Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий

Ребенок был виден издалека – лет шести, круглая белая голова и ярко-красная вязаная кофта с чужого плеча, мальчишке чуть ли не до колен. Немчик раз за разом заводил один и тот же куплет, все тише, быстро сбивался и принимался хныкать и звать мать.

– Потерялся малец, – заметил один из бойцов постарше. – Может, заберем его с собой, товарищ лейтенант? Худо будет, если в лесу замерзнет.

– Погоди, – вскинул руку Крейц. – Может, выведет куда. Давай понаблюдаем.

Мальчишка кружил на месте, явно без определенной цели. Солдаты ждали, рядом раздражающе сопел вечно мокрым носом Володька.

– Хватит уже швыркать, – шикнул на него Крейц. Происходящее нравилось ему все меньше. Может, действительно, изловить немчика да убираться отсюда? Хоть и мелковат парень для расспросов, но, может, расскажет хоть немного о том, кто его сюда притащил – или потерял здесь, – или что-то еще…

– Слышите, о чем он поет? – сказал вдруг Володька. – Перевести?

Крейц прислушался – и даже его небогатых познаний в немецком хватило, чтобы различить и понять:

– Ловим, – скомандовал Крейц бойцам, – и убираемся отсюда. Да поживее!

Солдаты пошли окружать мальчишку. Крейц судорожно разглядывал стволы деревьев и задушенную корнями землю – если здесь находится жертвенник, то должны быть какие-то опознавательные знаки, должен быть, наконец, и тот, кто придет взять жертву…

И тут мальчишка коротко вскрикнул и упал. Он как раз забрел в ложбину между двумя пригорками, в которые изломанной артритной хваткой впились корнями частые деревья, и потому его больше не было видно. Крейц выскочил из-за дубового ствола, следом припустил Володька.

Немчика в ложбинке не оказалось.

– Где он?! – закричал Крейц бойцам. – Кто-нибудь его видит?

Солдаты бросились прочесывать ближайшие кусты и такие же ложбинки по соседству. Крейц кружил на месте, озираясь. Не мог же мальчишка сквозь землю провалиться!

Запах. Он пришел первым. Тонкая металлическая кровавая нота, что пробивалась сквозь прелость и талую сырость, – ее Крейц опознал безошибочно. Запах свежей раны, липкой крови. Запах яркий, как артериальный ключ, бивший из только что перерезанного горла… Крейц посмотрел под ноги – гнилые листья и черные корни были в свежей крови.

– Что здесь… черт, что здесь произошло… – Он заметался по ложбинке.

– Георгий Янович, смотрите. – Володька наклонился и поднял что-то с земли: тонкое, красное, будто вена. Алая шерстяная нить, тянувшаяся в кучу прелой листвы на дне ложбинки. Крейц принялся руками разгребать листву. В нос ударил запах гнили и снова – свежей крови. Длинные обрывки красной нити от почему-то распущенной мальчишкиной кофты… перепревшие листья в недрах кучи превратились в перемешанную с кровью кашу…

– Сюда, копайте же! – крикнул Крейц солдатам.

Вместе они принялись разгребать мертвую листву и вскоре наткнулись на непроницаемый панцирь туго переплетенных корней.

– И что дальше? – растерянно спросил кто-то.

– Копайте!

В корни ударились несколько саперных лопат. Дело было, конечно, безнадежным – никакой лопатой не прорубить этот матерый древесный щит над гиблой землей, но бойцы работали молча и яростно, видя ошметки кофты и свежую кровь, и вот несколько корней потоньше удалось перебить, выломать – под ними обнаружились истлевшие кости. Осколки небольшого, явно детского черепа, обломки пястных костей. Тут же – только что оторванный, еще кровоточащий детский палец.

– Да что здесь, на хрен, творится-то?! – тот солдат, что первым предложил забрать немчика с собой, наклонился, изо всех сил замахнулся лопатой и вонзил ее в лоснящийся от сырости толстый черный корень в глубине, под хрупкими костями. Из корня что-то брызнуло – густо, далеко – и прямо в глаза бойцу. Тот выронил лопату и с воплем прижал ладони к заляпанным чем-то черным зажмуренным векам. И продолжал кричать, прогоняя прочь из-под сени корявых ветвей здешнюю выжидавшую чего-то – и, несомненно, дождавшуюся – тишину. Солдат кричал так, будто горел заживо. Уж Крейц-то на фронте наслушался подобных воплей. Он опрокинул солдата на землю, принялся лить из фляги драгоценную чистую воду, пытаясь промыть бойцу глаза и с ужасом видя, что от тех остается лишь кровавое месиво.

– Шуруй к связистам, – скороговоркой сказал Володьке, – пусть свяжутся со штабом полка и вообще со всеми, до кого дотянутся! Надо прочесать этот проклятый лес и окрестности! Тот, кто привел мальчишку, не мог уйти далеко, надо его найти, только передай, деревья трогать нельзя! Запомни: деревья!

И еще Крейц успел мельком заметить, как что-то шевельнулось в выдолбленной между корней неглубокой яме – что-то гибкое, черное, похожее на змею, – но когда он обернулся, то увидел лишь переплетение корней.

* * *

– Они там, наверху, уже самому Сталину собрались докладывать!!! – впервые полковник Савичев орал на Крейца: так надрывался, что уши закладывало, и распекал его на все корки, проехавшись и по матери, и по бабке, и по всему его роду до десятого колена. – Сталину, потрох ты собачий!!! Мол, на Первом Украинском фронте наступление замедлилось по причине натуральной дьявольщины – куда ступит нога красноармейца, так там уже все отравлено!..

Крейцу оставалось лишь молчать, от злости сжимая до боли зубы. Таких, как он, «эпидемиологов» в армии мало, и разбросаны они по фронтам кто где, помощи он точно не дождется, но как тут справляться одному…

– Сутки, – наоравшись, припечатал Савичев. – Еще сутки даю, чтобы источник был найден и обезврежен. Иначе зарядят тебе, лейтенант, вот такенный пучок статей по самые барабаны! А я и мизинцем не пошевелю, чтобы тебя вытащить!

Из штаба полка Крейц вышел на ватных ногах и с таким ощущением, будто его окучили тяжелым мешком. В ушах до сих пор свербело. Что можно сделать за сутки?

«Король с королевой родили детей, растили они четверых сыновей…» Что-то слабо проклюнулось в памяти, подобно немощному ростку в темноте. Где же он слышал про детей на заклание – по одному ребенку из семьи? Каждая семья растила такого ребенка, но старалась не говорить о нем, ибо не для этого мира он был предназначен. И что-то там было про ведьму: она хранила королевство от бед, а взамен просила каждый год по одному ребенку на съедение. А во времена бедствий – наверняка больше и чаще…

Почти забытый материнский голос, полузабытый родной – не русский – язык, и совсем позабытая сказка на ночь.

Подскочил Володька, хотел что-то сказать, но Крейц прервал его:

– Володь, ты ведь филолог, ты наверняка изучал сказки, скажи, помнишь одну сказку про ведьму…

– Георгий Янович, там ребята немку в лесу поймали. Не в этом, жутком, а в другом, дальнем, почти у линии фронта. Говорят, очень странная немка, как раз по нашей части!

И Крейц перешел почти на бег.

Пленницу держали в крайнем доме злополучного городка, в том самом, где пару дней назад стояли отравленные кушанья. Сейчас обеденный стол был отодвинут к стене, а пойманную немку, связанную, усадили на стул в центр комнаты, и она по-звериному поводила головой из стороны в сторону, исподлобья рассматривая солдат. Слипшиеся в сосульки светлые волосы, грязная одежда, дикий, да что там – безумный взгляд. И все же не ощущалось в ее взгляде, пусть даже источавшем самую едкую боль и ненависть, того, что забирает жизни. Эта женщина не могла убивать сама. А вот чужими руками – очень даже…

– Зачем вы оставили своего сына в лесу? – спросил Крейц, и переводчик повторил по-немецки.

Вопрос оказался разящим, точно выстрел. Немка сморщилась, выдохнула, но не заплакала, а с неким новым яростным вниманием уставилась на Крейца.

– Зачем? – повторил тот.

– Убир-райтес, – вдруг хрипло произнесла немка на ломаном русском. – Убир-райтес с нашей земли! Вон!

Крейц сжал зубы, на худом лице обозначились желваки. Те брянские болота сорок первого, те первые его раненые, островок с кровавым камышом, парень с собственными кишками в руках – умерший, конечно, но как же тошнотворно-медленно он умирал…

– А что твой муж делал на нашей земле? Твой брат? – парировал Крейц. Хотел было машинально добавить «твой сын», но вспомнил, как раскапывал окровавленные листья в зловещем лесу.

Немка лишь нарочито и зло рассмеялась.

«„Нашей“ земле. Где там „твоя“ земля, ты, швед с советским паспортом?»

Крейц мотнул головой – мысль была явно чужая, подсказанная. Или все же его собственная?..

– Сами заварили кашу – так сами теперь и жрите, – зло сказал он. – До дна жрите!

Поймал взгляд Володьки, явно удивленного тем, что тихий и ко всему обычно равнодушный командир настолько дал волю эмоциям.

– Кому ты сына в жертву принесла, курица? – Крейц повысил голос. – Отвечай! Не ответишь мне – тобой займутся другие, и разговаривать с тобой будут уже по-другому!

Немка молчала, глядя на него злобно и даже как-то высокомерно.

– Сына, собственного сына, – повторил Крейц. – Какие же вы все-таки твари. Раз вам своих не жалко – так чужих и подавно не пожалеете, вот правда, будто и не люди вовсе…

«Это русским своих не жалко. Скорее чужих пожалеют, нежели своих. Хотя и чужим, если что, достанется на орехи… Ведь этот народ ты считаешь „своим“, да, швед?»

Крейц резко шагнул к немке, вздернул ей голову за подбородок, пристально посмотрел в глаза – ненавидящие, но обыкновенные, человеческие, – затем на всякий случай рванул хлипкую кофту с плеч (немка, разумеется, заверещала): кожа и на груди, и на спине оказалась чистой, без странных родимых пятен или еще каких-нибудь характерных отметин. Нет, не эта немка была ведьмой. Она была лишь одной из тех, кто ведьму кормит – причем кормит не первое столетие: по одному человеку из каждого поколения семьи в обмен на защиту – вроде бы не так уж много, правда? Ведь если спилить одну ветвь, дерево не засохнет? Ведь и без того кто и что только не спиливает эти ветви – войны, несчастные случаи…

«А сколько ветвей спилили с твоего дерева, швед? На той земле, которую ты называешь своей?»

– Где она живет? – спросил Крейц у немки, пытавшейся свести на некрасивой одрябшей груди края разодранной кофты.

– Убирайтес… – прошипела та.

– Где живет ведьма? – рявкнул Крейц.

Теперь на него во все глаза смотрел не только Володька, но и стерегшие немку автоматчики.

– Наша земля убьет твой народ, – с режущим акцентом, но отчетливо выговорила немка и плюнула ему под ноги. – Вон.

– Искать надо под землей, – сказал Крейц Володьке, развернулся и вышел из дома.

* * *

Двери в подземелье искали прежде всего в подвалах кирхи, затем – в самых больших и старых домах городка. Разбивали подвальные полки, откатывали пивные бочки, простукивали стены. Пока поиски были тщетны. День уже близился к вечеру; среди туч прорезалось воспаленное солнце, и вскоре розовая сукровица заката уже должна была окрасить черепичные крыши города и узкую башню кирхи. Следовало торопиться – успеть до ночи. То, что обитает под землей, ночью становится многажды сильнее.

Крейц стоял на крыльце кирхи и смотрел на рельеф дерева с ветвями и корнями-щупальцами. Где же еще может быть вход в логово? Быть может, поглядеть под опорами моста, пока светло? Или потайную дверь нужно искать где-то в лесу, там, где погиб принесенный в жертву мальчишка?

Жертва… Те девчонки в подполе сарая тоже были принесены в жертву. Так, может, вход именно там, иначе зачем было оставлять там гору тел?

Жестом позвав за собой Володьку и еще нескольких солдат, Крейц быстрым шагом направился мимо кирхи к каменным сараям на задах. Ворота по-прежнему стояли распахнутые, и по-прежнему их охраняла пара бойцов, чтобы никто не сунулся и не разнес весть по округе. И яма, разумеется, как и прежде, дышала разложением, только запах теперь был отчего-то скорее земляной – плесени, прелости, развороченной почвы, хоть и с примесью мертвечины. И деревянная лестница лежала тут же, рядом, где ее оставили.

Помнится, патологоанатом на практике в училище, на первом курсе, советовал в подобных случаях мазать одеколоном под носом, чтобы желудок не слишком сильно в узел завязывался. Но запах и впрямь стал слабее; когда Крейц спустился, то увидел, что груда тел сильно осела, трупы будто высохли – что не могло произойти всего за пару суток. И тем не менее, тела были плоскими, будто ошметки кожуры от съеденных фруктов, какими-то… выпитыми. И только длинные волосы по-прежнему искристо, драгоценно золотились под светом солдатского фонаря.

Крейц принялся ногами расталкивать трупы в стороны. Те и впрямь оказались подозрительно легкими – пустые оболочки. Круг света метался по стенам в такт его движениям, торчащие по сторонам корни, чудилось, шевелились, росли, тянулись ближе. Несколько раз Крейц останавливался, чтобы поводить фонариком вокруг и убедиться: ему всего лишь померещилось.

И вот последнее тело, как чудовищная кукла, лениво отвалилось в сторону. Под грудой трупов и впрямь оказался проход на нижний ярус подземелья: обрамленный камнем и забранный решеткой – та была сплошь в струпьях ржавчины. Из черноты за частыми прутьями веяло сыростью и холодом.

Теперь нужно было выбрать пару самых крепких и небрезгливых бойцов. А еще – сделать факелы. Огонь очищает; ведьмы испокон веков боятся огня. В ближайшем брошенном доме разломали табуреты, разодрали найденную в кладовой мешковину на лоскуты, нашли проволоку и керосин. Следовало торопиться: солнце уже садилось.

Ржавую решетку выломали со второй попытки – та вышла из петель с влажным хрустом, будто из суставов.

– Самое место, чтобы партизанам схорониться, – заметил один из бойцов.

– Тот, кто там засел, хуже любого фрица-партизана, – сказал Крейц. – Ну что, готовы? Пули тварь могут не взять. Если что – сначала тыкать в морду факелом, потом разбираться.

Солдаты переглянулись. Явно уже пожалели, что вызвались.

Крейц сунул вниз зажженный факел: пламя затрепетало под дуновением воздуха из глубин. Прыгать было совсем невысоко. В сторону реки – и, похоже, под ней – вел низкий, узкий коридор, укрепленный грубым камнем на истрескавшемся древнем растворе.

– Ни в коем случае не трогайте корни, если попадутся, – напомнил Крейц и пошел первым. За ним последовали Володька и двое бойцов.

Сначала коридор шел круто под уклон, затем выровнялся. С низкого потолка капала вода, собираясь в лужи на каменных плитах и просачиваясь куда-то ниже. Факелы шипели, но горели исправно.

Лишь на несколько метров хватало света от огня и солдатских фонариков, прицепленных к пуговице на груди, – их Крейц приказал включить, чтобы ориентироваться: если электричество разом погаснет, значит, тварь близко. За пределами пятна света – кромешная чернота, что смотрела на Крейца из-под круглого свода, будто огромный, холодный, пронзительно-зрячий зрачок доисторического существа.

«Зачем ты сюда идешь, глупый швед? Погибнуть за чужую страну, которая никогда не была и не будет тебе родиной?»

Крейц зло мотнул головой. Шипение и треск факела складывались в отчетливые слова, а те – во фразы на его родном языке, на языке его матери и отца, что приехали в чужую землю, чтобы так скоро лечь в нее костьми в безымянной братской могиле…

«Что ты здесь ищешь, наивный швед? Оправдание своей несчастной одинокой жизни? Посмертный орденок? От государства, которое тебе впору ненавидеть так, как ты ненавидишь немцев…»

Крейц яростно ускорил шаг, сжимая факел с такой силой, что ребра ножки от табурета, из которой тот был сделан, острой болью впились в ладонь. Пропитанный керосином факел отвратительно чадил. Пламя под падающими с потолка каплями шипело и шептало – или этот шепот раздавался лишь в его голове.

«Чего ты ждешь, безумный швед? Счастья после победы? Или, может, того, что на тебя, героя, однажды кто-нибудь не донесет в твоей чужой безжалостной стране…»

– Заткнись!!! – заорал Крейц в алчную и насмешливую черноту впереди. За его спиной вскрикнул Володька, и тут до Крейца дошло, что тот уже несколько минут выкрикивает что-то, чего Крейц не слышит, оглушенный шипящим шепотом в своем сознании.

Он обернулся. Лицо Володьки в пляшущем свете огня было искажено ужасом, за ним один из солдат бежал назад, размахивая факелом, второго вовсе не было видно.

– Куда… куда они? – едва выговорил Крейц, с трудом вспоминая каждое русское слово – казалось бы, такое заученное и знакомое. Нездешний шепот лился в уши, колючей проволокой звенел в голове, язвя и раня.

– Они сказали, что не хотели на фронт, – заикаясь, произнес Володька, и Крейц вдруг понял, что электрические фонари, висящие на пуговицах гимнастерок, его и Володькиной, не светят.

– Они сказали, что в руки бы не брали повестки, но боялись…

– Да их же теперь расстреляют, – язык по-прежнему едва справлялся с русскими морфемами, и с каким-то брезгливым ужасом Крейц услышал в своей речи явный акцент, который он изжил давно, еще в детстве.

Коридор был прямым, как копье, и потому вдалеке еще было видно, как убегающий прочь боец споткнулся, выронил факел – и прежде чем тот потух, угодив в лужу, Крейц успел увидеть, как из стен к солдату метнулись тонкие тени, похожие на ветвящиеся щупальца – или же на гибкие разумные корни. Они насквозь пронзили парню горло, и тут огонь в конце коридора совсем погас.

– Георгий Янович… – Володька смотрел на него дико расширенными, обращенными внутрь себя глазами, будто прислушиваясь к чему-то, слышному лишь ему одному. – Георгий Янович, я же не просто так на филологический поступил…

– Чего?! Володька, очнись, какой филологический, пошли давай, ты сбрендил, что ли?!

– Я же книги хотел писать, – сомнамбулически продолжал Володька. – А разве они мне позволят писать то, что я хочу… Они же все искромсают… В соответствии с линией партии… У нас знаете как цензура книги режет! Или не пропускает вообще!

– Какие книги, Володь! – свободной рукой Крейц затряс парня за плечо, наконец-то ощутив, как привычная речь возвращается к нему по мере того, как отступает неслышимый шепот. – Она же дурит тебя, Володь, морок наводит, чтобы ты обессилел и сдался – и тогда она сожрет тебя с потрохами! Пошли! Зайцев, твою мать! Бегом марш!

– В Советском Союзе нет настоящей литературы, – мертвенно произнес Володька, отступая назад и опуская факел. – И никогда не будет. Так зачем это все…

– Ой дура-ак! – Крейц вцепился ему в плечо и потянул за собой. – Пошли, говорю! Не слушай ее, она тебе и не такого еще наплетет!

Но Володька вдруг махнул факелом ему в лицо – так, что Крейц едва успел отскочить.

– Отойдите! – завизжал Володька. – Вы тоже из этих! Вы все донесете!

– Да никому я ничего не собираюсь… Эй, не смей бросать факел! Володь!..

Но Володька уже швырнул в него факел – со всей силы, но неуклюже, так что тот, не долетев до Крейца, ударился в стену, рассыпав искры. Света еще хватило различить, как за головой Володьки расправляются и ветвятся стремительно проросшие между камней черные корни – чтобы кинжально-острыми своими концами проткнуть парню грудную клетку – и рвануть его вверх, к потолку, и разодрать на части, разломить, как гранат, так, что факелы зашипели от брызг уже не воды, а крови.

Застыв на месте, остановившимся взглядом Крейц смотрел в багряную тьму.

«Вот теперь ты точно остался один, бестолковый швед. Иди-иди за своей смертью. Сложи-сложи голову за чужого царя…»

Крейц с удивлением осознал, что потусторонний шепот перешел со шведского (все самое больное, самое уязвимое и потаенное было связано для него с этим детским наречием) – на русский (язык его взрослой жизни, меткий как пуля и крепкий как броня). И это было так, словно незримая чаша весов его жизни качнулась в его сторону.

– Я просто спасаю людей, – сказал Крейц и поднял второй факел. – Работа у меня такая. Тебе, твари, не понять.

И пошел вперед. Не сомневаться. Сомнения – брешь, в которую и бьет проклятая мразь.

Камни кладки становились грубее. Теперь коридор под небольшим уклоном шел вверх. Тут и там из щелей торчали корни – обычные, древесные, они принимались пускать дым и неохотно тлеть, когда Крейц тыкал в них факелом.

Узкое пространство вдруг ухнуло в черноту – коридор закончился широким залом. Все кругом – пол, стены, потолок – было во много слоев увито толстенными корнями. Корни тянулись к центру, где пол был ниже и в углублении стояла вода. Из воды возвышалась обвитая корнями резная каменная колонна; света не хватало, чтобы разглядеть ее вершину. Должно быть, гнездящиеся здесь ядовитые черные корни пронизали землю на много километров вокруг. Было тихо как в могиле, даже вода не капала. Крейц слышал лишь потрескивание факелов да собственное срывающееся дыхание. Электрический фонарь по-прежнему не работал.

Он медленно прошел по залу – глухая стена и ковер из корней. И никого. Приблизился к заполненному водой углублению – вода была прозрачной, едва по колено, на дне отчетливо виднелись все те же вездесущие могучие корни.

– Где же ты, тварь? – прошептал Крейц, озираясь. – Не хочешь выходить? Ну ладно. Я тебе подарочек принес. От нашего дома, как говорится, вашему. Кто к нам с огнем придет… или с мечом, да? А, неважно. Хоть с тем, хоть с другим. Тот от огня и погибнет.

Факелы он воткнул между корней, убедившись, что те утвердились крепко. Снял заплечный солдатский мешок, загодя им приготовленный, когда еще только начались поиски ведьминого убежища, и принялся выгружать содержимое. Две больших фляги с бензином и связка динамита.

– Ваша немецкая инквизиция была, конечно, то еще гестапо, – бормотал Крейц, отвинчивая колпачок первой фляги, – но теорию там знали крепко. Сейчас проверим на практике.

Он принялся расплескивать бензин по корням. Маловато, конечно. Сюда бы хорошую канистру. Но что уж есть. Хоть бы это чертово дерево занялось как следует. Если тут все как следует не прогорит – взрыв сам по себе может и не убить тварь.

Беспрестанно оглядываясь – зал был по-прежнему тих, корни разной толщины уходили по стенам к терявшемуся во тьме потолку подобно колоннам готического храма – Крейц выдернул ближайший факел и ткнул им в облитые бензином сплетения корней. Дорожка огня побежала по кругу вдоль воды, озаряя резные бока колонны. Связку динамита он положил у стены, подальше от пламени. Надо, конечно, для верности поджечь огнепроводной шнур – тот будет гореть три минуты. Если повезет – чуть больше. Вполне хватит, чтобы бегом преодолеть расстояние отсюда до выхода на поверхность. Если, конечно, пожар не доберется до динамита раньше.

Крейц поджег от факела шнур, тот с треском занялся огнем. На мгновение Крейцу стало до тошноты страшно – полно, да выберется ли он вообще отсюда? Или задохнется в дыму пожара – дышать становилось все труднее, – либо погибнет от взрыва…

«Ты уже никогда не выберешься отсюда, жалкий дурак, – сразу ломанулся в брешь страха оглушительный потусторонний шепот. – Ты умрешь, умрешь, умрешь – и будешь кормить землю, мою землю!»

Он тряхнул головой, будто так можно было изгнать оттуда вонзившийся в сознание ядовитый шепот. И тут от толстой колонны, от опутавшей ее подобно кровеносным сосудам сети корней отделилось что-то небольшое, юркое, проворное – при этом склизко-бледное, складчатое, будто подземная личинка, но с длинными тощими конечностями. Подобно мартышке, существо стремительно скакнуло Крейцу на плечи. В свете пламени он успел увидеть, что летящая на него голая тварь – нечто среднее между древней старухой и огромным зародышем – соединяется с колонной, с корнями на ней, длинной, гибкой маслянистой черной пуповиной. В следующее мгновение тварь принялась раздирать на нем гимнастерку, силясь добраться до горла, в лицо дохнул жуткий смрад – прямо перед собой Крейц увидел крошечные, сплошь черные глаза и беззубую пасть, из которой высунулось несколько бледных острых корней-отростков. Он ткнул твари в висок догорающим факелом, та, отдернувшись, повисла у него на руке – и, упав на колени, Крейц сунул руку с вцепившейся в нее ведьмой прямо в огонь. Пламя набросилось на длинные серые патлы, охватило истекающую чем-то маслянистым пуповину. Тварь беззвучно распахивала рот – ни звука оттуда не исходило, лишь жуткий мертвецкий смрад. Палкой от догоревшего факела Крейц нагнул ее голову в самое пламя.

– Сама заварила – вот и расхлебывай теперь, мразь… вот и пей до дна.

В дыму он уже почти терял сознание. Сбил огонь с рукава гимнастерки. Рука от кисти до локтя болела нестерпимо. В свете пожара был виден черный проем подземного коридора. И он побежал из последних сил, в кромешной темноте, спотыкаясь на стыках плит – но бежал вперед, не думая о гибких острых корнях, которые в любой миг могут вонзиться в его плоть, не думая о динамите, о наверняка отравленных ранах… Бежал и бежал дальше. И когда впереди забрезжил сумеречный свет, позади глухо рвануло, сверху что-то посыпалось – земля, труха, камни? – и он потерял сознание.

* * *

Очнулся Крейц от холода. Он лежал на спине прямо под люком, и ему в лицо ярко светили электрические фонари стоявших наверху людей. Он осторожно согнул руки и ноги, поднял к лицу обожженное предплечье – волдыри в ошметках ткани. Ожог второй степени, автоматически отметил он, это еще ничего, это еще, можно сказать, легко отделался. Болели раны на плечах. Отравлены ли, смертелен ли яд?.. Скоро он это узнает. А сейчас – сейчас он хочет думать лишь о ночной морозной свежести, о высоченном, в таких пронзительных весенних звездах, небе, под которое его вытащили несколько крепких рук. Красноармейцы что-то говорили, спрашивали, к нему наклонялись разные лица. С трудом, будто сквозь вату, Крейц начал различать отдельные слова.

Выживет ли он сейчас? Доживет ли до конца войны? Переживет ли то, что будет потом – оставят ли в покое сына репрессированных?.. Да, можно с ужасом думать обо всем этом; страх – брешь, страх – яд. Но лучше подумать о том, как он однажды пройдется по набережной Невы, вдохнет теплый воздух над умудренными, многое повидавшими за два с половиной столетия камнями, пригретыми слабым северным солнцем – и отраженные в тихой воде летние облака будут так высоки и торжественны в безмятежном, забывшем о бомбардировщиках мирном небе.

Сергей Возный. Ассистент

Не помню, когда увидел его впервые. Лет в пять, наверное. По комнате стелился табачный дым, моя лежанка за ширмой давила в спину деревянными ребрами. Мама с отчимом, невидимые в темноте, кряхтели и делали что-то для меня запретное – если высунешься не вовремя, будешь битым.

Тут он и появился. Тень за лежанкой, плотнее и гуще любых теней. Игрушечный медведь, большая матрешка, другое что-то? Мягкие линии и голубой, красивый отсвет глаз – они меня и успокоили. Не бывает у чудищ такого взгляда! У новорожденных котят бывает, но про них я тогда не знал и просто улыбался этой лазури, пока не сморило.

С тех пор голубые глаза поглядывали на меня частенько. Из-под лежанки, с антресолей, из самых темных и таинственных углов коммунальной квартиры, где настоящей темноты никогда и не было. В длинном коридоре громоздились велосипеды и санки, на гвоздях висели тазы, пахло всегда пригорелой пищей и туалетной хлоркой. Мне там нравилось. Даже когда соседи скандалили меж собой, или когда отчим орал на маму, обещая «замокрить прошмандовку сучью». Бил, правда, редко – боялся милиции. По его длинным, жилистым рукам от плеч сползали синие татуировки, шрам на верхней губе прятался под усами, но улыбка дяди Лени казалась мне шикарной. Как и умение играть на баяне, вытягивая песни не хуже Валерия Ободзинского с грампластинок:

• Эти глаза-а напро-отив –
• Калейдоско-оп а-агней…

Будто видели они с Ободзинским то же самое, что и я.

– Он настоящий мужик, понятно? – повторял я шепотом мамины фразы, и глаза из темноты обдавали меня теплом долгожданного лета. – Он сильный, гордый, никогда не дрейфит. Еще бы драться перестал!

Голубоглазую тень я сперва никак не называл – все равно ведь не отвечает. Вообще обходится без звуков. Иногда мне слышалось сопение, будто мелкий, но старательный пес принюхивается ко всему сразу: к жареной картошке, вареной капусте, говяжьим мослам, к той самой хлорке из коридора. К папиросному дыму и перегару, часто переполнявшим нашу комнату. Со стены глядели «Охотники на привале», приколотые кнопками прямо на побелку, мама в домашнем халате хихикала как девчонка на коленях у дяди Лени, табачные пласты утягивало в форточку. Под кроватью, куда не добивает свет, сопели жадные, любопытные ноздри, о которых нельзя было рассказывать.

В один из дней дядя Леня сорвался, вдруг – врезал маме неожиданно и страшно, я кинулся выручать. Сам улетел от такой оплеухи, что голова чуть не треснула.

– Зашибу, сучий выкидыш, – сказал мне отчим неповоротливым языком и снова повернулся к маме, а я пополз из комнаты. Кричать начал только в коридоре, прибежали соседи, но дядя Леня уже успокоился. Бормотал маме что-то, прижимал ее к себе волосатой синевой рук.

Милицию вызывать не стали.

– Был он уже в этой вашей тюрьме! – развернула мама узкие плечи, уставила руки в боки, сделавшись маленькой, но яростной буквой Ф. – У него вообще жисть тяжелая, не вам его судить, понятно?! Сами-то кто?!

– Прибьет он тебя, Никитишна, – поморщился дядька Герасим, невысокий, коренастый фронтовик. – Муж не прибил, так этот уделает.

Мама хлопнула дверью, соседи остались в коридоре. Дядя Леня взглянул исподлобья, блеснула фикса, подмигнул нам обоим:

– Кипишатся сявки, волну гонят. А вот хрена им всем моржового, да?!

Этой ночью кровать за ширмой скрипела особенно громко, потом умолкла, потянуло куревом. Я уснул наконец – чтобы вскинуться от кошмара, наполненного дымом и треском пламени. Открыл глаза, но пламя было и здесь. Пополз куда-то на карачках, закашлялся, вокруг потемнело. Просто усталость… прилечь… заснуть…

Вдруг стало очень больно, и вовсе не от огня. Увидел перед собой яростную синеву глаз, полез за ними к двери, отдернул щеколду – дым повалил в коридор, и я следом. Провалился обратно во мрак, но теперь было можно.

* * *

Мама с дядей Леней угорели насмерть – об этом позже сказал Герасим. Похоронили обоих уже на второй день, комната теперь стала черной и страшной, совсем не для жизни. Приходила женщина-милиционер, говорила с соседями, на меня поглядывала строго, но сочувственно. Удивлялась, почему не рыдаю.

Я и сам не знал.

Может, чувствовал, что не один и что чьи-то глаза продолжают за мною приглядывать даже сейчас. Волшебные глаза. Мой чудесный, таинственный друг, который не бросит, если все вокруг отвернутся. Тот, в которого не поверят, но это и хорошо – он ведь только для меня.

Через несколько дней за мною приехали. Дальняя родственница мамы, совсем на маму не похожая: стройная, хорошо одетая, с длинными черными волосами и поджатыми губами. Красивая, но злая – такие вещи ребенок чувствует сразу.

– Это ты, значит, сын Людмилы? – спросила от порога, разглядывая меня с брезгливым любопытством. – Ну, собирайся, поедем с нами жить.

– А вы, извиняюсь, кто такие? – нахмурился дядька Герасим, даже со стула приподнялся. Красивая злая тетенька ему определенно понравилась, а вот крупный мужчина за ее спиной симпатий не вызвал.

– Если вы усыновлять, то покажьте-ка документы, и вообще…

– Покажем, успокойтесь. Сейчас приедет кто-нибудь из опеки, у них уже все оформлено, а мальчик пока соберет вещи. Правда же, мальчик? Меня зовут Элеонора Вадимовна, для тебя – тетя Эля. Будем жить в большой и светлой квартире.

Моего имени она так и не спросила даже для приличия. Вещей у меня набралось всего-то на полчемодана, а высокий грузный человек за спиной тети Эли оказался ее мужем, Савелием Петровичем. Для меня – дядя Савва.

– Эх, горемыка ты неприкаянный, – сказал он, когда грузились в старенькую «Победу». – Это ж надо, с малолетства и так вот сразу!

Поехали в другую часть города, где раньше я почти не бывал. Многоэтажные дома, много зелени на улицах и гаражей во дворах. Квартира мне показалась маленькой, но только в сравнении с коммуналкой. Против нашей выгоревшей комнатки это жилище было огромным – и действительно, слишком светлым. Таинственному другу здесь было негде прятаться. Он оставит меня теперь!

– Не поняла, что за слезы? – удивилась тетя Эля, и ее тонкие, модно выщипанные брови превратились в букву «М». – Тебе у нас не нравится?!

– Нра… нравится. Только мама…

– Твою маму не вернешь, особенно сопливым носом. Сейчас же иди умойся и привыкай держать себя в руках.

Тон тети Эли сделался ледяным, дядя Савва за моей спиной сочувственно вздохнул, но промолчал. Он вообще говорил очень редко и будто стеснялся своих габаритов – сутулился и сводил плечи – зато постоянно что-то делал по дому. Утром, до работы, и вечером, после. Трудился дядя Савва, по его же словам, «в народном хозяйстве», был даже мелким начальником, но при общении с тетей Элей это не проявлялось. Та преподавала музыку, и ее ученики наверняка не смели даже шептаться на уроках. Только петь и только то, что положено. Своих детей у этой пары не было.

Все детали я узнал гораздо позже, а в тот день умылся и вышел-таки гулять. Меня заметили сразу. Двое мальчишек чуть старше приблизились вразвалочку, один спросил мое имя, протянул руку, но тут же ударил в нос. Очень подло и очень больно. Кровянка хлынула в три ручья, испачкала не только одежду, но и лестничный пролет, пока я бежал, рыдая, домой. Мама бы пожалела, хоть и спьяну, а дядя Леня мог бы пойти, наказать обидчиков – но в большой и светлой квартире никто мне сочувствовать не собирался.

– А ну-ка ныть перестал! – прикрикнула тетя Эля, замораживая мои слезы. – Ты мальчик или девочка вообще? Если побили, значит, сам виноват! Не вызываешь у ровесников ни уважения, ни страха. Надо сдачи давать, а то вырастешь как мой…

И осеклась вдруг, уставилась в дальний угол квартиры. Маленький темный угол, где совсем никого сейчас не было, – но слова у тети Эли закончились, а мне вдруг стало теплее. Будто тоже увидел там лазурь чьих-то глаз. Ночью мне снился их обладатель, похожий на медведя коалу из детской книжки – такой же кругленький, забавный, с широкой мордой, но с очень длинными когтями на лапах. С когтей сочилось красное, «коала» облизывал их и рычал тихонько.

Наутро я вышел во двор, прихватив молоток дяди Саввы. Очень надеялся, что обидчиков здесь не окажется, но они, похоже, слонялись между подъездами и гаражами весь день напролет.

– Ну, ты че, козлина новенький?! Вчера не хватило?! – успел спросить один до того, как боек молотка угодил ему по лбу. Особых сил у меня в то время не было, но острая грань рассекла кожу, а страх довершил дело – пацаненок схватился за лицо, увидел собственную кровь и завопил, а второй попятился. Выше меня на полголовы и явно сильнее – но у меня был молоток, и мне точно было некуда отступать.

– Сами вы козлы! – крикнул я вдогонку обоим. – Вообще убью потом!

Обещания я, конечно, не сдержал. В детском возрасте обиды долго не живут, зато репутация «чокнутого» прилепилась ко мне на несколько лет и пошла на пользу. Никто не трогал. Предлагали дружить, но мне с ними было скучно уже тогда – я чувствовал их тупость и общее быдлячество, хоть не мог еще объяснить словами.

Я и тогда был выше их всех!

* * *

В следующий раз увидел его не скоро, уже подростком – хотя во сне он являлся регулярно. Иногда казалось, что он заглядывает мне через плечо на уроках, изучает учебники и тетради, подглядывает в душе и в туалете. После этого ломило затылок и очень болели глаза – мои собственные, не призрачные. Однажды мы спрятались в подъезде с одноклассницей Светкой, целовались взасос, и она вдруг дернулась, отстранилась.

– Че такое?

– Да так… показалось, что не ты. Твоими губами кто-то другой, и языком тоже…

– Фигню говоришь. Вот губы, иди сюда!

Она не послушалась – смотрела теперь мне за спину, пришлось оглянуться и увидеть там всего-навсего тетю Элю.

– Обжимашки-целовашки, значит? – спросила красивая строгая женщина очень спокойно, но Светка от этого тона залилась краской. – Достойное дело, и кожвендиспансеру пациентов прибавится. Или роддому. Продолжайте, ну что же вы?

Мои руки разжались, Света шмыгнула из подъезда перепуганной мышкой. Догонять я не стал, глядел на тетю Элю в упор. Впервые не опустил глаза, а внутри меня бушевало что-то яростное, непривычное, просилось наружу.

– Ну че, довольна?! Брызнула ядом?!

– Разве мы уже на «ты»? – в ее голосе прозвучало искреннее удивление. – И с каких это пор? Я не твоя мама, Андрюшенька, потому оставь этот тон при себе.

– А то че?!

– А то в детдом. Ты ведь мне тоже не сын, и вообще седьмая вода на киселе. Скажи спасибо, что живешь в приличных условиях, а не в казенной комнате, среди сирот. Людмила тоже, наверное, обожала целоваться в подъездах, потому и нагуляла тебя неизвестно от кого.

Это было слишком. Не помню, как выбежал из квартиры, не помню, куда забился и где сидел, перемежая яростные слезы матом. Лупил по стенам, снова рыдал. Очень хотелось, чтобы коала с длинными когтями явился к тете Эле той же ночью, чтобы порвал ей горло, вспорол живот, лакал горячую кровь, а она бы кричала, стонала, плакала. Убрала бы, наконец, эту презрительную усмешку со своих тонких губ. Сука, сука, сука!!!

Разумеется, ничего этого не случилось. Я вернулся со сбитыми в кровь кулаками, извинился перед тетей Элей – дважды, громко и четко – ушел в кладовку, служившую мне отдельной комнатой. В детский дом не хотелось. Лучше уж потерпеть.

Тетя Эля с тех пор оскорбляла меня не единожды – утонченно и вежливо, спокойнейшим тоном. Издевалась и явно ждала реакции. Я молчал, любопытство в ее взгляде сменялось привычной скукой. Я уходил туда, где никто не видит, и пинал до одурения стены.

Страна готовилась к Олимпиаде-80, но до нашей провинции это доходило лишь картинками в цветном телевизоре. Химически-яркими, как сон подростка. На теле начали расти волосы, голос сломался и загрубел, конечности вытягивались несоразмерно. Все чаще приходили запретные мысли, в которых не признаешься даже друзьям.

Однажды прямо передо мной грузовик переехал собаку – маленького лохматого двортерьера. Нижняя часть туловища отнялась сразу, из пасти сочилась кровь, но пес пока еще жил. Глядел безумными глазами на собравшуюся толпу и скулил тихонько.

– Добить бы надо, – услышал я собственный голос и не сразу ему поверил. Возможно, потому, что увидел под грузовиком голубовато-синий отсвет. – Ну, че вы?! Мучается же!

– Ты, что ли, добивать будешь? – покосился на меня водитель, хмурый и чем-то похожий на дядю Леню. – Гляди, малой, за язык никто не тянул!

Он сходил в кабину, вернулся с монтировкой.

– На-ка вот! По башке один раз, но метко, чтобы сразу душа в рай!

Внутри меня что-то перекрутилось, сдавило больным узлом, будто самого грузовик переехал. Ладонь на теплом железе вспотела, вся сила исчезла куда-то. Собачьи глаза смотрели с надеждой и мукой, а те, другие, уставились с голодным нетерпением.

– Звиздеть-то все могут! – проворчал водитель, забрал монтировку и стукнул с размаху. Визг, хруст, тишина.

Я кинулся прочь бегом, но хватило меня до ближайших кустов – там и вырвало. Блевал до спазмов, до желудочного сока. Парализованный пес маячил перед глазами, дорога домой прошла на автопилоте. Отряхнул штаны, кое-как умылся. Хорошо, что ни Эли, ни Саввы (про себя я теперь называл их так) дома не было, и мою перемазанную рожу никто не увидел. Очень хотелось есть, но первый же бутерброд попросился обратно вместе со сладким чаем.

Настоящие муки пришли ночью. Крутило и ломало такими судорогами, что позавидовал псу – он хоть наполовину не чувствовал боли! Блевать уже было нечем, а кричать было стыдно. Грыз подушку, пропитывал слезами, затылок мой чувствовал его взгляд и его недовольство.

Он хотел ощутить все сам – вот что! Тепло монтировки в ладони, упругую тяжесть удара, хрупкую прочность собачьего черепа, проседающую под железом. Почувствовать через меня. Я не позволил и был наказан.

«Не хочу так, не хочу, не хочу! Думал, ты друг, а ты…»

Обида, которая сильнее боли. Наверное, он это понял – судороги вдруг прошли, а взамен накатило великое спокойствие. Кайф. Захотелось смеяться в голос, будто под летним солнцем, в морских волнах, которые видел лишь по телевизору. Так я и заснул.

Садистом и живодером после этого не сделался – никаких отрываний крылышек мухам и удушения кошек. Обычная жизнь, как у всех. Олимпиада в Москве отшумела, пухлый медведь улетел на связке шариков, а мое голубоглазое чудо опять потерялось. До поры до времени. Я получил аттестат зрелости, еще два года мелькнули как сон. Заканчивал десятый класс с неплохими оценками и подумывал о мединституте.

– Ты это серьезно? – прищурилась тетя Эля в ответ на мои амбициозные планы. – В самый престижный вуз города со свиным-то рылом?! Или кубышка прикопана с деньгами на взятки?

– У меня не свиное рыло!

– Ну, это же афоризм, – смягчила она тон и взглянула внимательнее. – Физиономия твоя, пожалуй, ничего, да и сам ты… но это не отменяет вопроса по поводу денег и блата.

– У меня есть знания! Пойду и сдам!

– Ну-ну, дерзай. Надеюсь, ты еще не увлекся играми в любовь со всякими шалашовками, а то ведь станет не до учебы? В армию загремишь.

– Я не боюсь, – ответил сдержанно, но щеки начали гореть. – Отслужу, если надо.

«Игры в любовь» как раз намечались – по полной программе. С девицей по имени Кира, не особо красивой, но стройной, грудастой, острой на язык и с очень игривым взглядом. Мы познакомились в компании пару дней назад, долго танцевали под Челентано и Boney M, проводил ее до подъезда.

– Пошли к тебе.

– Ух ты, скорый какой! – усмехнулась она между поцелуями и сбросила мою ладонь со своих ягодиц. – Прям поезд-экспресс!

– Че, типа, «не такая»? До свадьбы ни-ни?

– Ну, почему же? Сегодня предки дома, а к выходным на дачу собрались… тогда и… ну все, пусти уже. Потерпишь, не расклеишься!

Терпеть было сложно, особенно под колючими взглядами тети Эли. Длинные черные волосы моя родственница собирала теперь под заколку, но на Киру она смахивала все равно. Ехидством и дерзостью тона, наверное. Напоминала лишний раз, как долго тянется неделя.

В условленную пятницу дверь Кириной квартиры открылась вполне гостеприимно.

– Выпить-то хоть принес?! Я ж неподатливая, меня еще соблазнить надо!

– Лучший в мире соблазнитель к твоим услугам, – раскланялся я шутовски. – Портвейн «Кавказ», ароматы виноградной лозы и южного солнца!

Говорить старался громко, разлил уверенно, даже хватанул свою порцию лихо, всю сразу. Будто водку. Сладкая терпкая жидкость чуть не застряла в горле, но проскочила. Я в том возрасте почти не пил, потому очень скоро пришло искристое счастье, захотелось много и красиво говорить. Даже стихи читать, если бы вспомнил. Вторая доза «чернил» пошла совсем легко, комната начала кружиться, Кира вдруг оказалась рядом, вплотную, уже в расстегнутой блузке, пахнущая сладкими навязчивыми духами и вином. Будто шлюха. Вспомнились тонкие губы тети Эли, презрительный взгляд, внутри все поджалось. И не только внутри.

– Ты чего это? – удивилась Кира, ее ладонь прервала путешествие по моей ширинке. – Еще не начал и сразу кончил?!

Страницы: «« « ... 1011121314151617 » ... »»