Самая страшная книга 2023 Погуляй Юрий

Дмитрий Золов. Белый трюфель

По жаре лошади плелись шагом. Доктор Грибин глядел в окошко, пальцем придерживая шторку. Вдоль дороги тянулось гречишное поле, а за ним начиналась дубрава. Однообразие сельских видов наскучило доктору.

Вот уже второй месяц он объезжал глухие деревни, выискивал народные рецепты, которые стоили бы серьезного изучения, но не открыл для себя ничего нового. Ирный корень, квасцы, горшки заговоренные – везде одно и то же. Сейчас доктор возвращался домой, чтобы восстановить растраченные впустую силы.

Экипаж нагнал волосатого мужичка с поломанной косой на плече.

– Любезнейший, – обратился к нему Грибин, – нет ли в этих краях какой-нибудь знахарки?

– Нету, – ответил мужик. – Была одна сильная старуха, но годов пять уж как вся вышла. Только Ефимка Чушок от нее остался.

– Кто таков этот Чушок?

– Чушок-то – сирота, знахаркин приемыш. Он-то, наверное, у старухи секреты перенял, ну да кто к нему пользоваться пойдет?

– Почему же не ходят?

– Потому он с чертом знается, да и сам с лица – истинный черт. Все в лесу бесовы говешки колупает, а те дурни жрут-причмокивают. Тьфу! Такой-то хорошую хворь выгонит, а взамен две худые прицепит.

Грибин не совсем уяснил пассаж про бесовы говешки, однако решил уточнить другое:

– Разве хворь бывает хорошей?

– Бывает, когда она Богом дана, чтобы человек за грехи здесь помучился, а на небеса уже чистым шел, – пояснил мужик. – Хорошую хворь снимать – черта радовать.

Доктор усмехнулся такой дикой мысли и спросил:

– Как бы мне найти этого Чушка? Хочу на него посмотреть.

– Верст через пять будет постоялый двор – там и надо искать. Туда-то он бесовы говешки и таскает.

Доктор подал мужику гривенник и велел кучеру править к постоялому двору. Вряд ли приемыш знахарки мог рассказать что-то полезное, однако доктор решил с ним побеседовать.

* * *

Постоялый двор для здешней глуши выглядел добротно. Встречать гостя вышел сам владелец, услужливый, с отекшим лицом, по которому Грибин предположил болезнь почек.

Лакей спросил, нужно ли выносить вещи из кареты. Грибин сказал, что не стоит, достал саквояж из-под сиденья и направился в дом вслед за хозяином.

В общем зале был занят только один стол, за которым молодой священник с аппетитом хлебал прямо из супницы, едва ли не засунув туда лицо. Душновато попахивало чем-то.

Доктор занял место у окна, подальше от священника. Хозяин принялся перечислять имеющиеся в наличии кушанья.

– Непременно попробуйте здешний трюфель! – подал голос священник, оторвавшись от супницы. – По пикантности аромата он много лучше французского.

Доктор сдержанно кивнул. Из-за нездоровой печени он с прохладцей относился к гастрономическим радостям.

– Трюфель у нас отменный, – подхватил хозяин. – Очень повезло, что сейчас есть достаточный его запас, и мы можем им угостить, так сказать, и даже удивить.

– Откуда ж у вас трюфели? – полюбопытствовал Грибин.

– Все из здешних лесов. Удивительное открытие, так сказать. Никто и не подозревал, а они, оказывается, всегда тут произрастали. А потом один мальчик обнаружил.

– Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам, – изрек священник и снова погрузился в супницу.

Слова давешнего мужика о бесовых говешках начали обретать некий смысл. Доктор догадался, что трюфели наверняка нашел тот самый приемыш знахарки.

– Странно, но я об этом трюфеле никогда раньше не слышал, – заметил Грибин.

– И не удивительно-с, – кивнул хозяин. – Ведь его только тут и можно попробовать. Очень деликатный продукт – портится уже на другой день после сбора. От этого трюфель никуда доставить не получится. Только на месте кушать. В природной, так сказать, среде.

– А нельзя ли поговорить с мальчиком, который собирает для вас трюфели? – спросил доктор.

Хозяин настороженно взглянул на Грибина.

– Это было бы неудобно-с. Мальчишка, так сказать, от рождения скверно выглядит. Совсем урод-с. Для чего вам аппетит портить? Да и о чем с ним разговаривать?

– Я подумал написать про ваш трюфель статью в газету, – соврал доктор. – Чтобы привлечь читателя, нужен некий нерв, живая история. Вы понимаете? Бедный мальчик открывает для мира изысканный деликатес – это очень трогательно.

Услыхав о статье, хозяин просиял.

– Я понимаю, – закивал он. – Немедленно пошлю за Ефимкой. А вы пока располагайтесь.

– Тогда лучше бы сударю в отдельный кабинет перейти, а то ведь при мне малец засмущается, – сказал священник и пояснил для доктора: – Вроде бы мой предшественник за некую провинность сурово с ним обошелся, вот теперь отрок и меня по наследству опасается.

– Да-с, так будет лучше, – согласился хозяин. – И вы предложите мальчику водки. Он несколько диковат и может впасть в конфуз, но за водкой очень хорошо разговаривает.

Доктора проводили в кабинет. Половой принес телятину и полштофа водки. Мясо было посыпано желтоватой стружкой, от которой пахло смесью осеннего леса, орехов и солдатских казарм, где хорошо поели чеснока. Похоже, это и был тот самый трюфель. Аппетита запах не вызывал, однако ж после вранья про статью доктор думал, что должен отведать местный деликатес. Он принял двойную порцию печеночных пилюль и осторожно приступил к трапезе.

Через какое-то время хозяин заглянул в кабинет, чтобы справиться о впечатлениях доктора. Грибин солгал, что такого не едал и в Бургундии. Хозяин был с этим согласен. Что там Бургундия! Даже в соседнем уезде белый трюфель не растет. А вот не угодно ли гостю отведать яйца пашот или же еще чего-нибудь все с той же присыпкой?

Доктору это не было угодно. Он и телятину-то с трудом заставил себя съесть и чувствовал, что теперь печень не простит таких вольностей.

Хозяин скрылся. Вскоре явился половой и, невзирая на возражения, поставил на стол яйца пашот, приправленные трюфельной стружкой, и миску соленых огурцов за счет заведения.

Какое-то время доктор сидел в одиночестве и размышлял над словами встреченного по дороге мужика. В самом деле, бывает ли хорошая хворь? И если да, то как отличить ее от дурной? И к какому разряду в таком случае относится его печеночная болезнь?

Эти глупые думы были прерваны появлением растрепанного паренька отталкивающей наружности, низкого, сутулого и весьма упитанного. Темные пятна наподобие расплывшихся родинок налезали на его лицо, и из пятен этих росло что-то вроде шерсти. Щеки висели мешками, мелкие глазки едва выглядывали из-под век, а нос торчал кверху, выставляя глубину ноздрей на всеобщее обозрение. Доктор предположил, что тут последствия рахита наложились на некий врожденный недуг.

Парнишка забился в угол, сложил руки на груди и замер, вперившись взглядом в стоявший на столе полуштоф. Доктору показалось, что трюфельный запах вдруг усилился.

Грибин поморщился, ослабил галстук и спросил:

– Тебя Ефимом зовут?

Парень кивнул, не отрывая глаз от полуштофа.

– Говорят, ты нашел здесь трюфели? Расскажи, как это получилось. Мне надо для статьи в газету, чтобы люди прочитали и приезжали сюда трюфели пробовать.

Ефимка шмыгнул носом и пискляво пробормотал:

– Шел да нашел – так и получилось.

Доктор подумал, что собеседник ко всему прочему слабоумен, и вспомнил совет трактирщика.

– Наверное, ты водки хочешь? Я могу тебе налить, если расскажешь про трюфели.

Ефимка оживился.

– А много нальете?

– Как рассказывать будешь.

Грибин откупорил бутылку и наполнил рюмку. Ефимка схватил посудину, опрокинул одним махом и заулыбался. Доктор заметил, что зубы у парнишки до того кривые, что непонятно, как ими получается жевать.

– Барин, выдайте еще чарочку, и тогда я вам все обскажу.

Грибин налил, Ефимка выпил, уселся на стул и приступил к рассказу. Говорил он толково, совсем не как слабоумный.

По словам Ефимки, трюфели он нашел случайно и ел их сам с желудями для вкуса. Потом хозяин на постоялом дворе увидел у него пахучий клубенек и объяснил, что это подземный гриб, который стоит денег. С тех пор Ефимка и добывает трюфели. А найти их несложно: по бугоркам, по трещинкам в земле, но главное – по запаху.

Методы поиска трюфелей доктора не интересовали, однако он терпеливо слушал, подливал водку и ждал, пока Ефимка захмелеет.

– Вот еще говорят, что ты целительные секреты знаешь. Правда это или выдумки? – задал Грибин главный вопрос.

– Какие секреты? – удивился Ефимка, потом захихикал. – Это вранье. Вот бабка Брыдлиха, она да, знахарствовала. А у меня откуда секреты?

– Раз так, спасибо за разговор, – сказал доктор и заткнул бутыль.

Увидав, что водки больше не дадут, Ефимка приуныл, забегал глазками, соображая, а потом спросил:

– Что ты мне, барин, дашь, если расскажу про целительную силу?

– А что попросишь?

– Два штофа водки! – выпалил Ефимка. – И допить, что на столе стоит.

– Два штофа? – Грибин покачал головой. – Не много ли?

– А кто ж дешевле тайны открывает?

– Разве это тайна, если про нее люди говорят? Я, пожалуй, у народа поспрашиваю, и мне все бесплатно расскажут.

– Все, да не все, – значительно сказал Ефимка, подняв кверху палец с кривым желтым ногтем. – Всего-то, кроме меня, уже никто не знает.

– Хорошо, – согласился Грибин. – Если расскажешь правду, получишь два штофа. Но учти, что я выдумки хорошо различаю. Если начнешь врать, водки не увидишь.

– Это понятно. За небылицы два штофа кто же даст. Тут история такая, что рассказывать надо с самого начала.

* * *

Как оно было в первых годах, ручаться не могу, потому что памяти тогда не имел, а все слышал потом от бабки Брыдлихи. Она же неизвестно, где врала, а где сочиняла. Выходит, поначалу с меня спроса за правду быть не может.

Родился я пегим да несуразным и с тех пор лучше не стал. Поп меня даже крестить отказался. Мол, пока архиерей не разъяснит, человек я или же нечто иное, таинство совершать нельзя. А разве же будут ради меня архиерея беспокоить? Так и остался я некрещеный.

Папаша мой на время родин был в отлучке, а когда приехал и увидал меня, разгневался.

– Что это за дите, пегое, как наш хряк?! – кричит он мамке. – От меня такого произойти не могло! Видать, ты еще с кем-то путалась.

Мамка клялась, в ногах валялась, да все без толку. Неделю-другую распекал ее папаша, а потом уехал насовсем в город жить.

От такого несчастья мамка остервенела. Первым делом заколола пегого хряка, которого папаша помянул, а тушу сволокла в болото, даже мяса не пожалела. Потом хотела меня топором рубить, да только ее перехватили.

Пошла мамка в разнос. И раньше-то она при случае не прочь была в рюмочку заглянуть, а тут уж пила-гуляла целыми днями и меня кормила пьяным молоком, чтобы я издох поскорее. Однако ж я как-то выжил, а вот мамка пропала неизвестно куда.

Потом сколько-то жил я у родни на сиротском положении. Видать, не очень хорошо жил. Вот и забрала меня к себе бабка Брыдлиха. Мол, где бы еще такому нехристю приют найти, как не у нее на отшибе.

С этого времени я уже и сам кое-что помню.

Житье у Брыдлихи было сносное. Что бабка сама ела, тем и меня кормила. Одно плохо – дух у нее в избе стоял очень уж тяжелый. Промышляла она знахарством, травки-коренья кипятила. От этого в избе пахло и клопами, и скипидаром, и цветочками сразу. От самой Брыдлихи по дряхлости тоже тухлым несло, особенно когда рот откроет. Но я привык понемногу, хотя от рождения и был очень уж на нюх чуткий.

Позже Брыдлиха пристроила меня пиявок ловить. Мол, у нее ноги захолодели от старости, вот на них и не клюет, а ко мне хорошо цепляться должно. Начал я пособлять бабке. Дело-то несложное: снял штаны и стой, пока пиявки не присосутся.

Так я и жил: ловил пиявок, а в церковь не ходил.

С младенчества распробовал я пьяное молоко, и с тех пор тянуло меня к хмельному, как вора на ярмарку. Если учую, где брагой пахнет, сразу слюни собираются – хоть бадью подставляй. А когда пригублю даже самую малость, на душе соловьи поют.

Только выпивку достать было сложно. Брыдлиха это дело в доме не держала. Одна у меня была возможность: как хмельные люди у кабака стоят, им под руку подвернуться, будто ненароком. Тогда они, бывало, для смеха и поднесут мне стопочку. Но тут от Брыдлихи приходилось прятаться. Если пронюхает, что сивухой несет, сейчас же задаст трепку.

Как-то раз выпал мне удачный день. Под хороших людей у кабака попал, и поднесли мне стакан чистой водки. Так я после этого плясал, что все животики от смеха надорвали, и в подарок с пьяных глаз дали мне целый штоф беленькой. Я этот штоф у дома запрятал и отпивал понемногу.

Вот однажды стоял я в болотце, а пиявок все нет. Решил тогда место сменить. Побрел к берегу, споткнулся о кочку, пошарил по дну и вытащил свиной череп, белый, гладкий. Смотрю на него и думаю, к чему бы такую штуку приспособить. А череп вдруг хвать меня зубами за руку и не отпускает. Я со страху и так и сяк дергался, но освободиться не смог. Заплакал тогда.

– Чего, – говорю, – дрянная голова, тебе понадобилось?!

Череп возьми да ответь:

– Отнеси меня в церковь. Надо мне попу исповедоваться.

Я от ужаса едва не околел. Вся шерсть на мне дыбом встала. «Не иначе, – думаю, – это сам дьявол!» Но зачем бы черту в церковь проситься?

Объясняю кое-как:

– Не могу тебя, дяденька, в церковь нести. Я некрещеный – меня самого туда не пускают.

А череп сильнее жмет.

– Неси, – говорит, – иначе руку отъем!

Смотрю – делать нечего. Сунул руку с черепом в мешок и пошел.

На удачу людей у церкви не было, и поп встретился у самой паперти. Как увидел меня, насупился.

– Чего тебе, бесенок, надобно? – спрашивает.

– Да вот, свиная голова требует, чтобы ее исповедовали, а иначе грозится мне руку откусить, – говорю и достаю череп.

Поп сначала решил, что я над ним шуткую, и хотел меня пристукнуть, но тут свиная голова подала голос:

– Исповедуй, батюшка! Надо мне в грехе покаяться.

Услышал это поп, понял, что тут дьявольские происки, перекрестился раз тридцать и говорит:

– С одной стороны, какое мне дело, ежели бес беса пожирает? Да и не по закону это – свиные головы исповедовать. С другого же боку, исповедь – она ведь не причастие, к ней всякого следует допускать. Может быть, таким способом и усмирится нечистый дух.

Велел поп нам с черепом подождать в притворе, потом вышел в облачении, с книгой и распятием, накрыл свиную голову полотенцем, что у него через шею висело. После этого череп меня отпустил.

– Постой-ка на улице! – говорит мне поп. – Нечего чужие исповеди слушать.

Я и рад был поскорее убраться подальше от таких дел, а все же интересно, чем исповедь кончится. Вышел из церкви, встал у паперти и жду.

Через какое-то время появляется поп. Брови у него нахмурены, глаза гневом сверкают. В одной руке держит он череп, а в другой – палку. Говорит грозным голосом:

– Воистину, следовало бы тебя истребить, однако не желаю освященную землю поганить. Убирайся прочь и впредь не показывайся в этом приходе! Если еще раз увижу – забью до смерти, и всей пастве накажу так поступить. И мерзость эту с собой забери, чтобы духу ее тут не было!

Сказал так поп и швырнул череп мне под ноги.

Меня оторопь взяла.

– За что со мной так? Чем я провинился? – спрашиваю.

– Сказал бы, кабы не тайна исповеди, – ответил поп, топнул и замахнулся палкой. – А ну пошел отсюда!

Я подхватил свиную голову и припустил прочь. Отбежал от села, насколько дыхания хватило, спрятался в кустах, поревел немного, а потом начал череп пытать, что он такого про меня попу наплел. Но только голова молчала, как неживая. Видать, упокоилась после исповеди. Хотел я череп выбросить, но передумал. Понадеялся, что он потом разговорится. Надо же как-то узнать, с чего вдруг поп на меня взъярился. Просидел в кустах до вечера, а потом пошел Брыдлихе о несчастье рассказывать.

Бабка выслушала, нахмурилась и велела показать свиную голову. Покрутила она череп в руках и зашвырнула в печку, в самые уголья.

– Сжечь надо пакость! – говорит. – Про меня-то поп ничего не сказывал?

– Нет. Про тебя речи не было.

Брыдлиха успокоилась немного.

– Наш поп – человек суровый. Если обещал изничтожить, значит, так и сделает, – сказала, она, поразмыслив. – Надо тебе убраться подальше с его глаз. Есть у меня в лесу избушечка. Посиди пока там, а я попробую узнать, отчего поп разгневался.

Начала Брыдлиха собирать припасы в дорогу. Я же тем временем украдкой до тайника сбегал и прихватил штоф. В лесу-то с ним повеселее будет. Потом подумал, что надо бы и свиную голову забрать – вдруг все-таки захочет она со мной поговорить.

Пока бабка в подпол лазила, вытащил я череп из печи, положил в мешок вместе со штофом, а сверху прикрыл кое-какой одежонкой.

Собрались мы и пошли. Довела меня Брыдлиха до избушки, наказала сидеть тихо, наружу не высовываться и отправилась обратно.

Я спать завалился и встал только к следующему вечеру. Тут слышу: шлеп да шлеп, как будто кто в воде плещется. Может, выдра, а может и нет. Страшно было это слушать, а выйти посмотреть – еще страшнее. Ну как это люди – схватят меня и к попу отведут!

Для отвлечения начал я в избушке прибираться, вещички раскладывать и заодно вытащил из мешка свиную голову. Поставил ее на лавку и опять стал допытываться, из-за чего поп на меня осерчал. Голова молчит, за окном кто-то шлепает, а на душе муторно.