Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий

Так я промаялся до рассвета, а потом уснул. Поднялся к вечеру, и вокруг было так тихо, будто не в лесу, а в могиле. А к сумеркам снова шлепать начало.

«Ну, – думаю, – надо сходить и поглядеть, что там такое, а то всю ночь опять страхами буду себя изводить».

Хлебнул для смелости, высунулся наружу, пошел на звук и шагах в трехстах от избушки увидал широкий ручей. А возле этого ручья стоит баба в белой рубахе и что-то в воде полощет.

Хотел я потихоньку вернуться назад, а потом подумал: откуда бы здесь бабе взяться? Место вроде глухое. Выходит, это не человек, а мавка – ночная постируха.

Про такую нечисть я от бабки Брыдлихи слышал. Лучше бы, конечно, от мавки подальше держаться, потому что она и удавить может. Впрочем, это больше складных парней касается, а я-то, урод малолетний, зачем бы ей сдался? А вот если мавке помощь оказать, тогда она на любой вопрос ответит. Мне же очень хотелось узнать, о чем там свиная голова с попом разговаривала.

Не был бы я выпивши, ни в жизнь на такое дело не решился. Но с водкой-то все легко. Вышел к ручью и спрашиваю:

– Тетушка, не надо ли тебе помочь?

Мавка полосканье бросила, обернулась, белесыми зенками на меня посмотрела и говорит, вроде бы ласково:

– Помоги, если хочешь. Только отчего же ты меня тетушкой называешь?

– А как тебя называть?

* * *

Открылась дверь, вошел половой с двумя штофами. Ефимка умолк.

– Водку сейчас прикажете откупорить? – осведомился половой.

– Нет. Оставь как есть, – сказал Грибин. – И будь любезен, посчитай, сколько я должен.

Половой удалился с поклоном.

– И что дальше? – спросил Грибин без особого интереса.

Деревенские сказки могли бы развлечь любителей подобных историй, но доктор к таковым не относился. Он приехал сюда за другим и пока что не услышал ровным счетом ничего полезного.

Ефимка помахал рукой перед лицом, будто отгоняя невидимую муху, икнул и продолжил:

– Вот я и спрашиваю: как тебя называть?

* * *

Мавка отвечает:

– Матушкой надо. Ведь я тебя на свет родила. Разве не узнал?

Я так и замер. То ли куражится нечисть, то ли правду говорит?

– Откуда я тебя узнаю, если видел только в младенчестве?

– А я вот сразу поняла, кто ты есть, – отвечает мавка. – Таких-то пегих и кривых, как мой сынок, еще поискать. Ну, что стоишь? Хотел помогать, так отжимай полоскание!

Я уж и пожалел, что с нечистью связался. Ведь от нее никогда не знаешь, чего ожидать. Но раз начал, надо доделывать. Подошел, взялся за конец полотна и тут смотрю – это пегая свиная шкура.

Мавка другой конец шкуры подхватила.

– Давай, – говорит, – крути!

Начал я шкуру проворачивать, а она тяжелая, из рук выскальзывает. Старался я, старался, а мавка смеется:

– Ладно! Помог уже! Спрашивай, что хотел.

Я и задал вопрос про свиную голову и ее исповедь.

Мавка посуровела и отвечает:

– Об этом деле я слишком хорошо знаю. Было оно тому назад тринадцать лет да девять месяцев без нескольких дней. Сидела я как-то дома одна – муж мой в это время по делам отбыл. К вечеру заходит Брыдлиха, будто бы поболтать. Я еще тогда подумала, с чего бы вдруг? Никогда и носу не казала, а теперь приперлась.

Брыдлиха и говорит: «Скучно, поди-ка, одной сидеть. А вот бы нам винца выпить. Я как раз принесла бутылочку сладкого, на меду и на травах». Ну, кто ж откажется, если угощают? Вот и опробовала я рюмочку ведьминого вина. Оно, и правда, такое уж было сладкое, что следом вторая и третья пошла. А Брыдлиха подливает и разговаривает ласково. Так бутылка и закончилась. Брыдлиха восвояси отправилась, а я прилегла да и заснула.

Потом вдруг чувствую среди ночи, будто глаза у меня открыты и в них луна светит. Однако ж ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. А тут тело мое само по себе с постели поднялось, рубаху скинуло и нагишом направилось к выходу. Я все это глазами-то вижу, а сделать ничего не в силах – меня против воли несет.

Захожу в хлев, бужу пегого хряка и встаю перед ним враскорячку. Хряк понюхал, похрюкал, забрался на меня и давай обгуливать. А я-то даже закричать не способна – голос отнялся.

Когда закончил хряк все дела, я поднялась, пошла обратно в дом, легла на кровать как ни в чем не бывало, и тут на меня сон накатил, глубокий, навроде обморока. Утром проснулась в навозе перемазанная, однако ж как-то уговорила себя, что все это спьяну приснилось.

Прошел месяц с половиной, и поняла я, что в тягости. Однако ж все еще в плохое верить не хотела. С мужем-то жила ладно – почему бы и не понести от него человеческим порядком? Но уж когда ты родился, пегий да кривой, то и отговаривать себя нечем стало. Правда вся на твоей пятнистой шкуре выплыла. А череп, который ты нашел, видать, папашки твоего, пегого хряка. Вот он попу и исповедовался, что с чужой женой согрешил.

Послушал я и спрашиваю:

– Что же, раз я так уродился, меня и в рай не примут?

– Этого не знаю, – отвечает матушка. – Меня, видишь, саму пока не принимают. За грехи сперва должна сто лет шкуру стирать, пока все пятна не выведу.

Погоревал я немного, а потом мне вот что интересно стало.

– Брыдлихе-то какой резон? Для чего она колдовство подстроила?

– Тут уже вторая история, – отвечает матушка. – Я когда поняла, какое злодейство свершилось, решила за это с Брыдлихи спросить строго. Только ведьма пропала куда-то и в селе не появлялась. Я уж ее и караулить устала, но только вижу однажды – свет у нее в доме горит. Взяла тогда топор и пошла потолковать на чистую душу.

Старуха, как меня увидала, в ноги повалилась и давай каяться. «Прости, – говорит, – не желала я тебе большого зла, а только и по-другому не могла сделать. Ты – баба молодая, родишь себе еще детей, каких положено, а этот, свинявенький, мне очень нужен. Позволь, я его заберу, а за это деньгами рассчитаюсь или другим, чем прикажешь».

«Для чего же он тебе понадобился?» – спрашиваю. «Для того, чтобы хворь снять. Я-то, видишь, стара, дряхла. Нутро гниет заживо. А если дорастить свинявенького до тринадцати годов да потом употребить его кровь, то недуги отступят».

Умолкла матушка, а я смотрю в ее блеклые зенки и подозреваю: не польстилась ли она сама в то время на мою кровь? Не захотела ли себя от недугов при случае избавить?

– Вышел у нас спор, – продолжает матушка. – Брыдлиха-то, хоть и старая, да увертливая оказалась. Махнула я топором, а она под рукой проскользнула и плеснула чем-то мне в лицо. Так тут жечь-разъедать начало! Через глаза огонь в самую голову заполз, и от этого я скончалась. А Брыдлиха тело мое ночным временем свезла сюда и прикопала. Так все и вышло.

Слушаю я, слушаю, и не знаю, что делать. Мертвым-то верить нельзя, да и живым – тоже. То бабка Брыдлиха на матушку наговаривала, а теперь обратно получается.

– Сомневаешься в моих словах? – спрашивает матушка. – Так их легко проверить. Тринадцать лет тебе исполнится как раз назавтра. Вот если Брыдлиха в это время явится, не раньше и не позже, то знай, что пришла она по твою кровь.

– Если так проверять, пожалуй, она меня и зарежет. Для чего мне такие проверки?

– Не бойся, сынок, – говорит матушка. – Поджидай Брыдлиху снаружи. Как она начнет к тебе подступать, сразу беги сюда – здесь я ее встречу. Теперь ступай, а мне шкуру стирать надо.

Я и пошел. Прибрел в избушку, сел и не знаю, что делать. Мертвые-то кем хочешь могут прикинуться, да и бабка Брыдлиха тоже, должно быть, хитра. Кто из них моей смерти желает – непонятно.

Приложился я к штофу. Нутро подогрелось, а тревога не ушла. И свиная голова с лавки на меня пустыми глазами смотрит. Я говорю ей:

– Чего молчишь-то? Скажи по-отцовски, как тут выворачиваться?

А она не отвечает. Тогда ради озорства плеснул ей немного водки промеж челюстей. Череп враз ожил.

– Чего, – говорит, – ты мне покою не даешь? Зачем подношениями будишь? Мало ли я на болоте муки терпел? Казалось бы, вот исповедовался, и теперь меня следовало бы закопать для упокоения, а тут какие-то проказы!

– Какие уж проказы! – отвечаю, и обсказал свиной голове, в чем дело. – Раз ты мне, выходит, отец, так и научи, как поступить.

– У меня-то, – говорит свиная голова, – сыновей много, и на каждого не наподсказываешься. Все же, как ты дите особенное, тебе сделаю одолжение. Посмотри-ка в моей левой челюсти у коренных зубов. Там, кажется, что-то застряло.

Подошел я к черепу с опаской – ну как опять схватит – и вижу, какая-то штука в его пасти поблескивает. Потихоньку начал ковырять и вытащил пожеванный нательный крест.

– Это твоей мамки крест, – говорит папаша. – я его сжевал, когда на нее забирался. Веревочка-то вкусная была, а железяка промеж зубов пришлась. Бери и носи. Будет тебе защита.

– Как же я стану носить, если некрещеный?

– Да уж хоть как. Бог-то, он, видишь, и мне в милости не отказал, допустил к исповеди. А ведь ты не совсем свинья, а наполовину все же человек.

Выправил я крест, приспособил к нему веревочку и надел на шею.

– А теперь, если не жалко, плесни мне еще водки, – просит свиная голова.

Я и плеснул чуть-чуть. У меня-то у самого очень уж мало оставалось.

На другой день проснулся рано, вышел из избы и давай всего сторожиться. «Хоть бы, – думаю, – не пришла сегодня Брыдлиха, тогда бы и подозревать ее не надо».

Ан, однако ж, она притащилась к вечеру.

– Чего ты снаружи сидишь? Разве не велела тебе не высовываться? – спрашивает Брыдлиха, а сама руку в кармане передника держит.

«Эге! – смекаю. – Видать, у нее там нож!» И отхожу потихоньку.

– Я только воздухом немного подышать вышел, – говорю.

– А в избе разве тебе не воздух? Поди-ка сюда – за ухо оттаскаю!

И тут слышу: шлеп да шлеп по воде. Кажется, матушка знак подает.

Говорю:

– Оттаскай, если надо, только пойдем, сначала я тебе кое-что покажу.

А сам пячусь к ручью.

Брыдлиха за мной потихоньку ковыляет и рассказывает:

– С попом-то я договорилась. Это он на Петров пост сурово к тебе отнесся, а как разговелся – отошел. Вернемся теперь и будем жить, как жили.

А я ей все ж не верю, потому что рука-то у нее спрятана.

– Вот здесь, – говорю, – посмотри кое-что, а потом уж и пойдем.

Брыдлиха шла-шла за мной и к самому ручью приблизилась. Тут неведомо откуда возникла матушка да обернула старухину шею свиной шкурой. Душит Брыдлиху матушка и спрашивает:

– Как тебе теперь, сладко ли?

Бабка хрипит, руками машет. Я смотрю – а ножа-то у нее вроде и нет. Хотя ведьма, она и без ножа зарежет.

Матушка Брыдлиху додавила и ко мне обращается:

– Вот, сыночек, отомстила я за себя. Теперь подойди ко мне для материнского благословения.

Я-то, дурак, и пошел. Разве ж не знал, что мертвые благословлять не могут? А мамка ухватила меня за руку и потащила к ручью.

– Теперь, – говорит, – свиненок, тебя утоплю, потому как по твоей милости с любимым мужем разлучилась!

Я рвался, да мертвые-то крепко держат. Заволокла меня мамка в ручей. Тут я про крест вспомнил, извернулся кое-как и на мамку его надел. Она сразу сникла и упала плашмя.

Вышел из ручья, отфырчался. Гляжу: мамка и бабка Брыдлиха мертвые лежат, а вокруг лес. Что мне делать?

Вернулся в избушку, где свиная голова лежала. Прошу:

– Научи, батюшка, куда теперь податься.

А голова говорит:

– Вот уж не знаю. У вас, у людей, все сложно. Однако ж, могу научить тебя искать подземный гриб белый трюфель. Если, конечно, водки мне еще плеснешь.

Я последнюю водку черепу в зубы вылил. За это папкина голова и рассказала, что надо ее закопать под боярышником, а через месяц, когда она корешки пустит, прийти на то же место и понюхать, чем пахнет. Вот по этому запаху как раз можно находить белый трюфель.

* * *

– Теперь я и хожу, грибы ищу, – закончил Ефимка и широко зевнул.

После короткого раздумья доктор сказал:

– Забирай свои два штофа. А в последнюю рюмку, если хочешь, я тебе добавлю специальное средство для эффекта.

Ефимка пожал плечами:

– Что ж, я и со средством выпью.

Грибин наполнил рюмку, достал из саквояжа склянку с настойкой опиума, отмерил двадцать капель, подумал и добавил еще десять.

Ефимка запрокинул все это в пасть одним махом, заморгал глазами, замотал головой.

– Хорошая у тебя водка, барин. Меня аж развезло чегой-то.

– Ты и правда набрался. Ступай-ка спать, пока стоишь на ногах.

Ефимка поднялся, пошатываясь, начал лить остатки из бутыля в рюмку, но промахнулся. Увидав расплескавшуюся водку, он взвизгнул, выругался, а потом слизал ее со стола. Грибин смотрел на это с отвращением.

Уродец разместил штофы под мышками и враскачку пошел прочь. Доктор тоже поспешил покинуть провонявший трюфелями кабинет.

В общем зале не было ни хозяина, ни священника, только половой дремал в углу. Доктор разбудил его и велел позвать своих лакея и кучера. Когда те явились, Грибин шепнул лакею несколько слов и приказал кучеру закладывать лошадей. Доктор чувствовал, как бунтует печень, и не удивлялся этому. После зловонных трюфелей могло быть и хуже. Пилюли он пить не стал. Надо было поскорее испробовать новое средство, чтобы решить, стоит ли оно внимания. Ведь лучший эксперимент всегда производится на себе.

Половой подошел со счетом. Грибин заплатил, не проверяя, и направился к выходу.

* * *

Карета остановилась на темной дороге. Грибин выбрался наружу и некоторое время глядел в черноту неба. В нем родилось странное чувство. Еще недавно доктора воротило от мерзких трюфелей, а теперь, кажется, он с удовольствием съел бы и те яйца пашот, что остались на столе в кабинете.

На дороге показался широкий раскачивающийся силуэт. Когда он приблизился, стало видно, что это лакей тащит Ефимку. Чушок, хоть и был без чувств, водку не потерял.

Уродца погрузили в экипаж, лакей сел рядом, а доктор – напротив. Грибин решил сейчас же испытать новое средство. Если от него не будет толку, то стоит ли везти с собой этого сказочника?

Доктор достал ланцет и задумался: «Венозная или артериальная?» – но потом решил, что это следует проверять эмпирическим путем. Он извлек из саквояжа мензурку, сделал надрез на запястье уродца, собрал выступившую кровь в посудину. Вышло около половины грана. Начинать нужно с маленьких доз.

Доктор с трудом выдернул из Ефимкиных рук штоф, откупорил, разбавил кровь водкой во избежание паразитарных заболеваний и выпил. Лакей смотрел на эти манипуляции с невозмутимым спокойствием. Кажется, он давно привык к чудачествам барина.

– Трогай! – скомандовал Грибин.

Карета при свете фонаря тащилась ни шатко ни валко. Потом взошла луна, и, кажется, кучеру стало посподручнее править. Грибина клонило в сон. От уродца пахло трюфелями, и этот аромат казался безмерно приятным, успокаивающим. Печень перестала тревожить. Средство действует? Пока рано делать выводы.

– Я вздремну, а ты следи за ним в оба, чтобы не сбежал, – наказал Грибин лакею. – Если очнется – разбуди меня.

Лакей кивнул, и доктор провалился в сон.

Проснулся он от деликатного похлопывания по колену.

– Ба-а-арин, – шептал лакей. – Вы велели разбудить.

Стояла все та же ночь. В свете подвешенного под потолком кареты фонаря Грибин разглядел Ефимку, обнимавшегося с бутылкой. Чушок смотрел на него в упор, не отводя глаз. Доктору потребовалось время, чтобы прийти в себя под этим взглядом. Однако ж быстро малец очухался. Другой от такой дозы опиума сутки пролежал бы пластом.

– Куда вы меня? – спросил Ефимка.

– Какое-то время поживешь в моем доме, – сказал доктор. – Тебя будут хорошо кормить и давать спиртное.

– Зачем это?

Ефимка задавал вопросы спокойно. Кажется, его совсем не взволновало похищение.

– Для науки, – ответил доктор. – Нужно исследовать твою целительную силу. Не беспокойся, тебя никто не убьет. Кровь буду брать в безопасных количествах.

Ефимка ухмыльнулся.

– Барин, ты что же, мне поверил? Я ж наврал, чтобы водку выцыганить. Господа-то в такое не верят.

У Грибина промелькнула тень сомнения. Однако ж он ясно чувствовал покой в своей больной печени, а такого не могло произойти, если б не чудесное средство.

– И я не верю, – сказал Грибин. – Я проверяю. Ключи к тайнам природы лежат прямо у нас под ногами – надо только заметить и подобрать. К примеру, многие слышали о народном наблюдении, будто доярки редко болеют оспой, но только мистер Дженнер это серьезно изучил и прославился на весь мир. Вот и мы пойдем по его стопам. Кто знает, может быть, в твоей крови обнаружится элемент, с которого начнется новая эпоха в медицине.

– Значит, пытать будешь? – спросил Ефимка.

– Испытывать, – поправил доктор.

Чушок схватил початую бутылку и отпил хорошенько.

Дорога пошла вдоль реки. Потянуло свежестью. Луна стояла низко и пялилась в самые окна кареты. Грибин заметил что-то блестящее на груди Чушка, присмотрелся и разглядел вывалившийся из-за ворота гнутый крестик.

– Наврал, значит? – спросил доктор. – Но, как вижу, пожеванный крестик у тебя в наличии. Только, кажется, он должен быть на покойной матушке.

Ефимка спрятал крест под рубаху и ухмыльнулся.

– Так я его обратно снял. Подумал, если матушка колодой будет лежать, то нипочем шкуру не отстирает и в рай не попадет. Пожалел я ее. Потом мы поладили. Она добром за добро обещала платить. Мол, если кто меня обидит, матушка тому спуску не даст. Она теперь и тебя просто так не оставит.

Неподалеку раздались шлепки, как будто по воде били чем-то тяжелым.

– Бобры хозяйствуют, – сказал лакей.

Грибин с радостью бы с ним согласился, но карета ехала, а звук не становился тише, словно его источник двигался вровень с экипажем. Вдруг шлепки прекратились.

– Тпру! – закричал кучер.

Лошади встали, и карету качнуло так, что Грибин едва не повалился на Ефимку.

– Ты чего, стерва, посеред проезда шлендаешься?! – ругался кучер. – Вот я тебя!

Доктор выглянул в окно и увидел на дороге женщину в мокрой рубахе. В руках она держала пятнистую шкуру.

– Гони! Дави ее и гони! – крикнул Грибин, а сам полез в саквояж за револьвером.

Кучер стегнул кнутом, и лошади сорвались вскачь. Женщина успела увернуться от копыт и хлестнула шкурой по карете. Удар вышел до того сильным, что экипаж едва не повалился набок, но лошади вытащили.

От встряски рассыпались патроны. Грибин подбирал их, дрожащими руками запихивал в барабан. Он не знал, поможет ли здесь оружие. Кучер нахлестывал лошадей, карету шатало на ухабах. Ефимка хохотал от души. Лакей правой рукой держал его за шиворот, а левой крестился. Шлепки становились громче и чаще.

– Сворачивай от реки! – крикнул Грибин.

– Куда ж я сверну? Там дороги нет, – ответил кучер.

Грибин высунулся из окна с револьвером, однако не нашел, куда стрелять. Кругом была только темнота, скачущие тени кустов и настигающие удары по воде.

– Видишь, барин, как меня мамка защищает! – смеялся Ефимка. – А тебя кто защитит?

Грибина осенило.

– Крест сюда давай! – заорал он.

Чушок обхватил себя руками, пригнул голову, не желая расставаться с крестиком.

– Забери у него! – приказал Грибин лакею.

Тот стукнул Ефимку по уху. Уродец обмяк, и лакей стащил с него веревочку с помятым крестом, протянул доктору. Грибин зажал добычу в кулаке и прокричал в темноту:

– Ну, иди сюда! Теперь-то я тебя утихомирю!

Удары стали тише. То ли покойница испугалась угрозы, то ли дорога пошла прочь от реки. Вскоре шлепки совсем затихли.

– Не гони больше, – сказал Грибин.

Кучер натянул поводья, заговорил ласково, успокаивая разгоряченных лошадей.

Грибин спрятал крестик и подумал, что если история про мертвую мамашу оказалась очень уж похожей на правду, то почему бы не верить и в целительную силу крови этого ублюдка? Доктор строил в уме планы экспериментов.

Ефимка после удара пришел в себя и начал проситься до ветру.

– Потерпишь, – ответил лакей.

Тогда кучер сказал, что лошадям надо отдохнуть, не то совсем надорвутся после скачки.

Хорошо было бы дождаться какого-нибудь селения, но Грибин опасался, как бы уродец не учинил на людях скандал, чтобы привлечь к себе внимание. Вокруг было тихо. От реки, кажется, отъехали далеко, и ничто не сулило опасности. Грибин велел остановиться прямо у дороги, но лошадей не распрягать.

Лакей достал вожжу и обвязал ноги Ефимки так, что ходить мелким шагом у того получалось, а побежать – уже нет. Уродец осклабился, взял штоф, приложился к горлышку и с бутылкой полез из кареты. Лакей, не выпуская конец вожжи, направился следом. Зажурчала струя.

Вскоре лакей затолкал Ефимку в экипаж и сказал:

– Этот дурила сыкать-то и не хотел, а только всю водку на землю вылил.

– Папке в подношение, – гнусаво пояснил Ефимка.

Грибин вдруг почувствовал дурноту. Из самого желудка поднялся мерзкий привкус трюфелей, потом в боку кольнуло так, что доктор согнулся пополам от боли.

– Никак заплохело, барин? – ехидно спросил Ефимка.

Доктор со стоном полез в карман за пилюлями.

– Это не спасет, – сказал Ефимка. – И кровушка моя не спасет. А что спасет – только я знаю. И тебе скажу, но наедине, чтобы этот дуболом не слышал, – уродец кивнул на лакея.

Спазмы крутили Грибина. Это совсем не походило на обычные приступы печеночной болезни. Как будто кто-то хватал его прямо за внутренности и сжимал, дергал. Доктор едва успел высунуться в окно перед тем, как его стошнило. Во рту остался привкус крови. Наверное, открылась язва, а значит, дело очень плохо.

– Что же ты, барин, молчишь? Вели охламону-то выйти, и я тебе подсоблю.

Грибин не верил, что при открывшейся язве может быть прок от помощи Чушка, однако ж кивнул лакею.

– Ежели с барином что случится, я твое поганое рыло до самого затылка заколочу, – пообещал тот и выбрался из кареты.

Ефимка хрюкнул пару раз, а потом напряг горло и издал тонкий, едва уловимый писк наподобие комариного. Спазмы утихли, и Грибин откинулся на спинку сиденья. По лбу его стекал пот, руки мелко тряслись.

– Это что? – с трудом выговорил он.

– Это папка, – ответил Ефимка, расковыривая запечатанный штоф. – Ты, барин, ел подземный гриб белый трюфель, и через это папку к себе в нутро запустил. Он теперь в любое время может твой ливер сжевать. Вот и запомни – если хоть как меня обидишь или слушаться не станешь, сей же час окочуришься в страшных муках.

Довольный Ефимка хлебнул водки, потом расколупал ранку на запястье, выдавил немного крови и поднес руку к лицу доктора.

– На-ка вот, прими для поправки.

Как ни странно, Грибин не испытал брезгливости. Он слизнул кровь с пятнистой кожи, проглотил и почувствовал, как слабость отступает.

– Раз пригласил, так я у тебя, пожалуй, поживу немного, – сказал Ефимка. – Да заодно прослежу, как ты статью пишешь, от которой благородные люди захотят грибки кушать. Когда все нажрутся, я и подумаю, как это повернуть к своей пользе. Ты ведь не соврал, что можешь такую статью написать?

Грибин пожал плечами.

– А соврал, так тебе же и хуже.

Доктор смотрел на уродца и с ужасом думал, какая власть окажется в этих пакостных ручонках, если белый трюфель войдет в моду. Ведь так каждого можно будет свернуть в бараний рог.

– Сделаешь все, как нужно, и я тебя не обижу. Будешь жить в почете. А пока отдай-ка мой крест обратно, – потребовал Ефимка.

Грибин понял, что прямо сейчас нужно сделать выбор, от которого будет зависеть многое. Если рассудить здраво, то Чушок ничем не хуже прочих властителей чужих судеб. Что он потребует от людей? Водки? И кому от этого станет плохо? Кажется, водку и без того производят в достатке. Можно было бы согласиться на все и потом извлечь выгоду из помощи уродцу.

Тут Грибин явственно представил свое существование при таком выборе. Придется жить, как собака на поводке, в полной зависимости от милости этого выродка. Захочет он – так побалует, а захочет – заставит на карачках ползать. И еще своими руками других людей надо будет вводить в такое же положение.

Гордость доктора скрутило в жгут, от которого сделалось больнее, чем от недавнего приступа.

Грибин вытащил револьвер, взвел курок и выстрелил. Пуля вдребезги разнесла поднесенный ко рту штоф, пробила Ефимке подбородок и порвала горло. Завоняло водкой и трюфелями. В проеме отворившейся двери показалось испуганное лицо лакея.

Боль пронзила Грибина. Он подумал, что это, должно быть, разорвался кишечник. Потом что-то начало мучительно сжимать левую почку. Кажется, эта дрянь внутри решила убивать доктора медленно.

Желая освободиться от страданий, Грибин, пока еще были силы, поднес ствол к виску, но тут же передумал стрелять. Говорят, самоубийц не принимают в рай. Грибин решил вынести муки до конца. Вдруг это и есть та хорошая хворь, которая зачтется в жизни вечной.

Владимир Чубуков, Герман Шендеров. Сумчатые

Они ехали в северном направлении. Путь лежал в заброшенный санаторий, затерянный где-то в глуши между Клином и Дмитровом.

Гриша получил координаты от Мысина, поэтому рассчитывал, что навигатор приведет куда надо. Нервы у него натянуты до предела, чуть ли не звенят; ладони на руле взмокли от липкого пота. Витя же, напротив, был беспечен. Да оно и понятно – он еще ничего не знал.

Взяв брата в поездку, Гриша обещал все рассказать по дороге, но медлил, не решался начать.

Витя не торопил. Он вообще не давил на старшего брата, довольствовался вторыми ролями; помогал в бизнесе, вел бухгалтерию, а лишнего не спрашивал.

– Короче, братишка, – начал Гриша; набрал воздуха, будто нырять собрался. – Я тему замутил. Суперэлитный алкоголь, очень дорогой, коллекционка. Продажа, само собой, не через мои магазины. Тут игра на другом уровне. Цены, знаешь, какого порядка? От ста штук до ляма за бутылку, прикинь!

Витя взглянул на брата с тоскливым недоверием, словно уже чувствовал, что затея плохо кончится. Хотя он и сам не знал, что чувствует; лишь тонкой иглой кольнула неопределенная тревога. Гриша продолжал:

– Для избранных клиентов, строго по предзаказам. Я тему прощупал – это, сука, Клондайк. Есть импортер, отдает элитное бухло по ценам ниже российских. И меня тут с одним клиентом свели… Бандюган, но такой – культурный, эстет и гурман, почти за девятьсот штук бутылку вина взял. Ценитель! Мысин его фамилия. Он посоветовал кое-что…

Гриша замолчал, собираясь с духом. Рассказать суть дела было непросто. Наконец выговорил:

– Он работает с одним типом. Называется «брухо»…

Страницы: «« « ... 2829303132333435 » »»