежит!

Господину Елкину вдруг померещилось, будто кабинет превратился в гигантский аквариум, заполненный зеленоватой от обилия водорослей водой, сам он трансформировался в мелкую рыбешку с подрагивающими от страха плавниками, а Вениамин Михайлович навис сверху огромной вострозубой пустоглазой акулой. Сергей Игнатьевич больно ущипнул себя за нос, наваждение исчезло, и подполковник вновь обрел человечье обличье. Правда, отдаленное сходство с акулой все же сохранилось. Маленькое такое сходство, незначительное...

– Ну как? – деловито спросил он. – Вопросы есть?

«Конкретный дядя, черт бы его побрал! Не удастся потянуть резину! – с тоской подумал Елкин. – Придется раскошелиться!»

Неся какую-то галиматью о «последних, взятых в банке под проценты для выдачи зарплаты сотрудникам фирмы», Сергей Игнатьевич, сопровождаемый полуодобрительным-полунасмешливым взглядом Касаткина, нехотя поплелся к сейфу...

* * *

Вынужденный отстегивать руоповцам солидный куш, господин Елкин решил до минимума сократить расходы, но не свои личные, а сотрудников фирмы, втрое урезав им жалованье. Кроме того, он уволил всех четверых охранников, зажилив их двухмесячный заработок (зарплата в фирме «Ажур» выдавалась хотя и регулярно, но с задержкой на два месяца). Волю босса объявила ребятам секретарша, позвонив каждому домой. Сам он не снизошел, и дозвониться до него уволенные охранники не сумели. Тогда они связались с бухгалтерией, желая узнать, когда приходить за расчетом, и выяснив, что никаких денег им, оказывается, не причитается, разъяренной гурьбой понеслись разыскивать бессовестного коммерсанта.

Сергей Игнатьевич обнаружился у се-бя в кабинете, где он с невозмутимым спокойствием потягивал чаек.

– Чего надо? – нисколько не смутившись при виде разгоряченных, кипящих праведным негодованием парней, грубовато осведомился Елкин. – Вам разве непонятно объяснили?

– Непонятно, – дерзко шагнул вперед Виктор Гордеев, самый старший (двадцати восьми лет) и самый физически развитый охранник, пользующийся у остальных непререкаемым авторитетом. Остальные: Никита Костылев, Алексей Пичугин и знакомый читателю Вася Крошкин, усиленно закивали в знак подтверждения.

– Во-первых, вы вышвырнули нас за порог, не объяснив причин, – начал перечислять Гордеев, но тут же был остановлен издевательским хохотом коммерсанта.

– При-и-ичин?! О-х-ха-ха! Ну сказанул, салага. При-и-ичин! – закатывался Сергей Игнатьевич. – На хрена мне сдались такие тюфяки с гнилой соломой?! Толку-то от вас ноль! Посмотри на своего приятеля Крошкина! Вни-и-и-мательно посмотри! Этот лопух проморгал «засланного казачка» и в результате провалил тщательно спланированную операцию РУОПа! (Откровенно говоря, «засланного казачка» проморгал не только Крошкин, но и руоповцы, а также сам господин Елкин. Кроме того, он не предупреждал сотрудников фирмы о готовящейся операции «Приманка» и не давал на сей счет никаких указаний. Некоторые работники «Ажура» заметили, правда, подозрительных посторонних мужчин, сильно смахивающих на переодетых ментов, однако не рискнули соваться с расспросами к вспыльчивому, скорому на расправу шефу.)

– Нас не предупредили, – осмелился возразить Виктор.

– Молчать! – стукнул кулаком по столу Сергей Игнатьевич. – Не пре-е-е-дупрежда-а-али! – нарочито гнусаво передразнил он. – Идиоты! Вы когда в сортир идете, вас тоже предупреждать надо, чтобы, садясь на толчок, штаны снять не забыли?! А?! Видимо, нужно! Вот поэтому и уволил! За дурость да за чахлость!

– Че-е-его?! – дружно набычились задетые за живое секьюрити.

– Да, салабоны! За чахлость! – вдохновенно изгалялся Елкин. – Взгляните на распухшую харю вашего приятеля Васи! Хлипкий, сутулый очкарик уложил его с одного удара! Я ж вас, дешевок, насквозь вижу! Всегда знал истинную вашу цену! Три копейки за всех оптом, в базарный день!

Крошкин пристыженно съежился, однако далеко не глупый Гордеев, отлично понимающий всю несправедливость и абсурдность обвинений, огульно выдвигаемых работодателем, не смутился, а с затаенной яростью спросил:

– Коли вы, Сергей Игнатьевич, знали изначально, что мы гроша ломаного не стоим, видели нас насквозь, то зачем держали на работе?!

– Ради мебели! – хохотнул Елкин. – Интерьер создавал! Теперь в фирме реконструкция помещения и лишнюю мебель я того, убираю, значит! – Сергей Игнатьевич искренне восхищался собственным «остроумием».

– И зарплату вы нам платили как живой мебели? – задал вроде бы глупо-невинный вопрос Виктор.

– Точно! – не почуяв каверзы, осклабился коммерсант.

– В таком случае верните «мебели» деньги, причитающиеся за два месяца добросовестного «украшения интерьера», да разбежимся по-хорошему, – спокойно резюмировал Гордеев.

Елкин сперва остолбенел, затем чуть не захлебнулся желчной злобой. Он хотел было собственноручно измордовать зарвавшегося щенка, нет, лучше всех четверых до кучи, но вовремя вспомнил о своей травме, не позволявшей делать резких движений. Проклятый Снежок! Лишил боеспособности, скотина! Приходится терпеть наглый выпендреж всяких безмозглых кусков мяса, а впрочем... Ба! У него же имеется крыша, да еще какая! Наикрутейшая! Пусть подполковник со товарищи начинает отрабатывать полученные бабки! Зверское выражение на лице коммерсанта сменилось приторно-слащавой улыбкой.

– Приходите завтра, в одиннадцать утра, – коварно промурлыкал Сергей Игнатьевич. – Вы сполна получите заработанное плюс выходное пособие! Слово даю!.. * * *

– Мы не можем их арестовать! – двумя часами позже объяснял Елкину Касаткин. – Какое ж тут вымогательство? За зарплатой люди явились. Они в бухгалтерских документах значатся. Не получится рэкет навесить!

– Не обязательно арестовывать! – хихикнул Сергей Игнатьевич. – Обработайте по полной программе, и достаточно.

– Ну это запросто! – успокоился руоповец. – Ты, главное, спровоцируй их на грубость, угрозы и так далее, чтоб было к чему прицепиться, а дальше дело техники!

– Без проблем! – заверил подполковника Елкин...

* * *

В отличие от бандитов Соболя охранники Елкина не ожидали от своего недавнего патрона какой-либо пакости. В обусловленное время они прилежно явились к нему в кабинет. Дверь в смежную комнату была чуть приоткрыта, там явственно слышалось подозрительное шевеление, но ребята по неопытности не насторожились.

– Сергей Игнатьевич! Мы пришли получить обещанную плату. Как договаривались, – объявил Гордеев.

– С кем договаривались? – изобразил непонимание Елкин.

– С вами!

– Ой, чегой-то не припомню, – придурковато заблажил коммерсант. – Чегой-то с памятью моей стало! А может, ты, мальчик, врешь?! Ась?! Молодежь-то нахальная пошла, загребущая. У всех подряд денег требует! Одно слово – рэкетиры! Ой, боюсь! Ой, не жгите меня раскаленным утюгом!

– Так вы над нами издеваетесь? – нахмурился Гордеев.

– Верно! Издеваюсь! – радостно закивал Сергей Игнатьевич. – А как ты догадался?

– Перестаньте паясничать, – с трудом удерживая вертящиеся на кончике языка меткие, грубые выражения, живо характеризующие личность Елкина, медленно проговорил парень. – Вы слово дали!

– Мое слово: захотел – дал, захотел – обратно забрал, – кривлялся господин Елкин. – Катись колбаской по Малой Спасской! Ишь, губищи-то раскатал! Закатай обратно. Гуляй, рванина!

Терпение Гордеева лопнуло.

– Сволочь! – взорвался он. – Козел вонючий! Харю бы тебе набить!

– Набей, набей, – подначивал Сергей Игнатьевич, – да смотри, ручонки свои не обломай!

– Мразь! Падаль! Понос свинячий! – зарычал Виктор, приближаясь к столу Елкина. За ним по инерции подались вперед остальные секьюрити. Поняв, что настал долгожданный момент, Сергей Игнатьевич подал условный сигнал. Из смежной комнаты шустро выскочили четыре звероподобных руоповца с вурдалачьими ухмылками на губах. Следом неторопливо вышел подполковник Касаткин.

– Дайте им! – без всяких околичностей скомандовал он подчиненным. Руоповцы с овчарочьим рыком накинулись на оторопевших охранников. Первым замертво свалился Вася Крошкин, получивший жестокий удар кулаком точно в не-зажившую челюсть. Вторым пал Никита Костылев, буквально нанизанный на твердый ботинок руоповца (проникающий май-гери в живот) и добитый ребром ладони по затылку. А вот Виктор Гордеев с Алексеем Пичугиным оказали неожиданно активное сопротивление. Загнанные в разные углы кабинета, они с яростью отчаяния дрались каждый против двоих громил. На долю Пичугина выпало сражаться с капитаном Дробижевым и старшим лейтенантом Курбатовым. Невзирая на поистине героические усилия, Алексей достаточно быстро сник под градом мощных профессиональных ударов и без сознания рухнул на пол, успев, однако, украсить левый глаз Дробижева впечатляющим фингалом. Зато в углу Гордеева обстановка складывалась несколько иначе. Точным ударом носка ботинка в пах Виктор вывел из строя Кобелева и теперь бился один на один с лейтенантом Гавриловым. Лица обоих успели превратиться в кровавое месиво, но конечный исход поединка до сих пор оставался неясен.

– Давай, Гришка! Ломай сосунка! – азартно вопил Касаткин, жестом запретив остальным руоповцам вмешиваться. – Дави, блин! Не справишься – сгною!

Угроза начальника добавила лейтенанту энергии. Изловчившись, он неожиданным ударом повалил Гордеева в просвет между столом Елкина (сам Сергей Игнатьевич давно перебрался на более безопасную позицию) и стеной. С оскаленной от боли, пестреющей всеми цветами радуги физиономии Гаврилова градом катился пот, смешанный с кровью. По-мясницки кхекнув, он пнул упавшего ногой под ребро, проворно нагнувшись, ухватил его правой рукой за челюсть, левой – за волосы на затылке и рывком поднял, выворачивая шею на излом. До предела напрягая могучие шейные мышцы, сморщившийся от натуги Гордеев зацепил левой ладонью затылок руоповца, предплечьем правой руки уперся ему в грудь и разворотом корпуса слева направо впечатал противника в стол. Схватив телефонную трубку, Виктор круговым движением обмотал провод вокруг шеи оглушенного Гаврилова и рывком сдернул лейтенанта на пол. Руоповец отключился.

– Крут, крут паренек! Но нам и не таких доводилось обламывать. Смотрите, молодежь, учитесь! – проворчал Касаткин, неторопливо направляясь к окровавленному победителю. Вениамин Михайлович намеревался на практике продемонстрировать подчиненным, как нужно «крутых обламывать». Боец он был отменный, но сейчас рассчитывал в основном на психологический фактор.

Однако самоуверенность сыграла с подполковником злую шутку. Невзирая на исходившую от Касаткина волну смертельной опасности, «паренек», вместо того, чтобы пасть перед грозным дядей на колени и слезно молить о пощаде, молниеносно саданул ему ступней в грудь. Выхаркнув из легких воздух, Вениамин Михайлович отлетел назад и едва удержался на ногах. Нельзя сказать, чтобы удар особо повредил крепкой грудной клетке руоповского начальника. Нет, все получилось гораздо хуже. Ступня Гордеева больно ранила подполковничье самолюбие. В мгновение ока Касаткин превратился в подобие древнего берсеркиера^[33]. Издав дикарский боевой клич, он вихрем налетел на Гордеева, чудовищным ударом отправил Виктора в глубочайший нокаут и принялся с нечеловеческой яростью топтать его. Скорее всего руоповец забил бы парня до смерти, но, по счастливой случайности, он зацепился штаниной за обломанный в процессе недавней баталии угол стола, в клочья разодрал ткань о занозистые щепки, заодно болезненно повредив кожу на мускулистой ляжке, и обрушил весь свой гнев на сей злокозненный предмет меблировки. Менее чем за минуту прочный, добротный стол превратился в груду обломков – не очень крупных. Подполковничья ярость пошла на убыль. Касаткин остановился, тяжело дыша, и обвел помещение налитыми кровью глазами.

Руоповцы вкупе с Елкиным благоговейно взирали, а бывшие охранники, напоминающие в данный момент жертвы дорожно-транспортного происшествия, не подавали признаков жизни. Вениамин Михайлович остыл окончательно.

– Как с ними поступим? – спросил Дробижев, указывая на скомканные, измочаленные тела. – Арестуем за сопротивление властям?

– Не надо! – свеликодушничал Касаткин^[34]. – Погрузите в машину да отвезите в приемный покой ближайшей больницы. Скажите врачам: на улице, мол, подобрали. Из гуманных соображений... Ну, – обратился он к Елкину, когда подчиненные уволокли избитых ребят, – доволен крышей?

– Очень доволен! – подобострастно заверил Сергей Игнатьевич.

– То-то же!..

Глава 5

Смерть немилосердна, от нее не ускользнешь, однако человеческое горе никак не может обойтись без памятников из песчаника или мрамора, а при повышенном чувстве долга или соответствующем наследстве – даже отполированного со всех сторон черного шведского гранита.

Эрих Мария Ремарк. Черный обелиск

Производственные мастерские и офис фирмы «Пьедестал» находились рядом с одним из крупнейших кладбищ, обслуживающих Москву и ближнее Подмосковье. Кладбище располагалось неподалеку от кольцевой дороги. Его директор Петр Иванович Михайлов являлся близким другом Платонова, а также неофициальным компаньоном «Пьедестала». Михайлов с Платоновым познакомились в начале восьмидесятых «на нарах», неоднократно выручали друг друга в самых сложных ситуациях и испытывали глубокое взаимное доверие. Однажды под вечер они сидели в кладбищенской конторе, пили водку, закусывали черным хлебом с солеными огурцами и беседовали о прискорбном состоянии современной действительности.

– Люди мрут как мухи, – говорил Петр Иванович, хрустя огурцом. – Нас-тоящая эпидемия смертности. Никогда раньше подобного не было! Если так дальше будет продолжаться – вся страна в сплошное кладбище превратится!

– Похоже на то, – согласился Платонов. – Гиблое время!

– Сегодня женщина приходила, молодая, лет тридцати восьми – сорока, – закурив сигарету, продолжал Михайлов (Петру Ивановичу стукнуло пятьдесят восемь). – Недавно сына-мальчишку похоронила. В армии погиб...