Первое открытие Задорнов Николай

Глава сорок четвертая

В КАЮТЕ КАПИТАНА

— Вешать надо! — продолжал капитан. — Они хотят, чтобы я ждал распоряжения, которое придет осенью… А средства нам даны с таким расчетом, чтобы опись закончилась, когда получим позволение. Половину Петербурга надо перевешать! Своими руками вешал бы!

Машин сидел здесь же, и у него душа замирала. Капитан, однако, не очень стеснялся! «Петербургская штучка! И такому все с рук сходит!»

Машин на берегу отдал распоряжение, чтобы с утра приготовили людей к разгрузочным работам и места для грузов, и опять вернулся. Его интересовало, что привезли, а капитан несет околесицу, а про грузы молчит. Отдал пакет от адмирала Врангеля. Фердинанд Петрович просит немедленно послать судно на Командорские острова и доставить капитан-лейтенанту Невельскому однолючную и трехлючную байдарки с алеутами, для удобства описи, на которую пойдет «Байкал». За Машиным дело не станет. Он отдал на берегу приказание подготовить бот «Камчадал» к выходу в море, загрузить всем нужным для такого плаванья. «А чего нет — добавим из грузов, доставленных «Байкалом». Если только грузы дошли целы и невредимы».

Офицеры спускались по трапу и, входя в тесную каюту капитана, рассаживались. Невельской за письменным столом, не торопясь, набивал трубку. Напротив него в кресло сел Казакевич. Гейсмар встал, скрестив руки на груди. Халезов покашливал за спинами офицеров. Последним вошел доктор Берг. Невельской отложил трубку. Офицеры стихли.

«Блеск приемов, всевозможные проявления вежливости и внимания, которые видели мы во всех портах, а особенно в южноамериканских, где судно было всеми встречено так гостеприимно, — все это закончилось…» — обдумывал Ухтомский будущее письмо домой.

— Господа офицеры и юнкер князь Ухтомский! — заговорил капитан. — Инструкции на опись Амура нет, пришла только неутвержденная копия. Все наши труды пошли даром, все старания напрасны, никому нет никакого дела до нас с вами. Между тем все мы, господа, со всей нашей командой, с нашим судном, которое выдержало с честью всевозможные испытания, которые только могут выпасть кораблю, все мы как бы составляем единое целое, мы как единый живой организм, проникнутый идеей и воодушевленный напутственным благословением его высочества генерал-адмирала нашего флота Константина Николаевича… А также цели науки… Родины… И в-величия ф-флота… Г-господа! Во всяком другом государстве наш корабль считался бы героем и команда его тоже была бы предметом подражания… Я не смел описывать посещаемые нами страны, когда главная цель познания собственной страны и развития ее остается пренебреженной преподлейшими личностями, преступления которых так очевидны нам всем здесь сегодня по сообщениям, представленным нам его высокоблагородием командиром над портом Ростиславом Григорьевичем…

— Позвольте, я-то при чем тут? — испуганно вскочил Машин. — Мое дело было передать вам пакеты и приказания, что я и исполнил… я тут, простите, как кур во щи…

— О чем я и говорю, дорогой Ростислав Григорьевич… И о чем не могу не судить, как о… о…

Капитан так и не договорил, видно чувствуя, что от волнения начинает путаться и вместо приказных бюрократов может обидеть Машина, который лишь старается помочь, как может… Капитан взял себя в руки.

Облокотившись о край стола, Невельской сурово оглядел собравшихся.

— Господа офицеры и юнкер князь Ухтомский! Инструкция на опись не утверждена, и разрешения на опись Амура не получено. Что будем делать, господа?

Офицеры все как по команде переменили позы. Гейсмар опустил руки, Казакевич откинулся, Халезов сел, доктор переложил ноги, Грот встал.

— Господа, я предупреждаю вас всех, что вы ни в чем не будете виноваты, — что бы мы ни решили и на что бы ни пошли, я беру всю ответственность на себя…

Раздались резкие выкрики и возражения. Офицеры, кажется, подтверждали свою приверженность и готовы были разделить все с капитаном, но смысл их слов не был понятен. Капитан и не слушал никого.

— Господа, позвольте, однако, ознакомить всех вас с документами.

Невельской прочел письмо Муравьева и копию инструкции.

Машин, в свою очередь, рассказал содержание письма, полученного им от генерал-губернатора с приказанием как можно быстрей подготовить все к выходу судна. Ясно, что Муравьев не желал, чтобы время теряли в пустом ожидании.

— Почта на Камчатку идет бог знает сколько времени! — сказал Грот. — И инструкция, может быть, уже утверждена…

— Господа, надо сообщить генерал-губернатору, что бесполезно присылать нам утвержденную инструкцию в Камчатку, когда мы будем на описи! — сказал Халезов.

Гейсмар сказал, что формально инструкция на опись заливов Охотского моря дает все основания идти и под предлогом исследования заливов как бы случайно войти в лиман Амура, который также есть залив…

Невельской взял трубку, раскурил, затянулся быстро несколько раз, рукой разогнал дым и как бы просил умолкнуть.

— Видимо, господа, в Петербурге сомневаются в возможности осуществить исследование устьев Амура, — заговорил он. — Возможно, что авторитеты довлеют над мнением тех, от кого зависит допустить нас. Но ни один из знаменитых путешественников не входил сам в устье Амура. Сведения, представленные ими, не могут быть основательны! Между тем Амур — единственная река, текущая из Сибири в Восточный океан. Это величайший естественный путь из Сибири к Тихому океану. Вот этот путь! — стуча по карте, воскликнул Невельской. — Он заперт для нас! Мы с вами обязаны исследовать и представить правительству верную картину. Однако нам разрешения не дано… — Он помолчал, глаза его сверкнули и сузились. Он оглядел своих спутников. — Вы свидетели, каких сил и средств стоит снабжение портов Востока. Такое снабжение не может быть успешным, и развитие русского флота в бассейне Тихого океана при современных условиях весьма сомнительно. Вы видите, что представляет собой Камчатка. Между тем на Татарском берегу, вблизи устья Амура, должны находиться отличные гавани, которые могут быть связаны внутренним водным путем с развитыми областями Сибири. Пользуясь тем, что бриг пришел на Камчатку на три месяца раньше срока и что все лето у нас свободно, я беру на себя ответственность идти к устью Амура, с тем чтобы решить наконец проблему, которая давно занимает всех. На Гавайях вы были свидетелями, как король этих островов жаловался мне на порабощение народа Гавайев американцами. Камехамеха просил нас, чтобы мы взяли под свое покровительство Гавайи, в противном случае народ его погибнет. Вы видели американские и английские суда у наших берегов. Иностранцы идут в эти моря, пользуясь безнаказанностью, грабят здесь, бьют китов и помышляют, как вы читали об этом в их газетах, обосноваться где-нибудь на берегах Охотского моря. Мы должны пресечь все подобные попытки и действовать, руководствуясь высшей целью — благом родины. Я говорю с вами откровенно и уверен, что все сказанное здесь останется в глубокой тайне.

— Я должен предварить вас, господа, — продолжал капитан, — что времени остается мало. Мы с вами должны ясно сознавать, что если не мы, то некому больше. Мы не исполним своего долга — все рухнет, рано или поздно иностранцы займут Амур. А позволения на опись устьев реки нет, и мы не смеем производить ее под страхом ответственности. Инструкция на опись устьев Амура, лимана, а также юго-восточного берега Охотского моря хотя послана на утверждение, но еще не утверждена государем. Генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев хлопочет об ее утверждении, и он прислал мне неутвержденную копию этой инструкции. Иначе говоря, у нас есть инструкция, которая не действительна. Если же мы не произведем исследований, другой подобный случай не представится, а иностранцы ждать не будут. Я уверен, что каждый из вас выполнит свой долг честно и благородно. Будьте уверены, господа, что я никогда не посмел бы увлечь вас за собой, если бы вам грозило наказание. Вы служите под моим командованием и не в ответе за поступки, которые я заставляю вас совершать.

— Господа! — волнуясь заговорил Халезов. — Тут… Я хочу сказать, что с нашей стороны все готово.

— Все согласны, Геннадий Иванович! — воскликнул Гейсмар.

— Если задержимся, то все упустим, — сказал Грот.

— Господа, мы обязаны действовать смело и решительно, — заговорил Казакевич и подумал: «Зачем напрасно говорить так много! Всем ясно и без этого».

— Англичане действительно могут захватить! — звонким мальчишеским голосом сказал Ухтомский.

— Благодарю, благодарю! — ответил тронутый Невельской.

Офицеры долго еще не могли успокоиться.

— Принимая ваше согласие, я изложу вам план действий. Мы должны начать подготовку немедленно… Рядом с нами стоит транспорт «Иртыш». На него мы перегрузим все, что следует отправить в Охотск, с тем чтобы не заходить в этот порт.

В каюте было жарко, пот выступил на лицах офицеров…

— Мы обязаны объяснить команде всю важность предстоящих исследований, конечно сохраняя в тайне, что идем на открытие без утвержденной инструкции.

— Где же начнем? Как вы решаете?

— Мы начнем там, где адмирал Крузенштерн нашел сильное течение у восточного берега Сахалина. Крузенштерн высказал предположение, что там находится один из рукавов Амура, что река Амур как бы перерезает весь остров пополам и выходит здесь в океан…

— Итак, идем! — пылко и торжественно говорил мичман Грот, выходя от капитана.

— Я предвижу величайшие события! — отвечал Ухтомский.

Юнкер и мичман поднялись на палубу. Блестела вода. На месте Петропавловска на черном хребте горел одинокий огонек. В стороне, на вершине сопок, проступал блеск льдов. Еще дальше словно мерцало зарево — там, в глубине неба, виднелось огненное дыхание кратеров.

А в каюте капитана долго еще шел разговор о том, что надо сделать для быстрой разгрузки транспорта, для ремонта и снабжения…

Глава сорок пятая

НА ОПИСЬ

Большая толпа народу собралась на пристани.

— Ну, уж и привезли! — раздались робкие голоса чиновниц. — Все шито-крыто!

— Да что же это такое?!

Камчатские жители привыкли, что сукно и обмундирование выгружались поштучно, видно было каждую вещь.

Тюки и ящики под ропот толпы нагрузили на подводу и повезли в склад. Машин с палкой в руке, мокрый и злой, шагал следом.

— Открыть вот этот тюк! — приказал он рабочим, когда пустая подвода выехала обратно на пристань. В тюке должно было находиться сукно. — Тише, парень, не перестарайся! Тяни! — решительно приказал Машин, когда рогожу распороли. — Ну, как?

Офицеры, писари, чиновники затаив дыхание смотрели на распоротый тюк.

— О господи! — пробормотал какой-то старик.

— Ну, что там? — спросил начальник.

— Сукно, Ростислав Григорьевич, — удивленно ответил рабочий.

— Сукно! — заговорили в толпе.

— Сукно! — воскликнул Машин. — Ей-богу, сукно! И славное суконце!

— Позвольте, позвольте! — напирали на него со всех сторон.

— Попрошу, господа, оставить складское помещение! — хрипло закричал Машин.

Он выгнал всех и в беспокойстве стал открывать тюк за тюком. Товары были хороши. Машин пошел на пристань и велел на месте разбить пару ящиков, все еще беспокоясь, нет ли обмана.

Камчадалы и солдаты живо разломали доски.

— Капитан желал как можно лучший груз доставить в Петропавловск, — говорил мичман Грот, распоряжавшийся разгрузкой, — сам ездил на склады, подавал жалобы на чиновников, выдержал целую войну против них, дошел из-за этих грузов до министра! А вы выказываете какое-то странное недоверие.

На «Байкал» явился сам Машин.

— Геннадий Иванович! Дорогой мой! — вскинув обе руки, воскликнул он еще на трапе. — Сукно преотличного качества! Не бывало такого! Куртки, брюки, белье — все самое лучшее. Позвольте вас обнять, мой дорогой, — поднявшись на борт, продолжал он. — Простите меня великодушно, дорогой мой, но ведь я сперва подумал, что в тюках, верно, привезли одну гниль. Иначе, думал, быть не может.

И, забыв свой чин капитана первого ранга, добродушный Машин крепко обнял Невельского.

— Ведь вы, дорогой мой, избавили Камчатку от голода и нищеты. Таких грузов к нам никогда не привозили. Напишу непременно об этом генерал-губернатору и в Петербург. Я просто не знаю, как благодарить вас. Уж я слышал от ваших офицеров, каково вам пришлось из-за этого груза в Петербурге. Ну, чем мне благодарить вас? Да, может быть, дорогой мой, вы напрасно всполошились? Вот-вот придет судно и инструкция…

…Офицеры обедали у Машина. Окна столовой были открыты, занавески раздувал ветер с моря, слышались крики чаек и шум на пристани.

— Долго не могла я привыкнуть тут, — улыбаясь, рассказывала дебелая хозяйка. — Бывало, сижу одна, а кит подойдет вот сюда, под самые окна, да как фыркнет! Ну, у меня, верите ли, с непривычки вся душа заноет.

— Жизнь тут скучна и однообразна, — говорил Машин. — В городе нет ни единой целой крыши. Ничего своего, кроме рыбы да зверя. Все строено из привозного леса. Даже бревен настоящих у нас своих нет! Муки нет. Вот нынче вышла задержка с доставкой муки из Охотска, и голод начался. А ведь это случайность, что вы муку привезли. Правда, тут гавань прекрасная! А за бревнами для построек посылаем транспорты бог знает куда. Много тут не настроишь. Обыватели плетут свои хатенки из прутьев, мажут глиной. Живешь как зверь. Газеты приходят на другой год.

— И в этом пункте у нас хотят видеть оплот русского влияния на Тихом океане! — отодвигаясь от стола, воскликнул Невельской. — Да какая бы ни была тут прекрасная гавань, что в ней толку, когда нет внутренних путей, ведущих к ней! Когда-нибудь построится железная дорога сюда через Сибирь. А пока тут надо держать особый флот, чтобы транспортировать сюда продукты и товары.

— Да будто бы на Камчатке нет леса? — спросил Халезов.

— Да как же нет! Есть, — ответил Машин. — Великолепный строительный лес растет — аянская ель, лиственница, но все это за хребтами, в долине реки Камчатки. А у нас леса не годятся для построек. Хороший лес приходится сплавлять по реке, а с устья возить на транспортах вокруг всего полуострова… Так ведь и хлеб у нас может родиться. Вон в Мильково давно хлеб сеют, кормят себя.

— А как родится хлеб на Камчатке? — спросил Гейсмар.

— Растет хорошо, да вызревает плохо. Заморозки утренние начинаются рано.

— Недавно в Англии нашли способ борьбы с заморозками. Виной ведь всему, как известно, роса, — назидательно заговорил мичман.

— Да, да! Совершенно верно, роса, господин барон, — согласился Машин. — Не будь росы — и заморозки не страшны.

— Так вот, перед утром два человека идут с веревкой, протянув ее через все поле, и отряхивают от росы колосья. Росу обивают, и заморозки не страшны.

Машин махнул рукой.

— Это камчатский способ, господин барон! Уже и тут, на Камчатке, это давно известно каждому. Еще в прошлом веке веревками-то росу обивали.

Машин признался откровенно, что опасается приезда генерал-губернатора, который, по слухам, хочет добраться до Камчатки. Невельской понимал, что Муравьеву тут многое не понравится и он будет взыскивать с Машина.

— А что я могу сделать! — восклицал Ростислав Григорьевич. — Ведь вот скажу вам откровенно, тут был такой случай… Заходит китобойное судно…

Машин внезапно умолк. Офицеры ждали его рассказа. «Прямо как-то неловко рассказывать», — подумал он и продолжал:

— Меня не было здесь. Китобои-американцы сошли на берег. Народ как раз был на рыбалке. Отпора дать им не могли. Уж теперь смотрим зорко и пушки всегда держим наготове. Вот говорят про Америку: мол, там у них… ну, словом, все такое… — Он несколько замялся. — Ну, а у меня совсем другое представление об американцах. Вы даже представить себе не можете, какие это разбойники, — продолжал Машин. — У нас на побережье всех разбойников туземцы зовут американами. Если кто-нибудь начнет безобразничать, драться, украдет что-нибудь, ему так и говорят: мол, ты настоящий американ. В позапрошлом году американцы убили охотников на Чукотском носу и меха взяли. К чести нашей скажу, что удалось эту шхуну задержать, да потом из Иркутска, это еще до Муравьева было, приказали отпустить ее. Я уж не говорю, что американцы бьют китов в Охотском море без всякого спросу! А за ними идут немцы из Гамбурга и норвежцы. И англичане не лучше! В прошлом году судно компанейское пошло в Китай с русскими товарами. Китайские власти в Шанхае встретили приветливо. Китайцы очень обрадовались и стали все раскупать. Вдруг ни с того ни с сего те же китайские власти приказали уйти кораблю из Шанхая. Что же за причина? Оказывается — китайцы откровенно признались, — английский консул потребовал этого. А наших он уверял, что помогает им и пытается преодолеть косность китайцев… Вот вам примеры того, какое давление всюду оказывают на нас в Восточном океане.

Когда в сумерках офицеры, напевая хором русские песни, возвращались на судно, их остановил древний старик с седой бородой.

— Ты, что ль, батюшка, капитан будешь? — спросил он.

— Я, дедушка! — ответил Геннадий Иванович. — Что за нужда?

— Ступай, дедушка, своей дорогой, не занимай пустыми разговорами, — сердито сказал старику Машин.

— Прощения просим, — поклонился тот.

На берегу стояла толпа народу.

Слышался тенор Шестакова. Песню подхватил матросский хор. Послышался бубен, удалой посвист, топот многих ног и бабье повизгивание.

Подвыпивший Халезов запел баритоном «Не белы снега». Офицеры дружно подхватили, заглушая удалявшийся матросский хор.

— Наши загуляли! — с удовольствием говорил на борту «Байкала» боцман Горшков. — Не зевай, как подойдут, — предупредил он молоденького матроса.

* * *

К концу месяца бот «Камчадал», по распоряжению Машина, доставил с острова Медного трехлючную и однолючную байдарки и трех алеутов. К этому времени транспорт «Байкал» был снабжен и отремонтирован.

Снова погрузили на судно порох…

Утром 30 мая дул тихий западный ветер. Все население Петропавловска вышло провожать офицеров и матросов «Байкала».

На транспорте подняли паруса. Снова закурились дымки на Камчатских сопках. «Байкал» ответил из своих пушек. Машин, вытирая глаза платком, стоял на песке.

— Нравится мне, как он укрепил Петропавловск, — говорил Халезов. — Лишь бы подвоз был снаряжения и продовольствия. И зорко следят за морем.

— Видно, последние грабежи китобоев, когда тут батарею на дрова разобрали, заставил их за ум взяться, — ответил Невельской.

Тяжелые, крутые сопки поплыли мимо корабля — «Байкал» вышел из «ковша».

Через неделю стало заметно холоднее, и на ночную вахту офицеры надевали тулупы и теплые шапки; чувствовалось, что где-то неподалеку плавающие льды. За кормой тонули в море конусы Курил.

За обедом повар подавал оленье мясо, камчатских сельдей, соленых лососей и крабов.

— Удивительное чувство! — говорил мичман Грот. — Примерно то же самое испытывал я, когда шли у Горна и я увидел на Огненной земле дым… Вот, видишь землю, она близка…

— Да, вон там люди, тоже виден дым. А мы идем мимо, — сказал Ухтомский.

— Хочется подать сигнал.

— К сожалению, здесь суда не редкость, — заметил Казакевич.

— Живет же там кто-то, — замечали матросы.

— Офицеры сказывают — наша земля, русские живут и дикари тоже.

Пошел дождь, и очертания Курил исчезли. Подул ветер со снегом.

Невельской спустился в кубрик.

— Подобин! — крикнул капитан.

Матрос спал. Его стали расталкивать, но он спал.

— Боцман Горшков!

Горшков приподнял матроса.

Подобин открыл глаза, но спал, с отчаянием и с мукой во взоре, и ничего не понимал.

— Встать! — крикнул боцман, и матрос сразу очнулся, вылупив глаза.

— Почему ты не переоделся? — спросил капитан.

— Даже сам не знаю.

Матрос снял мокрую одежду, сложил на сушку к железной печи, лег и сразу же заснул.

— Надо следить, господа, — сказал Невельской офицерам, проходя с фонарем.

— Я прошу вас, отдайте наконец «Парижские тайны», юнкер, сколько можно держать! — говорил в кают-компании под стук ножей и вилок мичман Грот юнкеру Ухтомскому. — Уж, кажется, давно моя очередь…

— Я не могу уснуть без парижского романа, мичман…

— Это нездорово, так развивать воображение… читайте Дюма, а Сю отдавайте…

Штурман Попов с невольной обидой слушал подобные претензии товарищей друг к другу. Они напоминали о различиях, почти забытых за год. Подпоручик знал по-английски, но ведь это язык тружеников моря, а по-французски лишь кое-что. Говорят, «Тайны» тоже переведены. Он по-французски не мог так свободно читать, как мичман и лейтенанты. «Королева Марго» переведена, он прочел ее, а Халезов — «Тайны».

…Насмотрелись на Камчатский полуостров с его железным берегом сплошных скал, на стаи касаток, разрезающих в самый сильный шторм злые волны. Океан даже в хорошую погоду кажется качающейся огромной площадкой от горизонта до горизонта. И, наконец, Курилы в снегу, похожие на вершины затопленных вулканов, торчащих из глубочайших в мире впадин, и быстро поднявшиеся вверх, как сахарные головы, до самых облаков и даже уходящие иногда в облака и выше. Вечером эти горы круты, черны, страшны. А вообще-то, когда вахта закончена и выпит горячий грог, то хочется послать все это к чертям, забыться с книжкой на койке, при свете фонаря со свечой… Где-то каштаны на бульварах и хорошенькие женщины, прелестные кокотки в вечерних платьях с открытыми плечами. Или самые нарядные дома с разноцветными жалюзи и балконами. Потоки фаэтонов, экипажи всех родов… Театры… Кафе в садах и на тротуарах. Цветные зонтики. Дамы, проезжающие в открытых каретах, под вуалью и без вуали, в шляпах с цветами на полях.

У моряка в его угрюмой прокуренной каюте, куда заглянет вестовой за мокрой одеждой да еще обругает своего офицера, в мечтах и книгах тоже есть все, что и в самых прекрасных шумных городах…

Иногда воображение так разожжет кровь, что спасает лишь трубка, свисток боцмана, шквал, дикие удары ветра, сорвавшийся гик, лопнувший парус, качка, море наносит удар за ударом, вышибая все попытки предаваться соблазнам воображения… Вымотает, выбьет, и тогда повалишься и спишь без снов и без стонов.

Гейсмар, с его жестким профилем, спрашивает, тыча пальцем на карту в кают-компании:

— Почему вы думаете, что иностранцы могут занять устье Амура? Зачем им? Ведь они верят картам… Ложным картам!

— Обязательно займут! — отвечает капитан. — Их эскадры всюду, где бы мы ни стояли! В Рио, в Вальпараисо.

— Что они возьмут здесь?

— Они занимают станции всюду, где их торговые пути. Здесь их китобои. В мире ими уже все занято! Все! Нечего больше занимать? Нет! Американцы появляются на Тихом океане! Победа над Мексикой. А им всюду перейдена дорога. Вот вам мое честное слово — они пойдут в Японию и к нашим берегам. Они и торгуют и грабят на Чукотском мысу, на Камчатке. Пока весь океан в сфере интересов этих двух держав. Всюду Джек и английский дух.

Пришел матрос и сказал, что несет много плавникового леса.

— Я боюсь, что они уже заняли устье Амура, — продолжал капитан. — Вот тогда что делать? Посылать им визитные карточки? Или стрелять всех подряд из наших кремневок?

Капитан сложил нож и вилку, вытер усы салфеткой и встал.

— Полная перемена, господа! Будем целоваться с дикарями! Настало время осуществлять советы старых вояжеров!

«Так, — думал капитан над картой в своем салоне, обшитом полированной финляндской сосной, — начинаем с широты пятьдесят… И вокруг всего острова с описью и промером. Надо бы два судна. Одно обошло бы остров с севера, другое — с юга. Федор Петрович все же как-то мялся. Он постоянно твердит: «В тяжелое время мы родились». Однако все это далеко-далеко… А вон как опять поддало на палубу. Пойти посмотреть, что делается наверху. Ударит лесина о борт, и все… Инструменты запасные проверены, все подготовлено к завтрашнему дню. Что-то нас ждет?»

— Я убеждаюсь, что Геннадий Иванович — человек в железным характером, — говорил в это время в своей каюте мичман Грот. Юнкер зашел вместе с Гейсмаром, принес книгу.

— Вы еще не знаете, — сказал Гейсмар. — Нигде не записано и никому не известно, как он готовил судно к плаванию. Спросите Александра Антоновича.

Ночью на вахте Грот разговорился с Халезовым. Гейсмару не спалось, и он был тут же. Все чувствовали, что приближается цель.

— Издевались над нашим «Байкалом», — сказал штурман, — и уверяли, что он не взойдет на волну, что перевернется, что волны будут ходить по нему непрерывно, говорили, что это лоханка… А он и в ус не дул и не спорил, а только, кажется, написал из Рио и передал почтение и привет всем адмиралам, которые над нами издевались… Английский адмирал в Рио, помните, тоже с удивлением посмотрел, как, мол, такая посудина цела и невредима явилась в бухту, перейдя океан. Они друзья, а невесело провожали нас к Горну, видно, не надеялись, что дойдем.

— Наш капитан — как и его судно, — сказал Грот.

Халезов покосился на мичмана.

— Он получил чертеж корабля из Севастополя. Это копия «Сухум Кале», построенного по проекту Лазарева, и сам Геннадий Иванович тут ни при чем. Он как-то получил проект от самого Лазарева еще до того, как началась постройка судна. И еще никто тогда не знал и не предполагал, что он будет назначен. Вот он и поразил всех, заявил себя чуть ли не командиром судна, когда еще не был утвержден.

Халезов мог бы добавить, что это дерзость, нахальство.

— Чем и восстановил всех против себя! Сам дал судну название в честь озера, на котором служил его учитель Лутковский и штурман Козмин. Вдруг стал просить переделать проект. Ссорился на складах. Он всюду ссорится. И выхлопотал деньги, на какие мы команду угощаем пуншем и глинтвейном. Деньги, каких до него никто еще не получал… И теперь, если он встретит американцев, что он будет делать? Советов он не слушает… Вдруг уже начатое постройкой судно решил переделать! Это мне Петр Васильевич говорил. Ведь это какой расход казне! Вы спросите его как-нибудь под хорошее настроение. Он любит хвастаться, как ссорился с хозяевами верфи. Все эти дни пишет какие-то объявления с Ухтомским на разных языках, у него с собой какие-то листы, писанные по-японски и по-маньчжурски.

— Я думаю, что если мы встретим японских или китайских командующих и предъявим им ультиматум, ссылаясь на то, что здесь были русские области и стояли города и крепости, то им несдобровать… И у него замашки каптэйна… Лично я готов, хотя отчетливо сознаю, что возможны, конечно, столкновения. Да, капитан не уступит ни пяди.

— В чем он уверен, его невозможно разубедить.

Пришел Казакевич.

— Он все изучил и знает столько, сколько никто в наше время, — настаивал Гейсмар. — Он знает все.

— Это вам кажется, барон, — сказал Халезов.

Халезов помнил, как Куприянов кричал на племянника: «Как ты будешь груз распределять, садовая голова!»

— Наша деятельность здесь может быть ничем не ограничена, как и деятельность Михаила Петровича Лазарева, — говорил Грот, — это мысль его высочества — превратить Тихий океан в школу флота. Лазарев служит примером.

— Пока Лазарев завоевывает Черное море и Кавказ, немцы в это время завоевывают Петербург и занимают у нас все лучшие должности, — сдерживаясь, заметил Казакевич, у которого спросонья была потребность высказаться со всей силой темперамента, как-то отряхнуться от разных неприятных ощущений.

Грот и барон Гейсмар смолчали. Казакевич сказал, как будто это само собой разумелось.

Грот знал, с какой симпатией относились к Невельскому иностранные адмиралы. И это сильно подействовало на офицеров. Особенно в Рио и в Чили, где американцы и англичане с ним были особенно хороши. Капитан умеет держаться, знает меру. Видно, что бывал с его высочеством на приемах, даже на королевских. Он много видел. Строй гвардейцев в красных мундирах и медвежьих шапках, фанфары, церемониймейстеров, придворных, королевские обеды и адмиральские. Гейсмар бывал там тоже. Но гораздо реже. Визиты Геннадий Иванович делает с блеском. Держится с достоинством и почтительно. А потом начинается общий хохот после его рассказов. Особенно довольны адмиралы, и как-то с ним запросто все прощаются. Он вовремя встанет и простится, светская выдержка. Отличная школа — линейный корабль «Аврора».

— Между прочим, капитан живо проглотил «Парижские тайны»…

…Так коротали вахту. Иногда бывают очень любопытные беседы. В этом, пожалуй, большая прелесть морской жизни. А судно идет вперед, и время идет, а на душе какое-то неподвижное и непрерывное наслаждение от сознания всего этого. И вдруг какой-то порыв, опасность, аврал. Силы есть всегда у моряка в запасе.

Казакевич свое замечание про немцев высказал так дружески, что Гроту не обидно, а даже приятно, что дух товарищества переступил наконец даже эти запретные границы.

Но барон Гейсмар, кажется, надулся. Он кичится заслугами своего рода. Его папаша подавлял польское восстание в тридцатом году. У Гейсмаров хранится пожалованная генералу сабля с золотым эфесом, осыпанная бриллиантами, — подарок государя.

У капитана тоже имеется оружие — награда — золотой кортик… Но он, скорее, сам подымает восстания всюду, куда ни попадет, как на складах. Интендантов разгромил, устроил род революции.

Ранним утром вдали показалось парусное судно. Оно шло навстречу «Байкалу».