Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий

Елена Арифуллина. Джулька

Живуча она была как кошка.

Впервые я увидел ее в приемном покое – на каталке, под капельницей. И был уверен, что на этой же каталке она поедет в морг. Пульс едва ощущался на сонной артерии, под татуировкой скорпиона с грозно занесенным жалом. Бледная кожа, стремительно сереющий носогубный треугольник, струйка крови изо рта… Внутреннее кровотечение? Наверняка.

Маршрутка врезалась в груженую фуру. Водитель и трое пассажиров погибли на месте, остальных скорая успела довезти: под сиреной, по встречке, прорываясь на красный свет. «Смерти в машине» не случилось, а вот дальше будет сложнее.

И угораздило же меня поменяться дежурствами с Кириллом! Будто я не знаю, чем это грозит!

Дальше я работал на автомате. После пятнадцати лет в травме это включается само.

Когда ее подняли в операционную, я не сомневался, что это будет смерть на столе. Хрупкая девчонка, в чем душа держится. Огромная кровопотеря. Да, мы влили ей всего по максимуму. Сделали все, что смогли. Теперь дело за бригадой, а к нам уже вкатили следующего. Продержаться до утра, до пересмены…

Девчонка выжила. Через неделю ее перевели из реанимации к нам. Вскоре она уже плелась по коридору на балкон, курить. По стеночке, присаживаясь отдохнуть на кушетки – но сама, даже без ходунков.

Ее никто не навещал. В отделении ее откровенно жалели. Соседки по палате делились передачами, в столовой подсовывали лучшие куски, давали добавку.

В воскресенье я лепил пельмени. Три сотни, недельная норма – как раз два подноса из нержавейки. Я их подрезал в морге, у вечно похмельного Пал-Андреича. Отмыл, продезинфицировал, потом прокипятил для верности. Пока мы с Таней были женаты, пельмени покупались в «Дикси»: мы предпочитали тратить время на другие занятия. После развода я перешел на самообеспечение.

Замешать тесто на ледяной воде. Раскатать его до прозрачности. Добавить в фарш колотый лед. Посыпать блестящий противень мукой и заполнять его рядами крохотных пельмешков: баба Оля выдрессировала в свое время на совесть.

– Учись, Серега! Мужик должен все уметь, тогда его и девки любить будут!

Не нужны мне девки. Мне нужна Таня. А ей надоело жить с работой мужа вместо него самого.

Представляю, что бы она сказала про эти подносы. Мне вот все равно, что на них раньше лежали чьи-то мозги, желудки и прочие внутренние органы. А она… Нет, она бы не упала в обморок, но нашла бы такие слова, которые бьют сильнее кнута и помнятся годами.

Многие умудряются позвонить в самый неудобный момент, но с Виталиком в этом никто не сравнится. Руки у меня в фарше, очки в муке, а телефон заходится мелодией «Кукушки» – его любимой.

– Слушаю! Виталик, ёрш твою медь! Ты же знаешь: если не отвечаю сразу, потом перезвоню!

– Сегодня в пять, помнишь?

– Да помню, помню!

Нас называли «три мушкетера». Иногда – «эти трое из сто пятнадцатой». Элина Аркадьевна с кафедры нормальной анатомии говорила: «Три тополя на Плющихе». Романтичные натуры эти анатомы. Где та Плющиха? Какие еще тополя?

– Да ладно вам, пацаны. Не дубы – и хорошо, – резюмировал рассудительный Эдик.

– Тебе хорошо, ты с первого раза анатомию сдал! – огрызнулся Виталик.

– А тебе кто мешал сдать?

– У меня дежурства, сам знаешь!

– Тебя что, кто-то силком на скорую загнал?

– Да пошел ты!

– Это ты пойдешь, Виталя. Прямиком в деканат, за разрешением на пересдачу. – Эдик ловко увернулся от брошенной кроссовки.

– Пойду, ага. Сначала в деканат, а после, с дипломом – в БСМП. Уже с опытом и связями. Я же не просто так с цветомузыкой катаюсь. Меня в приемнике уже знают. А после практики и на седьмом этаже узнают. И запомнят, вот увидишь.

– Ну да, ты им будешь в кошмарах сниться!

Вторая кроссовка попала Эдику прямо в солнечное сплетение.

Это было так давно, что трудно представить. Виталик работает там, где и планировал: на седьмом этаже, в реанимации. Я – на пятом, в травме. Мудрый Эдик ушел во фтизиатрию. Раз в месяц мы собираемся в бане. Паримся, разговариваем за жизнь, пьем пиво. Пусть желающие язвят про «Иронию судьбы» и спрашивают, кто из нас Ширвиндт, а кто Мягков. Нам все равно. Баня – это незыблемое, вечное. Ведь должно же быть в жизни что-то вечное, правда?

– Эх, пацаны! Жить хорошо! – говорит Эдик, сдувая пену с кружки светлого.

– А хорошо жить еще лучше, – отвечаю я на автомате.

Виталик молчит. Он вообще сегодня на себя не похож: с отсутствующим взглядом и постоянно всплывающей счастливой улыбкой.

В ординаторской говорим о работе. А в бане? Тоже. О чем же еще?

– Вот кто этих баб поймет? – Эдик вкось раздирает пачку снэков. – Чем они думают?

– Гинекологов спроси, – огрызаюсь я.

– Не-е-е, тут не гинеколог, тут психиатр нужен. Ты знаешь, что в нашей работе хуже всего?

– Открытая форма? Атипичная локализация?

– Джульетты, черт бы их побрал!

– Это еще кто?

– Они как ждули, только еще хуже. Дуры малолетние. Залипают на туберкулезников, особенно почему-то на зэков бывших. Живут с ними, из дома сбегают. Иногда в отделение к ним пробираются. Заражаются, болеют, через пень-колоду лечатся. Себе жизнь ломают, родителям. А дружки с них тянут и тянут: передачи там, деньги…

– Любовь-морковь, и все дела.

– Да какая там любовь? Там мозгов нет, вот и все. И откуда в шестнадцать лет мозги? Сплошные гормоны.

– Достали они тебя, видать.

– Не то слово! Сейчас как раз одна такая – чума просто… Да ну ее к черту, давай лучше еще по кружечке… Витас, ты что, с дежурства? Спишь сидя.

Виталик смотрит на нас, будто впервые видит, и улыбается до ушей.

– Ну это… Короче, парни. Катя беременна. Двадцатая неделя.

Странно, что он не говорит «мы беременны».

Жену Витас любит без памяти. После десяти лет бесплодия они задумывались об ЭКО, а тут подфартило.

– За это надо выпить! – деловито говорит Эдик.

– Заберу из роддома и проставлюсь. А так – вы ничего не знаете, понятно?

– Понятно, – говорим мы с Эдиком в унисон.

Ну да. Старое поверье. Даже матерые акушеры в своей среде говорят: не болтай. Уклоняйся от расспросов. Ничего не подтверждай и не отрицай до тех пор, пока беременность не заметна с первого взгляда.

Но Виталика несет:

– Девочка, на УЗИ видно. Уже имя выбрали. Мария будет, Машенька.

– Ты бы помалкивал, – осаживает его многодетный Эдик. – Не трепи языком. Сам только что сказал.

– Ладно, ладно.

Я тоже молчу. Что мне остается? Детей мы с Таней не нажили, и вряд ли я ими обзаведусь. А у Эдика с двух попыток – трое. Пусть себе наставничает.

Когда Виталик исчезает в метро, Эдик придерживает меня за локоть.

– Что дарить будем? Кроватку, коляску?

– Лучше конверт с деньгами. Сами купят, что захотят. В отделении тоже небось соберут.

– Ладно. А коляску отдам нашу. Поюзанная, но хорошая, триста баксов стоила.

– Идет. Ну, давай!

– Давай.

Через неделю я ухожу в отпуск и сразу лечу в Таиланд.

На второй день в Паттайе понимаю: надо было выбрать Турцию. Здесь мы были с Таней, и все время кажется, что она вот-вот выйдет навстречу из-за угла: загорелая, веселая, в тех самых белых шортах, которые мы искали среди смятых простыней – потом, после любви.

С кем она теперь? Я раз и навсегда запретил себе отслеживать ее аккаунты в соцсетях. Да она и раньше вела их только из-за работы. Пиарщик – это образ жизни, и с моим образом он не стыкуется. Чудо, что нам удалось прожить вместе целых пять лет.

Отпуск заканчивается неприлично быстро, и я этому втайне радуюсь.

– С возвращением, Сережа.

– Спасибо, Нина Ивановна.

В сухонькой руке, усеянной старческой «гречкой», блестят ключи.

Единственный плюс коммуналки: есть кому присмотреть за котом. Если повезет на соседей, конечно. Мне вот повезло. Надо будет все же всучить Нине Ивановне денег. Она каждый раз отказывается – долго, церемонно, – а потом все равно берет. После отдаривается пирожками.

Дверь открывается в темноту. Под кроватью горят два красных глаза.

– Кис-кис… – говорю я виновато.

Под кроватью фыркают.

Тай злопамятен, но никогда не мстит в тапки. Это ниже его достоинства. Мы с Таней нашли его у мусорных баков, когда в первый раз вернулись из Паттайи. Отмыли, вывели блох и глистов. Из уличного замарашки вырос роскошный таец с хриплым пиратским голосом и густым плюшевым мехом. Назвали с моей подачи: Тайленол, в быту – Тай. Таня его называла – Тайчик. Говорила, смеясь, что любит его больше, чем меня. И бросила нас обоих, как надоевшие туфли.

Под кроватью молчат. Пару дней Тай будет дуться, потом сменит гнев на милость и снова снизойдет до общения.

Включаю телевизор – узнать новости – и начинаю разбирать сумку.

Завывающая сирена скорой и скороговорка диктора:

– …самая крупная авария за текущий год. Маршрутное такси врезалось в остановку и взорвалось. К месту происшествия стянуты пожарные расчеты. Работают силы МЧС и скорой медицинской помощи…

На экране мелькают отблески мигалок и красный крест на чьей-то форменной куртке.

Интернет тоже полон упоминаниями об аварии. Выложенные видеоролики, снятые на телефоны, – свежие, с пылу с жару. Что заставляет людей фиксировать чужую боль и смерть?

Вот опять ролик с бригадой скорой помощи: другой ракурс, крупный план. Среди скорачей знакомых нет. А вот у лежащей на носилках девчонки татуировка на шее: скорпион, задирающий хвост как раз над сонной артерией. Где-то я это уже видел…

Будит меня телефонный звонок.

– Сережа! Ой, беда какая, Сережа!

Наша однокурсница Оля рыдает в голос, и до меня не сразу доходит то, что она говорит. Что Катя, жена Виталика, была на той самой остановке.

Была. Ее уже нет. Она погибла на месте, как и четверо тех, кто стоял рядом.

– А Витас где?

– На дежурстве… – Оля опять плачет навзрыд.

– Он уже знает?

Виталик уже знал. Позвонил жене – узнать, как она добралась, – а ответил чужой голос.

Как он доработал до конца дежурства? На автомате, на зубах, отключив все, что не требуется для того, чтобы все принятые по смене были переданы живыми и без отрицательной динамики.

К Виталику я приезжаю утром. Он сидит за кухонным столом и складывает гармошкой лист «Афиши».

– Витас…

– Помолчи, Серый, ладно? Будем считать, что ты все уже сказал.

Он отрывает по сгибу полоску листа и бросает на пол, в кучу таких же полосок.

– Тебе бы сейчас каких-нибудь транков выпить.

– Дэн уже звонил, у него схема отработана. Предлагал у него в отделении полежать – потом, после… похорон.

Мерзкий звук разрываемой бумаги – как ножом по стеклу, – и еще одна полоска отправляется на пол, в пеструю рыхлую груду.

– Обещает в свою палату положить. Говорит, лежать будешь, как у Христа за пазухой, – голос Виталика звучит так, словно он читает прогноз погоды. – Оказывается, у Христа за пазухой психушка есть, представляешь?

– Не психушка. Отделение пограничных состояний. Ляжешь?

– Подумаю. Не туда бы мне ложиться, Серый… Ладно, ехать пора.

– Я на машине.

– Хорошо, а то я литр водки выглушил. Как воду, веришь?

– Верю.

Виталик отрывает последнюю полоску, швыряет ее на пол и идет за курткой.

Пусть рвет бумагу, бьет посуду, глушит водку. Пусть делает что угодно, лишь бы не то, о чем проговорился.

На поминках Дэн отзывает меня в сторону и протягивает небольшой аптечный пакет.

– Уговори его, пусть принимает по схеме. Я все расписал, бумажка там внутри. Проследи за ним, Серега, хорошо? Если что – ко мне, вэлкам. Я с него глаз не спущу. Потом психотерапевта найдем хорошего.

– Спасибо, но это все после. Он не просыхает. По литру в день, не меньше.

– Хорошо, что сказал. Транки с водкой – прямой путь к психозу. Попробуй ему напомнить, что так и до белочки недалеко.

– Вот сам и напомни. Кто из нас психиатр: я или ты?

– Меня он сейчас не услышит. Вы с ним друзья, а я так, однокурсник.

– Тоже верно.

– Забери его к себе пожить, ладно? Ему сейчас нельзя одному оставаться. И обстановку лучше сменить, хоть ненадолго.

Рядом возникает Эдик и протягивает мне конверт.

– Мы тут собрали немного. Кто сколько смог. Подержи у себя. Оклемается – отдашь.

– Ладно.

Виталику я ничего не объясняю: просто сажаю в такси и везу к себе. По дороге прикидываю, достаточно ли дома спиртного. Кое-что я прихватил со столов, но сколько ему понадобится, чтобы отключиться? А там прокапать как следует, и можно будет подключать все, чем снабдил меня Дэн.

Виталик мне не нравится. Он каменно молчит и смотрит в никуда. Веселая ночка предстоит, однако…

Комната сразу делается маленькой, когда в нее вваливается Виталик. Тай шипит и бросается под диван. Двигаясь как статуя Командора, Виталик водворяется за столом и мертвым голосом говорит:

– Налей.

Я наливаю. Еще и еще. С каждым глотком лицо Виталика застывает все сильнее и сильнее.

– Почему, Серый? – Виталик не понижает голоса, хотя время к полуночи. – Вот скажи, почему именно она? Она, а не эта пигалица с татухой? Кожа да кости, а душа как гвоздями к телу прибита. Я ее вытаскивал, а Катя в это время… Налей!

Я наливаю, чтобы не отвечать на вопрос, на который нет ответа.

Почему этот, а не тот? Почему один опоздает на самолет, которому суждено взорваться в воздухе, а другой всеми правдами и неправдами купит на него билет – последний, между прочим? Почему мой прадед прошел войну от звонка до звонка без единой царапины, а его брат погиб в первом же бою?

Почему? А просто так.

Наконец Виталик отрубается. Я с трудом выволакиваю его из-за стола и тащу на диван, тихо матерясь сквозь зубы: он на добрых десять килограммов тяжелее. Кое-как укрываю его пледом, плюхаюсь в постель и засыпаю, едва коснувшись головой подушки.

Просыпаюсь от истошного кошачьего вопля. В темноте горят два красных пятна: глаза Тая. Огромный силуэт Виталика: он идет к окну. Четвертый этаж, внизу асфальт. Твою мать!..

Я хватаю кота и с размаху швыряю его в Виталика. Тай вцепляется ему в спину всеми четырьмя лапами, а когти у него острые. Виталик рычит от боли и неожиданности, и тут ему по ногам бьет брошенная мной табуретка. Остановить его, любой ценой остановить. Лучше сломанная голень, чем разбитый вдребезги череп.

Я успел. Виталик рушится ничком, а я наваливаюсь сверху и придавливаю ему горло коленом. Виталик хрипит, в стену стучат соседи. Хоть бы ментов не вызвали…

Срываю штору вместе с карнизом, полосую плотную ткань ножом. Связываю Виталика по рукам и ногам. Надежно фиксирую его на кровати и иду объясняться с соседями.

Утром Нина Ивановна холодна как лед.

– Всему есть границы, Сергей… – начинает она.

Я перебиваю ее: нет времени быть джентльменом. И коротко рассказываю, в чем дело.

– Ох… – только и говорит Нина Ивановна, и я замечаю, какая она все-таки старая. – Если что, у меня рассол от квашеной капусты есть. И бульон куриный.

– Спасибо, Нина Ивановна, может быть потом. Я его наколол всем, чем нужно. До вечера точно проспит, а там видно будет. Вы не посидите с ним немного? Мне в аптеку надо, тут рядом. Вы не бойтесь, я его надежно привязал. Если что – звоните сразу, прибегу.

Она молча кивает.

Когда я возвращаюсь в разгромленную комнату, Нина Ивановна сидит рядом со спящим Виталиком и гладит свернувшегося у нее на коленях Тая.

– Молодой совсем, а седой, – вздыхает она.

Да, светлая, проволочно-жесткая, курчавая шевелюра Виталика стала седой. А я и не заметил, не до того мне было. Но сколько же лет Нине Ивановне, если сорокалетний Виталик для нее молод? И почему все лицо у нее в келоидных рубцах? Их немного маскируют морщины.

Первое время при виде Нины Ивановны мне делалось нехорошо. Сразу представлялось, как эти рубцы выглядели, когда были свежими. Потом привык. Человек ко всему привыкает.

Тай спрыгивает с колен Нины Ивановны, подходит ко мне, топорща хвост, трется об мои ноги. Простил. Я чешу ему за ушами. Нина Ивановна напоминает про бульон и уходит к себе. Подвешиваю к форточке капельницу и принимаюсь за дело.

Эдик приходит вечером, оглядывает разгром и тихо свистит.

– Ну и ну… Бушевал?

– Чуть в окно не выбросился.

– Да уж… К Дэну повезем?

– Проспится, и будем решать.

Мы оба понимаем, что Витас нам не простит, если очнется в психушке.

Эдик распаковывает контейнеры с домашней едой, варит кофе по своему рецепту: с медом.

– Серый, ты не в обиде, что все это на тебя одного свалилось? У меня близняшки третий день температурят.

– Ладно тебе. А на работе как?

Рыжеватые брови Эдика съезжаются в одну линию.

– Все вроде норм. А вот один… не знаю, что и думать. Тяжелый, давно таких не было. Делаю все, что надо. А у него скачки какие-то. Ни с того ни с сего р-р-р-раз – и целая куча очажков исчезает, как корова языком слизала. При поступлении смотрел снимки: в легких живого места было. Ну, думаю, скоро на вскрытие идти. Нет, держится. И все вот такими скачками. Хоть статью пиши.

– Ну так и пиши.

– А я уже начал, по всем правилам. «Роман М., уголовник-рецидивист, диагноз…»

– И диагноз небось на полстраницы.

– Больше.

Виталик приходит в себя утром. Оглядывает комнату и спрашивает:

– Это все я?

– Мы с тобой. Голова болит?

– Нет. Пустая она какая-то, аж до звона. И внутри тоже пусто. Понимаешь, Серый, у нее ведь уже сердцебиение было. Как подумаю об этом, так во мне все переворачивается.

До меня не сразу доходит, что говорит он о неродившейся дочке. Ну да, почти пять месяцев – конечно, есть сердцебиение, куда же без него.

– Мы вместе с Катей слушали, одним фонендоскопом. Разговаривали с ней, говорили, что любим ее, что ждем. Дождались, ага… – Виталик плачет, давясь от слез, скрипя зубами, совсем по-детски всхлипывая.

Девчонка с вытатуированным на шее скорпионом – первая, кого я вижу на утреннем обходе в своей палате. Худющая, в чем душа держится. Острое личико, вздернутый острый нос: вся из острых углов и ломаных линий. Черные волосы на затылке коротко подстрижены, а челка закрывает пол-лица. Сидит с ногами на кровати и набирает сообщение так, что только пальцы мелькают.

– Что беспокоит?

Девчонка бросает на меня колючий взгляд исподлобья. О, у нее еще и глаза разные. Правый – светло-голубой, с черным ободком вокруг радужки. Левый – почти черный, едва виден зрачок.

– Ничего не беспокоит. Когда меня выпишут?

– Как только позволит ваше состояние. Ложитесь, мне нужно вас осмотреть.

Все чисто, повязка сухая. Что значит молодость. Вот только шрамов на фарфорово-белой коже многовато… Экстремальщица, байкерша? Да какое мне дело…

После обхода меня перехватывает в коридоре девушка с койки у окна – полноватая, лет двадцати пяти, с тощим «хвостиком» русых волос.

– Теперь вы у нас лечащий будете?

– Да.

– Тогда переведите меня!

– Куда?

– В другую палату!

– А в чем дело?

– Вы эту видели? Соседку мою – ну, с татухой на шее?

– И что?

– Я из-за нее спать не могу. Она во сне разговаривает. Каждую ночь одно и то же. Все про какого-то Ромочку. «Ромочка, подожди, Ромочка, потерпи…» Или про Куй-бабу какую-то. А потом кричит диким голосом или рыдает. Утром проснется – не помнит ничего. Скажешь ей – огрызается. А я беременная, мне покой нужен!