Первое открытие Задорнов Николай
— Живо, живо! — говорил ему Тим.
Его самого двадцать лет тому назад схватили на Слоновом берегу и в кандалах увезли на север. Подманили на побрякушки, а потом кинули в люк. С тех пор он стал матросом.
За работой следил негр Джо. Когда поблизости не было никого из англичан, Джо важничал, ходил выпятив живот, как будто бы не был тощим и плоским, как доска. То вдруг он щурился и словно нюхал что-то. Он проделывал перед гиляками все то, что делали перед ним его хозяева.
Неграм приходилось нелегко. Джо бранил их, пинал и бил веревкой.
Приезжал белокурый Боб. Он бил и белых и негров, а на гиляков не обращал внимания. Только Чумбоке досталось от него за любопытство. Чумбока потрогал его одежду и полетел навзничь от удара в лицо. «Как они дерутся ловко, — думал Чумбока, — и запросто. Любят драться!»
— Тебя бы вместо кита сварить в этом котле, — сказал ему Чумбока по-гиляцки.
— Иес, иес! — с важностью ответил матрос.
— Ты собака! Собачья душа!
Гиляки не выдержали и громко захохотали.
— Чумбока в глаза ругает рыжего, а тот ничего не понимает! — удивлялся Тыген.
— Иес! — бормотал Боб.
— Иес, иес! — вдруг передразнил его Чумбока.
Боб схватил его за ворот, согнул и дважды ударил ногой под зад.
Чумбока упал. Потом встал, улыбнулся виновато и, подойдя к белокурому Бобу, неожиданно дал ему такого пинка, что даже матросы расхохотались.
С судна привезли бочки и налили их китовым жиром. Мясо разрешалось брать гилякам. Они с жадностью пили жир и поедали все, что оставалось от выварки. Относили куски своим женам за гребень косы. Понемногу и женщины осмелели. Они стали появляться из-за стелющихся кедровников. Когда Джо и белых не было поблизости, негры разрешали гилячкам набирать в свои берестяные ведра жир и мясо. Грузный пожилой негр, с тяжелой нижней челюстью и огромными голубыми белками, курчавый и лобастый, взял на руки маленькую дочку Хивгук и заплакал. Гиляки удивлялись, как много слез текло из его выпученных глаз, которые он закатывал к небу, шевеля огромными белками. Но едва послышался поблизости выстрел Боба, охотившегося на гусей, негр отпустил ребенка и показал гилячкам знаками, что надо бежать; он вытер слезы и встал к котлу.
Гиляки отвозили жир на корабль в своих лодках. В одну из таких поездок Тятих увидел свою жену. Она стояла у борта и махала ему рукой. Другие гилячки выглядывали из круглых окон в борту судна. Они плакали, просили взять на берег, спрашивали про детей…
* * *
— Этот кит последний! — объявил Хэндли своему другу Бобу за бутылкой, когда бочки с ворванью были наполнены, засмолены и погружены на судно. — Довольно! Тысячу чертей! Тут можно сойти с ума.
— Да, мы смело можем пуститься в путь, — согласился Боб.
— На двадцать тысяч фунтов стерлингов не привозил ни один китобой… Но где Остен, черт бы его побрал?!
— На этот раз нам удача у охотских берегов… Кажется, китов здесь не меньше, чем в Пенжинской губе…
— В Охотское и Камчатское моря стали ходить американцы. Янки! Сколько сосчитали мы китобойных кораблей в этом году?
— Двадцать четыре, — отвечал Боб.
— А в сорок пятом?
— Только восемь, сэр.
— Видишь! Через несколько лет тут не заработаешь шиллинга. Почему бы тогда не запретить вход в море всем китобоям, кроме английских? А?
Пьяный шкипер, видимо, начал заговариваться.
— А русские, сэр? Ведь это русское море…
— Русские?! — с гневом вскричал Хэндли. — О! Русские! Черт с ними!
Хэндли забормотал что-то про устье Амура, про Остена, с которым виделся он более полутора лет тому назад в Англии, потом поминал жир, доллары, американцев…
— Да, Остен послан сюда… Мы, китобои, желаем преимущества. Хозяева не дураки! А русские… Что же! Мы видели русских… А помнишь, как в компании с Томсоном и с Веселым Мертвецом входили в Авачинскую губу?
— Да, славный разгром мы там устроили, — согласился Боб. — Разобрали на дрова батарею!
— Такого случая еще не было на океане в торговом флоте! Торговые моряки в мирное время!
— Но довольно! Едем, Боб, в Гонолулу, там продадим жир и оттуда — на родину! Мне опротивели эти моря. К черту Остена! Давно уже время ему быть на месте. Боб, я не стану его дожидаться. К черту всех! Завтра с рассветом мы свободны. Киты убиты, жир в бочках… Подальше от русских берегов! Я не могу больше ждать. Пусть адмиралтейство ищет других дураков.
— А если приблизиться к устью Амура? — спросил Боб.
— Боже нас сохрани! С грузом жира? Когда доподлинно известно, что входа в лиман нет? Кругом мели и такие песчаные пустыни, что в них высыхает целая река… Тут гибли все корабли… Это одно из самых таинственных мест на земле. Веселый Мертвец рассказывал, что без заклинаний нечего и думать идти к устью Амура. Я и так убил лишнего кита и нагрузил судно свыше возможности. А Остен, быть может, уже отбывает каторгу на рудниках Сибири… Едем, Боб! Я суеверен. Подальше отсюда… Я не хочу работать в шахте под землей… Сигнальте неграм, чтобы убирались с берега… Что будем делать, если еще пойдут киты?
— Шкипер разгладил свои пышные усы цвета зрелого колоса и, вскинув брови, расширил маленькие голубые глаза. Он был темен лицом, но румян. Этот румянец и светлые свежие усы на загорелом лице свидетельствовали о том, что он еще очень крепок и здоров.
— Двадцать тысяч фунтов стерлингов не шутка! Это богатство добыл я из Охотского моря… Богатое море! Когда я дома и сплю в шерстяных носках и в колпаке на мягкой кровати, а моя милая Эллен и дорогие дети подле меня… О! Мне тогда часто снится Охотское море… Море, полное зверей, кишащее зверями. Этот сон напоминает картинку из Библии. Всемирный потоп! Я просыпаюсь! Я с ужасом думаю, что мне снова предстоит идти в эту холодную страну за русскими китами… Сэр! — воскликнул Хэндли, ударяя по столу могучим кулаком. — Кто поверит, что такие мысли приходят в голову шкиперу китобоя?.. Молчите. Выпьем, Боб, и споем про старую веселую родину… А завтра в путь… Все наверх. Покинем эту холодную воду, и черт с ним, с Остеном! Пусть добирается как хочет или подохнет на этом песке вместе с гиляками…
Утром негры и гиляки заняты были меной, когда Боб, прибывший с судна, приказал возвращаться всем на борт.
В ожидании выдачи своих жен гиляки собрались на берегу. Гилячки, несколько осмелевшие за последнее время, пришли встречать своих сестер и подруг. Дети окружали их. Они с нетерпением ожидали возвращения своих матерей. Но гилячек не везли.
Появился Джо. На грязную работу всегда посылали его. За ним, с ружьем и пистолетами за поясом, шел Боб. Женщины посмеивались, глядя на негров и на рыжих. Старались тронуть их одежду. Матросы со смехом вдруг схватили жену Тыгена, красавицу Хивгук, и потащили в лодку.
— Эй, от борта! — крикнул из шлюпки Боб и выстрелил вверх.
Шлюпка сразу же отвалила. Джо и матросы налегли на весла.
Тыген был в отчаянии. Он кинулся к лодке. На корабле ставили паруса. Китобойное судно стало отходить. Гиляки поняли, что они жестоко обмануты. Их жен увозили. Дети плакали навзрыд.
В бессильной ярости гиляки тянули свои луки, но не могли добросить стрел… Они кинулись к лодкам.
«Нет, это не маньчжурская сампунка[166]! — подумал Чумбока, чувствуя свое бессилие. — Захотят — ударят из пушек и убьют всех сразу… Эти что захотят — добьются! С рыжими ничего не поделаешь! Они не боятся сразу убивать…»
Матросы с отходившего корабля молча угрожали концами линьков…
Тыген надеялся, что, быть может, жену его отпустят, высадят на мысе Коль. Но судно пошло прямо в глубь моря.
— Ведь бывало же, что женщины возвращались, — восклицал Тятих, — оборванные и голодные, но приходили по берегу!
Гиляки еще не теряли надежды.
А в это время шкипер кидался на Боба с кулаками, грозя выбросить его вместе с гилячками за борт. Он немного успокоился, лишь когда Боб сказал, что можно продать гилячек в китайском порту в публичный дом или малайцам в рабство, а деньги всегда пригодятся.
Глава сорок первая
РИСОВЫЙ АМБАР
Тыген переменил имя. Теперь его зовут Питкен. Шаман рода Ньегофин сказал, что жизнь с новым именем пойдет по-новому. Питкен тосковал по Хивгук и не терял надежды найти ее. Кто бы ни ехал зимой по льдам моря, гиляки узнавали, не слышно ли, не проходил ли где-нибудь по осени корабль и не высадил ли женщин-гилячек, захваченных на острове Удд.
Прошла зима.
Питкен и Чумбока переселились с острова Удд в деревню Иски. Но они по-прежнему промышляют на острове. Есть две деревни Иски. Летняя — на косе, а зимняя — на материке, на другой стороне залива, у леса, у сопок, скрывающих от ветра. Тут тише и спокойней. И можно убежать в лес в случае беды. На море часто ходят суда.
Весной в залив Иски, к деревне на косе Иски, куда в свои летние жилища уже перешли гиляки с материка, пришла большая лодка с парусом. С дорогим белым парусом из материи, а не из рыбьих шкур. Поэтому сначала все подумали, что идет китобойная шлюпка с рыжими. Но оказалось — настоящая нивхская лодка, и очень большая. Вся завалена шкурами, обтянутыми кожей.
Из деревни Коль пришел Позь, с головой как в мохнатой саже, с лицом широким, как медная сковородка. Он обнимал и целовал всех по очереди. Позь — лучший, самый смелый охотник, пройдет повсюду — по реке, по морям и горам, знает все края и все народы. Он рассказчик, он мореход, купец, переводчик. Он кузнец, умеет делать оружие.
— А ты меня помнишь? — спросил Чумбока.
— Сын Ла? Я был у вас на Мангму. Прошло пять зим.
— Да, когда ты шел с Алешкой, вез товар к маньчжурам.
Позь знал, что в Иски живет беглец с Амура. Он Чумбоку знал. Когда ели сырое мясо белухи и талу из рыбы со свежей черемшой и ягодой и заедали лепешками из привезенной Позем муки, он рассказал искайским гилякам, что на этот раз идет торговать на южную оконечность Сахалина, куда приходят японские торговцы и рыбопромышленники. Может быть, Позь пойдет за второе море на японский остров.
— Двух человек из вашей деревни я мог бы взять с собой. Один родич мой заболел, я оставил его по дороге. Он вернется на Коль.
В команде Позя не хватало одного, но он согласен был взять двух. Так Чумбока и Питкен отправились в теплые края. Они взяли с собой соболей, рыбий хрящ и орлиные хвосты.
«Что за теплая земля? — размышлял Чумбока. — Никогда не был я в такой стране. Я жил только там, где сильные морозы».
Чумбока желал видеть бородатых айнов и жителей теплой страны — японцев, которые, по рассказам, приходят к айнам из-за моря торговать, ловить рыбу у их берегов.
Чумбока решил сделать все, что в его силах, и обязательно помочь своему другу Питкену в его торговом путешествии и в поисках Хивгук.
— Где пресная вода, — рассказывал Позь, — китобой ходить не может — мелко. Тут кругом мели, только две канавки есть, но их никто не знает. Рыжий пойдет-пойдет, потом на песок сядет, и дальше не может и обратно не может. Вот тогда на них нападают жители Хлаймифа из разбойничьих деревень.
За узким проливом море бескрайной зеленой равниной раскинулось во все стороны под высочайшим голубым небом с редкими-редкими облаками.
«Такого моря я никогда не видел! — с восторгом подумал Чумбока. — Это теплое море!»
Над морем громоздились серые и белые скалы Сахалина в зелени березовых и хвойных лесов. Сначала скалы эти были как кони, скачущие по зеленым склонам на вершину, потом они стали расти, выситься над морем; по высоким крутым горам потянулся светлый каменный гребень.
«Зеленая вода, прозрачная, — думал Чумбока, сидя на корме и держа рукой ременную веревку от паруса. — Волны не такие, как на Мангму, — широкие, длинные, а без пены».
Лодка, клонясь на сторону, медленно подымалась на тяжелую зеленую волну, и все выше и выше открывалось вокруг море.
«Пены нет — значит, это еще маленькая волна. Какая же волна будет, если гребень запенится? Подумать страшно! — размышлял гольд[167]. — Только когда к берегу эта вода подбегает, чуть-чуть пенится в вершине…»
В волне закипало множество мельчайших пузырьков, раздавалось зловещее шипение, ввысь с плеском вырывался белый гребень, до сих пор скрытый; волна вдруг с грохотом неслась на берег, разливаясь, затопляла песок и с силой ударялась в белые скалы.
А в светлой, глубоко прозрачной воде видны на дне моря поля морской капусты. Как огромные зеленые языки, или как луковицы, разрезанные на доли, или как пласты корья… Глубоко, а хорошо видно. Большая волна их чуть покачивает — значит, в глубине тихо.
— И вода не та, что у нас, — зеленая, и камень белый на берегу и на дне, и волны широкие — можно целую деревню, как на сопку, на одну волну посадить со всеми лодками.
— Тепло! Теплый край близко! А дальше — теплые моря…
Чумбоке хотелось съездить в теплый край. Он чувствовал, что где-то там, за этими зелеными волнами, по-настоящему теплые страны, другие леса, другие плоды, звери…
Он слышал, что на юге острова тепло. Правда, японских торгашей все ругают. Чумбоке казалось, что не могут японцы, люди из теплой страны, быть такими злыми, как маньчжурские купцы или как негры и американы.
А скалы белые, и кудрявые зеленые леса над ними… Зеленые шапки, высокие, под самые облака, стоят над морем, и на них — белые обрывы.
— Тут зимой льда нет. Тут никогда море не замерзает, — говорил Позь.
— А помнишь, Позь, ты рассказывал про лоча[168]? — спросил Чумбока. — Где они теперь? И как зовут того… ну…
— А-а! Академик! — осклабился Позь и тут же нахмурился. — Не едет!
Позь задумался.
— Я звал его сюда.
Позь мог быстро выучить любой язык. Он знал по-русски, даже научился писать, но зачем это теперь ему? Он рассказал, как был с Миддендорфом на Шантарских островах, плыл по морю на судне.
Отец Позя — тунгус, переселившийся к гилякам. Мать Позя была очень красивая гилячка. Первый раз Позь попал в Охотск давно, мальчиком.
— Бревенчатые избы у русских, — говорил он. — Дым валит из труб на крышах. Труба не на особицу и сложена из камня.
— Как это крыши не падают? — спросил Чумбока.
— Сначала и я думал так, — отвечает Позь. — А крыша из тонких полос железа, или из расколотых бревен, или даже из досок… Такое разве я видел когда-нибудь? Только лодки делают из досок. А тут — целый дом, разве это лодка? Разве нет жердей и коры? А так, конечно, красивей… Потом я привык и все понял.
Все ново, а для живого ума Чумбоки все интересно. Он с жадностью запоминает все. Там другой мир.
— Люди не на собаках и не на оленях ездят, а верхом на лошадях. У людей валенки на ногах, на самих — нагольные тулупы.
Позь рассказал, как впервые в жизни увидел корову и лошадь. В избе, где остановились, были такие диковины, что голова пошла кругом. Под столом за решеткой сидели птицы. Петух утром пел…
— «Зачем такие птицы? — подумал я. — Почему их не съедят?» Сказали, что от кур весной будут яйца… Разве нельзя набрать яиц на озерных островах? А амбары из толстых бревен. В амбарах в мешках мука, мороженые пирожки с черемухой мешками и мешками же мороженые пельмени. А печка! Это целый дом в доме. Пирожки принесли с мороза, разогрели в печке, и они стоят горячие, как будто только что испеклись… А какой высокий хлеб! Это не пампушки! В окнах не бумага в решетнике, а слюда или даже стекло. Печи кладут из кирпича, который делают из глины. Его обжигают, как посуду.
Потом Позь бывал у русских не раз. Когда надо было провести экспедицию, приехавшую из главного их города Петербурга, русские сами нашли Позя. Это было не очень давно. Перед поездкой Позя с Алешкой. Начальник экспедиции был из Петербурга. Позь прошел с ним весь Большой Каменный хребет. А потом ходил с другими русскими. Недавно один русский приезжал к нему из Аяна и торговал. Позь знал цену золота и знал, как его добывать.
Позь бывал в разных странах. Он встречался с китобоями, торговал с ними и не боялся их. В Иски про него говорили, что он знает язык рыжих. Все нивхи гордились, что среди них есть такой человек.
А леса Западного Сахалинского хребта все выше подымались к небу, и все круче белели громадные обрывы…
* * *
Море тихо. Чуть дует ветерок. Питкен и Чумбока обогнули южную оконечность острова.
Раннее утро. Море мерцает, все в пятнистых бликах. Вдали голубые широкие полосы вод, и чем дальше, тем они светлей, а далеко-далеко море почти белое.
В бесконечной дали парусник, и кажется, что он стоит в воздухе, над белой поверхностью моря.
«Там светлей, скоро солнце взойдет», — думал Чумбока.
Светлые квадраты проступают из мглы на далеком голубом мысу. Это видна деревня, в которую едут друзья.
— Вон айны живут, — говорит Позь.
— Какие большие дома! — удивляется Чумбока.
— Склады. Соль там есть, водка, рис. Там японец рыбу складывает. Но дом все же не такой большой, как с моря утром кажется. У-у! Вон рыжий ходит, — говорил Позь про дальний парусник. — Но это не то судно, которое у вас было, не столько мачт…
Взошло солнце. С моря подул ветер. Лодка быстро шла к деревне.
Вскоре стали видны освещенные солнцем дома, крытые соломой, и дощатые сараи. На берегу виднелись чаны для засолки рыбы. Люди ходили по берегу.
— У всех бороды большие… — заметил Чумбока. — Но почему все люди такие лохматые и волосатые?
— Это айны! — сказал Питкен и всхлипнул.
Он вспомнил, как когда-то вот так же в лодке с товарищами приезжал он в такую же айнскую деревню на восточном берегу, чтобы высватать Хивгук. Где она теперь?
Питкен понимал, что если сейчас он ничего про жену не узнает, то надеяться больше не на что. Тогда хоть выходи на берег и кричи, кричи, обращаясь к морю… Но ведь крик не долетит туда, где жаркие края, где многолюдные города… А там, в густой толпе, рыжие китобои, может быть, ведут на продажу аинок и гилячек…
* * *
Японцы пригласили гиляков в дом. Позь, Питкен и Чумбока пошли под травяной навес, в дверь. Пришлось разуваться. Так тут полагается. Все сидят на соломенных циновках, стоят мешочки с рисом. Разные подносы с рисунками. Картины с голыми японками. Сабли, ножи, чугуны.
У Позя кинжал за поясом и пистолет спрятан в кармане. Он разговаривает с японцами на их языке, спорит, бросает им шкурки, отбирает обратно, чуть не вырывает из рук.
«Настоящий торговец!» — думает Чумбока.
Тут тепло. Бежит ручей между сопок. Веселая тайга. Домики чистые, красивые.
Хивгук и тут нет…
Чумбока быстро сошелся с айнами. Сначала он смотрел, как они выбирают рыбу из невода. Невод был хороший, крепкий и длинный, не то что у гиляков. Только гольды на Мангму так крепко вьют бечевки.
Айны не торопясь, лениво и печально перебирали сети своими черными руками. Все они, как казалось Чумбоке, были печальные или сонные.
Чумбока стал помогать. Он быстро собирал рыбу, носил ее в ведрах и корытах. Это всем понравилось.
После работы Чумбока разговорился с бородатыми.
Они были какие-то странные люди. О чем с айном ни заговоришь, тот повернет разговор на японского рыбопромышленника.
— Мы глупые, а хозяева умные! — говорил скуластый старик айн с сизой бородой и багровыми щеками. Глаза у него были черные и острые, как у Хивгук. По глазам казался он живым и быстрым. Но на самом деле старик был медлителен и вял. — Ум у них узнается по толщине: кто всех толще, тот самый умный.
«Ну, это не беда! — думал Чумбока. — Я видел и похуже!»
— Вот в этом амбаре у них риса много-много. Водки много. — Старик с завистью прищелкнул языком, кивая на большое дощатое здание. — Там есть все.
— А нам не дают, вот и невесело поэтому, — заметил долговязый молодой айн. — Сами едят, а нам не дают.
— А где же японцы? Разве они не работают? — с любопытством спрашивал Чумбока. — Почему их не видно?
— Сейчас японец обедает. Вон в тех домиках…
Эти домики-шалаши с широкими окнами и крутыми, высокими травяными крышами очень нравились Чумбоке. В одной раме была вставлена разноцветная бумага. Другое окно было открыто. И над входом еще одна крыша — низкий травяной навес. Дом похож на голову человека в высокой шапке с низким козырьком. И как будто бы из-под козырька, над самой землей, один глаз прищурен, смотрит хитрый, злой… Дом уперся глазами в землю…
Человек в цветном халате вышел из домика. В руках у него тазик. Он набрал воды из кадушки и ушел.
— Мыться любят, — сказал айн, подымаясь.
При виде хозяина-купца все длиннобородые рабочие стали расходиться по местам и взялись за тяговую веревку невода.
Под крутым берегом, на песке, цепью тянулись их падающие фигуры.
— Всех айнов связали на одну веревку, — усмехнулся Позь. — Айн работает, а японец целый день спит.
Позь накупил котлов, ножей, сабель, посуды, чашек и собирается домой.
— Да, тут тепло, много рыбы. Конечно, хорошо поспать после обеда… У хозяев чистенькие шалаши.
На берег вышел толстый японец в голубом халате, с палкой в руке. Когда он приблизился, Чумбока рассмотрел его хорошенько. У него было молодое, но тучное бледно-желтое лицо с выражением важности.
Чумбока подумал, что он похож на сытого водяного воробья или на молодого откормленного щенка, который о трудом поворачивает голову.
Японец вышел на обрыв и что-то закричал айнам. Потом заглянул в бочки, поговорил с аинками, которые вязали сушеную рыбу в тюки, посмотрел на вешала, поставленные на мысу, там, где морской ветер обдувал их со всех сторон.
Питкен, печально сидевший на берегу, вскочил и низко поклонился японцу.
«Вот он какой, японский промышленник!»
Теперь Чумбока хорошо видел его. На голых толстых желтых ногах привязаны соломенные подошвы, приклеенные к красной деревяшке. А лицо бледно-желтое, шея толстая, под глазами мешки…
Мутный взор купца скользнул по Чумбоке.
«Не все люди на свете такие злодеи, как маньчжурские хунхузы[169], — думал Чумбока, глядя на важного японца. — Правда, он с палкой…»
Но Чумбоке так хотелось пожить тут, что он согласен был простить японцам кое-какие грехи.
Купец прошелся по берегу, помахал палкой. Где-то около амбара он увидел айна и прогнал его.
— Этот амбар — приманка! — таинственно шептал Чумбоке старик айн. — Один только раз в этом году мы поели досыта: когда нанимали нас на рыбалку… Весной японцы приезжают из своей страны, с островов, нас уговаривают работать, угощают.
Промышленник позвал гиляков в дом. Войдя туда, Чумбока и Питкен встали на колени и поклонились, касаясь лбами пола.
Главный надсмотрщик на промысле, толстый, но бойкий и подвижной, в халате, надетом на голое тело, сидел за столиком. Вокруг него с фарфоровыми трубками в зубах сидели и лежали другие японцы. Тут же стояли тазики с водой, лакированные столики, на них тонкая посуда, табак, лакированные подносы, похожие на берестяные чумашки. Чумбока не мог глаз оторвать от золотых ширм. На стенах висели картинки, рисованные тушью и в красках, с обнаженными японками.
«Вот чудеса!» — решил Чумбока.
Глядя на такие диковины и соблазны, хотелось жить. Забывались все печали и заботы. Чумбока твердо решил остаться здесь на рыбалке. Японцы дали ему риса.
Питкен сменял орлиные хвосты и все свои товары на материи и на мешок с рисом. Он отдал двух соболей за лакированный поднос и за картинку с голой японкой. Он получил также старые деревянные латы с облезшим лаком и нож.
Позь собирался домой почему-то другим, далеким путем.
«Да, у него дома хорошо. Коль — большая деревня. Сто домов», — думал Чумбока.
— Почему-то мы пойдем по берегу большого моря, а не малого, — говорил Питкен. — Я даже боюсь.
Чумбоке совсем не хотелось идти в такую даль. Придется огибать весь остров.
— Позь, почему ты решил идти около восточного берега? — спросил Чумбока, придя к хозяину лодки.
— Мне надо! — ответил Позь. Мысли его были обращены не к тому, с кем он разговаривал.
— Я хочу здесь пожить. Мне всегда хочется познакомиться с новыми людьми.
— Если ты не пойдешь со мной, то, может быть, пожалеешь.
Позь как будто смеется над Чумбокой. Но лицо его серьезно.
Позь слыхал еще в Коле, теперь эти слухи подтвердились: на восточном берегу Сахалина разбилось китобойное судно, и гиляки вырезали всю команду. Забрали у американцев вещи. У гиляков там есть золотые и серебряные монеты. Это и была тайная цель Позя. Он мечтал, что на японские и маньчжурские товары скупит монеты, а потом с большой выгодой перепродаст русским. Кое-что достанется брату и Питкену. А Чумбока зря не хочет идти. Рассказывать ему прежде времени не в правилах Позя.
Большая лодка с парусом, груженная, как корабль, ушла. В ту сторону, где восходит солнце.
Позь и Питкен отправились на лодке домой.
Вечером Чумбока варил свой рис айнам.
— От кораблей всегда много горя! — говорил он.
— Нет, не всегда, — сказал старый айн.
Где-то внизу, в темноте, набежала одинокая волна или, может быть, плеснулся морской зверь. Чумбока все еще не узнавал этих зверей по всплескам.
— Вот слушай… Я еще был молодой… Давно это было. К нам, на эту землю, приходил на двух кораблях русский Микола Сандреич. Он поставил здесь пост, отряд из своих людей, и объявил, собрав все наши народы, что остров этот принадлежит стране лоча. Микола Сандреич дал моему отцу бляху. Повесил ее на грудь. Назначил отца старшиной. А когда пришли японцы, он гонял их отсюда. Отдал нам много муки… Старик мой долго ждал, что Микола Сандреич еще придет и погонит японцев.
Чумбока замечал, что айны народ голодный, что они нерешительны, всего боятся, но не прочь перерезать всех японцев и забрать все их имущество. «Айны кислые какие-то, — думал он, — обижаются… Может быть, айн слаб и потому его так легко обманывать?»
На другой день Чумбока был в японском храме. На холме стоял шалаш с гнутыми травяными крышами.
Толстые, довольные японцы, чисто вымытые и веселые, поднимались по каменистой дорожке, стуча своими деревянными подошвами на веревочках, продетых у всех одинаково под большой палец.
В шалаше — медные изваяния богов.
— Этих богов хозяева с собой привозят и увозят, — говорил айн.
В шалаш никого не пускали. Подходить можно было близко. Все боги стояли на возвышении, как на большом столе под крышей, так что всем было видно.
Около шалаша на деревьях висели пузатые фонари с красными иероглифами на промасленной бумаге и ветви с бумажными цветами вишни.
Айны объяснили, что японцы очень любят цветы розовой вишни, но что здесь она не растет, так они делают эти цветы из бумаги. Даже бумаги не жалеют, так любят…
Чумбока, всегда почитавший чужих богов не меньше своих, помолился от души.
После богослужения толстый молодой японец дал ему бумажку.
— Это гадание! — объяснил он. — Прочти и узнаешь свою судьбу…
— Но как я буду читать, когда не понимаю?
Японцы весело обступили Чумбоку и прочли ему все, что было написано на бумажке. Там значилось, что он будет счастлив и получит много риса…
Сегодня, оказывается, праздник. Шалаши и склады с рыбой тоже украшены бумажными цветами розовой вишни и фонариками.
Все эти дни торговцы готовились к празднику. Они стряпали, мастерили украшения, писали на бумажках таблицы счастья, чтобы гадать в день праздника… Айны ловили рыбу, а купец делал красивые игрушечки.
Вечером зажглись фонарики. Красные и зеленые огоньки горели на черном горбу сопки. Айны стали почтительны с Чумбокой. Они сказали, что японцы считают его богатым.
Чумбока работал на рыбалке от зари до зари. Он чувствовал, что руки и ноги его едва двигаются, что он становился таким же кислым, вялым и обидчивым, как айны, и точно так же, как у них, еле плелись его ноги.
Часто из домика с окном, похожим на прищуренный глаз, появлялся надсмотрщик и бил палкой айнов.
Чумбока понял, что айн вял и кисл не от природы, что это японские купцы забрали у него все веселье. Что в их домиках вся радость и вся чистота, а у айнов вся грязь и вся печаль.
«Конечно, — думал он, — собрать всех таких весельчаков торгашей и дать им такую же работу, как айнам, чтобы они, голодные, без риса, от зари до зари ловили рыбу, солили и складывали, то пройдет все их веселье. Тогда и думать не станешь про гадание и про бумажные фонарики».
Бумажные фонарики все еще висели, но не хотелось смотреть на них. А японец, прочитавший Чумбоке в день праздника таблицу счастья, однажды застал его отдыхающим и, схватив за косу, так вздул палкой, как еще никогда и никто не бил Чумбоку.
А бежать некуда. Питкен и Позь теперь уж далеко…
«Питкен, брат мой, почему я с тобой не поехал на холодное северное море? Так я много работаю, что нет желания смотреть ни на чистые домики, ни на храм».
А однажды Чумбока, позабывши, что он теперь рабочий у хозяев, присел отдохнуть. Вдруг долговязый айн, тот самый, что так ругал японцев, который еще вчера, казалось бы, сочувственно слушал старика, подскочил к гольду с поднятой палкой.
— Ты что ленишься?! — закричал он как можно громче, в то же время поглядывая в сторону домика с высокой травяной крышей.
Чумбока не понимал, на каком он языке кричит, на айнском или на японском, но смысл очевиден. Айн собирался ударить Чумбоку и желал, чтобы японцы это увидели и услышали.
«Какой, оказывается, этот парень!» — подумал Чумбока и, невольно вскочив, сразу взялся за работу.
«А я-то еще думал, глядя на него, что вот, мол, какой здоровый и умный парень — крепкий и смелый». И в этот миг Чумбока все же получил от айна палкой по спине.
— Как ты смеешь лениться?! — орал айн. — Или хозяйский рис даром хочешь кушать?
Японцы, слыша его отчаянные крики, выглядывали из окон. Этого-то и надо было айну. Он еще покричал некоторое время. Вскоре японцы скрылись. Айн прошелся по берегу, а через некоторое время, вернувшись к Чумбоке, заговорил с ним по-гиляцки, улыбаясь виновато:
— Послушай-ка…
— Поди к черту! — вспылил Чумбока. — Уйди, а то я тебя сам ударю. — И парень замахнулся жирной треской.
Читать бесплатно другие книги:
