Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий
– За сколько с Куй-бабой сговорилась? Ну?
В свете фонарика видно, как бледнеет ее лицо и расширяются зрачки. Она мычит и трясет головой.
– Продолжаем, – говорит Виталик.
Очередная игла входит в тело, и девчонка корчится от боли.
Она сдается через пару часов. Я одну за другой показываю ей цифры на экране мобильника, она кивает – раз и другой. Повторяю процедуру и спрашиваю:
– Девяносто девять? Так?
Девчонка кивает. На крыльях носа у нее выступают бисеринки пота.
– Сколько еще осталось?
Я знаю ответ, но перепроверяю. Все сходится.
– Шестьдесят семь? Правильно?
Она кивает.
– А теперь смотри, – я с трудом удерживаюсь, чтобы не назвать Виталика по имени. – Вот, видишь?
На экране дешевого мобильника высвечивается электронный билет. Через два дня она уехала бы в Краснодар. Плацкартный вагон, пятьдесят четыре места при полной загрузке.
После первого курса я поехал в стройотряд, проводником. Готовили нас на совесть. Я и сейчас помню, что вагон на ходу сгорает за семь минут – дотла, до обугленного каркаса.
Виталик смотрит на экран, кивает и резко бьет девчонку ребрами ладоней по сонным артериям. Она дергается и обмякает. Я беру ее запястье и ловлю затухающую пульсовую волну.
Все.
Но Виталик вынимает приготовленный для инъекции шприц и все его содержимое вкатывает девчонке в вену.
– Зачем?..
– Потом объясню. Свети.
Виталик снимает с лица девчонки скотч, и я вижу, как вытатуированный скорпион оживает. Он яростно потрясает жалом и подбирается к руке Виталика – тот привычно проверяет пульс на сонной артерии.
– Руку! Руку убери! – почти выкрикиваю я.
Реакция у Витаса всегда была отличная: рука отдергивается мгновенно.
– Вот же пакость… – цедит он сквозь зубы. – Срезать его, что ли? Особая примета…
– Лучше не трогай. Он и так чуть до тебя не добрался.
Скорпион застывает с поднятыми клешнями. Виталик одну за другой вынимает и аккуратно складывает в коробку иглы. Проверяет зрачки и пульс.
– Готова. Живучая была, зараза…
Он усаживает тело в угол, берет маленькую, безвольно висящую ладонь в свою и сжимает пальцы девчонки вокруг шприца. Я открываю рот – напомнить, что отпечаток большого пальца должен остаться на поршне, – но Виталик не нуждается в моих подсказках.
– Вот так…
Виталик разжимает пальцы, и шприц падает из мертвой руки на пол. Там его и найдут когда-нибудь. Если найдут. Если крысы куда-нибудь не закатят: такие подвалы без крыс не бывают.
– Пошли! – окликает меня Виталик.
Мы оставляем Юльку в ее склепе и идем к выходу. Луч фонаря выхватывает из тьмы запыленную паутину и плесень на стенах. Что-то шуршит в углу и шарахается прочь – точно, крысы. Пытаюсь вспомнить сроки скелетирования трупа – бесполезно. А ведь судебку я сдал на пять. Ну да, сдал и забыл, как многое другое…
Перчатки Виталик снимает только в машине. Я смотрю на его пальцы с коротко подстриженными ногтями хирурга и думаю, что, оказывается, никогда его раньше не знал. Ближайший друг, знакомый с юности…
– Слушай, Витас, я тебя боюсь, – вырывается у меня.
– Я сам себя теперь боюсь, – глухо отзывается Виталик.
– Что ты ей вкатил?
– Наркоту – дешевую, но модную. Это был передоз, понятно?
– Так дорожек на руках нет.
– Когда ее найдут, этого будет не разобрать. А в тканях вещество обнаружат. С первого раза «золотой укол» тоже бывает. Думаю, глубоко копать никто не будет.
– Ну, ты даешь…
– А что, садиться, что ли, из-за этой твари? Мне еще на памятник зарабатывать.
– С Куй-бабой тоже разобраться надо.
– Надо. Мы сейчас к ней и заедем. Дезинфекцию проведем… – От смешка Виталика мне делается страшно.
Витас всегда был хозяйственным и запасливым. Вот и сейчас в багажнике обнаруживаются две канистры бензина и монтировка. От меня проку мало. Все, что я могу – держать фонарь. Обеими руками, всеми шестью пальцами.
Когда Виталик выламывает решетку на окне и разбивает монтировкой стекло, я покрываюсь гусиной кожей. Что там, в бывшей дворницкой? Как с этим справиться?
– Свети! – командует Виталик.
В луче фонаря видна пустая комнатка. На дощатом полу валяется мусор, по углам лежат клубы пыли. Штукатурка потрескалась, на ней проступают пятна плесени.
Никого и ничего. И ужаса, который накрывает как волна, с головой, тоже нет.
– Подвинься!
Виталик выплескивает в окно бензин, обливает им стену, пятится с канистрой в руках из-под арки на улицу. За ним тянется бензиновая дорожка.
– Витас, похоже, ее здесь нет.
– А мне похер. Если есть хоть какой-то шанс ее угробить, надо им воспользоваться. Думаешь эта, как ее…
– Юлька.
– Юлька, Джулька, Хренюлька – думаешь, она одна такая?
– Нет, конечно. Но кто сейчас про Куй-бабу знает?
– Эта узнала, значит, и другие узнать могут. Свети давай! Еще полканистры надо внутри оставить.
– Может, лучше целую, для верности?
– Нет, целая просто гореть будет, а половинка рванет как бомба и остаток бензина расплещет, так что гореть будет мощно. Хорошо продезинфицирует…
Щелчок зажигалки – и на асфальте высвечивается огненная дорожка. Мы бросаемся бежать. Хлопает дверца машины, и Виталик газует так, словно за нами гонится сам дьявол.
Дома я появляюсь только на следующий день, отмытый и переодетый в чистое, но запах бензина и подвальная вонь сидят где-то в глотке. Тай вылизывается на подоконнике. Он милостиво позволяет себя погладить, и я ловлю себя на мысли, что завидую ему.
В дверь стучат. Открываю и натыкаюсь на пристальный взгляд Нины Ивановны.
– Все новости только про пожар. Это вы устроили, Сергей? С этим вашим другом, да?
Я молчу и смотрю ей в переносицу.
– Дурачки, – неожиданно говорит старуха, и в голосе ее нет ни осуждения, ни злости. – Молодые дурачки. Вы бы хоть спросили сначала. Нельзя Куй-бабу убить. Неживое не умирает.
– А что теперь с ней будет? – слова с трудом протискиваются сквозь пересохшее горло.
– Где-нибудь объявится, – пожимает плечами старуха. – На чердаке каком-нибудь, в подвале… Что такое, Сережа, вам плохо?
– Мне давно плохо, Нина Ивановна. – Я показываю ей ладони с культями пальцев. – И хорошо уже не будет.
Она проводит рукой по щеке, словно поправляя локон, которого нет.
– Что делать, Сережа. Жить все равно надо.
Старуха поворачивается, чтобы уйти, и я спрашиваю:
– А как ее находят, Куй-бабу?
– Не знаю, Сережа. Может, случайно. Кто-то почувствует, что она рядом, а потом сообразит, как с ней разговаривать. Один убежит со страху, другой убежит, да потом вернется, а третий сразу сторгуется и доволен будет. Сам не знаешь, чего от себя ожидать, пока с таким не столкнешься.
Она уходит, растворяется в полутьме коридора. Еле слышно захлопывается дверь.
Вечером звонит Виталик.
– Серый, я сегодня не приеду. Хочется одному побыть.
– Идет.
Я тоже хочу побыть один. Точнее – без Виталика. Слишком много я о нем узнал, да и о себе тоже. Сейчас мне лучше одному.
Ночью Тай укладывается ко мне на грудь и мурлычет. Такого не было с тех пор, как от меня ушла Таня, но засыпаю я все равно с трудом. Снятся мне то кровавые следы на больничном линолеуме, то нераспакованная детская кроватка в квартире Виталика, то яростно потрясающий жалом скорпион, вытатуированный на белой шее, то крысы, которые объедают уши, щеки и нос на трупе девчонки.
Я просыпаюсь, как от толчка, вижу два красных глаза, горящие надо мной в темноте, и давлюсь собственным воплем.
Тай соскакивает на пол и уходит. Даже кончик его хвоста выражает неодобрение.
Эдику я звоню вечером. Говорим о том о сем, потом я спрашиваю:
– А как там статья?
– Накрылась, – сердито отвечает Эдик, – теперь вместо нее посмертный эпикриз писать надо. Помер наш красавец вчера вечером. На вскрытии легкие как пшеном усыпаны, а на последнем снимке почти чистые были. Как это может быть, ума не приложу. Рентгенолог чуть не в драку лезет: что вижу, то и описываю! То откуда-то бралась положительная динамика, то непонятно куда делась… Так что не будет статьи. Одно хорошо, Джульетты его не видно, а то ходила чуть не каждый день, как на работу.
– Надо же… Слушай, а как его звали, красавца этого?
– Роман… Да какая разница? Помер Максим, и хрен с ним. Тут таких полно: всю жизнь по тюрьмам, а потом к нам, на усиленное питание. Слушай, Серый, давай в баню сходим, а? И Витаса возьмем.
– Сходим, конечно.
Потом я долго сижу не выпуская из руки телефон. В душе пусто, как в том подвале, где сейчас крысы обгладывают труп Юльки.
Тай запрыгивает ко мне на колени, мурлычет и начинает вылизывать мое лицо. Интересно, как он почуял, что я плачу?
Ида Мартин. Девчонки
Выход со школьного двора был один – металлическая скрипучая калитка с толстыми прутьями. Некоторые пацаны, кому не хотелось делать лишний крюк, перелезали решетчатый забор за школой, но Толя Коняхин лазить по заборам не умел, поэтому возвращался только этой дорогой: по потрескавшемуся, раскуроченному асфальту, мимо старых, после каждой зимы все сильнее уходящих в землю гаражей и дальше, через березовую рощу.
В будние дни ему нередко удавалось влиться в общий поток учеников и, не привлекая внимания, миновать опасный участок. Но по субботам занимался только их одиннадцатый класс, так что неприятной встречи избежать было невозможно.
Девчонки вечно задерживались после школы за гаражами: покурить и потусоваться.
Порой, увлекшись разговорами в компании, они могли не заметить Коняхина, но такое случалось нечасто.
Вот и сейчас они стояли, опершись о затертую локтями и спинами стенку облупившегося металлического гаража, и вдвоем разглядывали что-то в телефоне Юльки Синяевой. Ее красную куртку Толик заметил издалека, но останавливаться не стал.
– Ой, Коняшка, – притворным голоском воскликнула Юлька. – А мы тебя ждем. Стоим и грустим тут. Думаем, как же ты без нас один-одинешенек домой пойдешь. А вдруг пристанет кто? Изнасилует…
Катька Рогожина прыснула.
– Смотри, какая штуковина у него. Это, наверное, чтобы маньяков отгонять.
Прижав покрепче к груди черный пластиковый тубус и склонив голову, Толик молча шагал вперед, ведь любое ответное слово всегда раззадоривало их еще сильнее.
Был конец марта. Снег сильно осел и потемнел в приствольных кругах деревьев, на дорожке под ногами хлюпала слякотная жижа. Воздух пах весной, и хотя в роще висела сырая дымка испарений, солнце рассеянным свечением упорно пробивалось сквозь нее.
Коняхин ускорился.
– Куда так торопишься? – гнусавым детским голоском просюсюкала Синяева. – Испугался, что ли? Нас испугался? Или маньяков? Кать, смотри, он нас испугался.
Бежать от них было бессмысленно. Бегали они лучше, и догнали бы Толика прежде, чем он успеет оказаться на развилке аллеи, где не спеша прогуливалась пожилая женщина с маленькой собачонкой. Иногда участие сердобольных прохожих выручало его, но не сейчас.
– Что это за фигня? – Рогожина была уже позади него.
Протянула руку и резким движением попыталась выхватить тубус. Но не удержала. Тубус упал и, заскользив по насту, отлетел к березе.
Девчонки громко расхохотались.
Проваливаясь по колено в жесткий снег, Толик полез за ним.
Синяева достала телефон и принялась снимать.
– Слушай, Коняхин, – крикнула она, когда он, наконец, поднял пластиковую трубу, – а ты точно не гей? У моей сестры в классе был один такой. Художник. Тоже с такими штуками ходил. Полотна свои носил.
Толик чувствовал, что снег набился в ботинки и штанины начали промокать, но возвращаться не спешил.
– Нет, – ответил он.
– Что? – Синяева приложила ладонь к уху, словно не расслышала. – Что ты там проблеял?
– Давай иди сюда. – Катька махнула рукой. – Будем проверять.
Услышав это, Синяева удивленно выпучила на нее глаза, и они обе снова зашлись истерическим смехом.
На соседнем дереве громко раскаркалась ворона.
Все трое подняли головы и несколько секунд смотрели, как она скачет на ветке.
– Ты че, оборзел? – возмутилась Синяева. – Быстро подошел!
У нее были длинные светлые волосы и пухлые, утиные губы, которые она то и дело нарочно выпячивала, чтобы они казались накачанными силиконом, как у бьюти-блогерш.
Когда Юлька не красилась, ее лицо даже нравилось Толику. Без косметики она выглядела довольно мило и немного беззащитно. Но то было весьма обманчивое впечатление, уж кто-кто, а Синяева беззащитной точно не была.
Она выбила Алексаняну передний зуб за то, что тот как-то раз зажал ее в классе. А когда из-за родительского скандала к ним домой приехала полиция, Юлька подралась с полицейским, и ее сутки продержали в обезьяннике.
Да и цепляться к Толику первой обычно начинала она. Но Катька Рогожина все равно была хуже.
– Заставишь нас тебя оттуда доставать, пожалеешь, – предупредила Катька.
И Коняхин в этом не сомневался.
Рогожина была злая. По-настоящему злая. Ей нравилось делать больно другим и смотреть на чужие страдания.
Однако лицо у нее было красивое, может даже лучше, чем у Синяевой: скуластое, с аккуратно вздернутым носиком и дымчатыми, обведенными ярко-черной подводкой серо-голубыми глазами, в которых всегда читалась только злоба.
Одевалась Катька как гопница. Спортивки, олимпийки, свитера со спущенными рукавами, спартаковские шарфы и балахоны с капюшонами. У нее было три старших брата, и часть этих вещей, без сомнения, принадлежала им.
Стоило Толику выбраться на дорожку, Синяева сразу же отобрала у него тубус, а Рогожина схватила его за подбородок и, больно сжав пальцы, притянула к себе.
– Что у тебя в трубе?
– Географические карты.
– Зачем?
– Проект для Ирины Евгеньевны.
Синяева скептически прищурилась.
– Уверен?
– Могу показать. – Толик потянулся к тубусу, но Синяева отскочила и, хихикнув, стукнула мальчишку этим самым тубусом по голове.
Мимо них по дорожке прошел мрачный мужчина в натянутой на глаза шапке, и девчонки, притихнув, пережидали, пока он удалится.
– Пожалуй, заберу это себе, – заявила Синяева. – Будет моя дубинка.
– Дай посмотреть. – Рогожина взяла у нее тубус, раскрыла и вытащила свернутые трубочкой политические карты мира, на которых в разных местах были наклеены картинки с изображением людских столпотворений: давка в токийском метро, переполненные индийские кварталы, забитые пляжи в Китае и Индонезии, час пик в Москве.
Тема проекта называлась: «Перенаселение мира».
Компьютер в их поселковой школе имелся лишь в классе физики, потому что физичка была директором. Так что никаких презентаций им не светило. Делали все по старинке, «руками», кто во что горазд.
Кисло скривившись, Катька небрежно сунула листы в руки Толику.
– Перенаселение? Ты хоть сам-то в это веришь?
– Конечно. Это установленный факт, – убежденно отозвался он. – К две тысячи двадцать пятому году численность населения планеты составит восемь миллиардов человек.
– Всего восемь? – разочарованно протянула Синяева. – Так мало?
– Это очень много, – искренне заверил ее Толик. – В миллиарде девять нулей.
– Что-то я не замечала у нас в поселке никакого перенаселения, – Рогожина демонстративно завертела головой, оглядываясь. – В Ухино вообще только три жилых дома.
– Деревни не считаются, – сказал Толик. – А в городах перенаселение. Ты была когда-нибудь в Москве?
– Ты дебил? – Рогожина постучала костяшками пальцев ему по лбу. – Конечно, была. Все были в Москве. А у Юльки там вообще сестра живет.
Юлькина сестра Вика сбежала из дома два года назад с каким-то заезжим мужиком. Ей тогда едва семнадцать исполнилось. С тех пор она лишь раз написала Юльке, что жива и живет в Москве. И еще просила передать родителям, что была счастлива выбраться из этого кошмарного болота и больше ничего общего с ними иметь не хочет.
Об этом знали все, потому что Юлькина мама жаловалась на неблагодарную дочь всем подряд. Ее, конечно, утешали, но в глубине души каждый Вике завидовал.
– Я в Москве не был, – честно признался Коняхин.
– Тебе туда нельзя, – сказала Синяева.
– Почему?
– Там убогих сразу отстреливают.
Рассмеявшись, она неожиданно запустила обе руки в карманы его куртки.
– Деньги есть?
– Нет, – все еще сжимая в охапке мятые листы карт и тубус, Коняхин отшатнулся. – Честное слово, нет.
Вопросов про деньги он опасался.
В последний раз, пытаясь их отыскать, Рогожина вытрясла на землю весь его рюкзак, а Синяева засунула руку ему в штаны и сжала там так, что из глаз посыпались искры.
После девчонки утопили его в сугробе, и, пока он выбирался, тетрадь по английскому промокла и перекорежилась настолько сильно, что англичанка отказалась ее принимать.
А до этого они заставляли Коняхина клянчить деньги у прохожих.
Отвели к супермаркету и, хихикая в сторонке, наблюдали за тем, как он заплетающимся языком просит милостыню.
Там его увидела Анна Никаноровна и все рассказала бабушке.
Бабушка очень расстроилась. Всю ночь потом пила сердечные и плакала. Она и без того постоянно чувствовала свою вину за то, что они живут бедно, а тут еще это.
В другой раз девчонки пытались отнять у него деньги при всей своей компании, но тогда просто поглумились над Коняхиным и отпустили.
При своих парнях девчонки вели себя намного сдержаннее, опасаясь показать себя с непривлекательной стороны. Потому что парни Толика никогда не трогали. Они сами по себе, он сам по себе. К тому же некоторым из них он иногда помогал по учебе или давал списывать, так что причин задираться или унижать его у ребят не было.
А вот девчонкам никаких причин не требовались. Гнобить Коняхина они считали одним из лучших развлечений в их провинциальной глуши.
– Денег нет, – твердо повторил Толик. – Честно.
– Ла-а-адно. – Рогожина будто бы примирительно закинула ему руку на шею. – Живи.
Ее лицо оказалось настолько близко, что пришлось отвести глаза.
В ту же секунду, подхватив его под локоть, Синяева прижалась к плечу с другой стороны.
– Коняшка, а ты бы хотел лишиться девственности? Или собираешься на всю жизнь остаться извращенцем, показывающим из-под плаща свою жалкую пипиську маленьким девочкам?
– Я не извращенец, – сказал Толик.
– Это пока. – Рогожина больно ткнула его в бок. – Ты просто еще надеешься, что тебе кто-нибудь даст, а когда поймешь, что без вариантов, станешь им.
– С кем бы ты больше хотел переспать, со мной или с Катькой? – неожиданно поинтересовалась Синяева.
Толик попытался высвободиться из их захвата.
– Мне нужно домой.
– Быстро говори!
– Не знаю.
Рогожина сильно ущипнула его за щеку.
– Ни с кем.
– В смысле? – Она застыла и недоуменно уставилась на Толика.
По дорожке прошли люди, и девчонки проводили их взглядами.
– Это типа мы тебе не нравимся? – спросила Синяева, когда прохожие уже не могли их слышать.
– Можно, пожалуйста, мне домой? – кротко попросил Толик.
– Э, нет. – Рогожина помахала перед ним указательным пальцем. – Пока мы с этим вопросом не разберемся, ты никуда не пойдешь.
– Мне правда нужно домой. У бабушки прием лекарств по часам, а она же сейчас не встает.
– Ой, бли-ин, – протянула Синяева. – Только не надо грузить своей бабкой и прочей хренью.
– Так, Коняхин. – Рогожина встряхнула его. – Просто отчетливо осознай, что это вопрос жизни или смерти. Твоей, разумеется. Пока мы не выясним, на кого у тебя встает, мы не сможем отправиться по домам, да, Юля?
– Мне вообще пофиг, нравлюсь я парню или нет, главное, чтобы парень мне нравился, а от Коняшки я без ума.
Сложив утиные губы трубочкой, Синяева потянулась к Толику с поцелуем, но тот, резко вывернувшись из-под руки Рогожиной, отскочил.
Синяева театрально расхохоталась.
– Так я и знала, Коняхин, что ты педик.
Толик принялся торопливо сворачивать карты и складывать их в тубус.
– А вы знаете, что мировая поддержка гей-сообществ ведется с целью решения проблемы перенаселения? – сказал он, чтобы как-то сменить тему. – Это политика ограничения рождаемости.
– Блин, Коняхин, ты нарочно нас провоцируешь? Я же теперь ночами спать не буду, гадая, гей ты или не гей, – не унималась Синяева.
– Я не гей, – сказал он. – Я когда-нибудь женюсь и заведу ребенка. Одного. Чтобы не перенаселять Землю.
– А может, тебе лучше просто сдохнуть? – с ехидством процедила Рогожина сквозь зубы. – И проблема перенаселения сразу решится.
– От меня одного не решится. А вот у вас в семье четверо детей, – с неожиданным вызовом парировал Коняхин. – Это очень плохо. Из-за вас люди живут в нищете и нестабильности.
– Что-о-о? – Рогожина была так ошарашена его ответом, что на несколько секунд замерла в изумлении.
Когда Толик произносил это, то знал, что Рогожина разозлится, но Катька просто взбесилась.
Она ударила без предупреждения, прямо кулаком в нос так, что голова его откинулась назад и Коняхин на несколько секунд потерял координацию. Тубус вывалился из рук. Катька молниеносно схватила его и принялась со всей дури лупить им Толика.
– Скотина! – остервенело орала она. – Только еще вякни про мою семью. Я тебе, блин, устрою перенаселение. Вообще пожалеешь, что родился!
Читать бесплатно другие книги:
