Ниязбек Латынина Юлия

– Я даже буду полезен, – сказал Ниязбек. – В следующий раз, когда Асланов заупрямится платить, можно будет снова натравить меня на него. Может, дашь телефончик, Слава? Чтобы связаться напрямую, если будет задержка в платеже? Я в следующий раз могу захватить что-нибудь другое. Гольф-клуб, например. Или резиденцию Гамзата. Когда он ее снова отстроит.

– Что ты хочешь, Ниязбек?

– Отставки президента.

Панков поправил очки. Они почему-то запотели. Он скосил глаза и заметил желтую грязную кайму по воротничку своей рубашки.

– Если ты не хочешь ничего для себя, подумай о своих друзьях! Вы можете требовать все! Хизри, ты еще не утвержден главой «Авартрансфлота»? Ты его получишь. Завтра. Сегодня. Через час. Магомедсалих, я уволил тебя из министров? Завтра тебе вернут пост. Хочешь, его вернут твоему брату? Хочешь, ассигнования на строительство увеличат вдвое? Хочешь, их выплатят наличными?

Ниязбек молчал.

– Аслановы – негодяи, – сказал Панков, – но Аслановы не убивали твоего брата, а это для тебя самое главное, не так ли?

Ниязбек молчал.

– Подумай, Ниязбек! Все, что хочешь! Компенсации за убитых! Любую должность тебе! Все, что решаю я, я готов тебе дать. Но не я снимаю президента Асланова, а в Кремле решили, что каждый, кто требует снятия Асланова, – бросает вызов России! Что скажешь?

– Я скажу, что Ваха был прав, – спокойно ответил Ниязбек – Дело действительно не в президенте Асланове. А в том, что, когда неверные правят мусульманами, из этого не происходит ничего, кроме позора.

Панков осекся.

– Что?

– Уходи.

Панков молчал.

– Уходи, – проговорил Ниязбек, – пока я не принял другого решения. Во имя того, что ты пытался сделать для нас, – уходи, русский.

– Я остаюсь, – сказал Панков.

– В таком случае ты останешься на правах заложника.

– Хорошо. Я остаюсь на правах заложника.

***

Они вышли из кабинета впятером: Панков с Ниязбеком, а за ними Хизри, Джаватхан и Магомедсалих. В приемной раскорячились на ножках две телекамеры, а под ними нервничал Сережа Пискунов. На поясе Пискунова висел табельный пистолет. Рядом со станковым гранатометом, высунувшимся из окна, пистолет смотрелся как болонка рядом с волкодавом.

Кто-то сунул под нос Панкову микрофон.

– Положение сложное, – сказал Панков, – переговоры продолжаются. – Поколебался и добавил: – Во избежание провокаций я, как начальник Контртеррористического штаба, принял решение оставаться в Доме правительства, пока переговоры не будут закончены.

Пискунов поглядел на него глазами брошенной собаки.

– Езжай, Сергей, – распорядился Панков, – это приказ.

Панков позвонил своему помощнику, а потом полковнику Мигунову и коротко объяснил то же самое, что сказал журналистам. «Следи за Арзо, – приказал Панков, – если что, сверни ему шею. Пока меня нет, ты главный».

После этого Ниязбек вернулся обратно в кабинет, а Хизри и Джаватхан повели Панкова в конец коридора. Там располагалась приемная Гамзата Асланова. На мгновение Панкова охватила животная паника – он вспомнил сейфовую комнату два на два и спеленутых скотчем пленников на полу. Но Панкова просто втолкнули в комнату отдыха и заперли за ним дверь. Уходя, Джаватхан оглянулся и небрежным взмахом ножа перехватил гроздь телефонных проводов: на столике возле телевизора стояли целых три телефона, включая правительственную спецсвязь.

Пока они шли по коридору, никто – ни Джаватхан, ни Хизри – не сказал ему ни слова.

Новенький диван нежно-кремовой кожи мягко прогнулся под полпредом. Панков сел за стол и уронил голову в руки. В зеркальной столешнице, отороченной по углам золотыми вензелями «ГА», отразилось его лицо: бледное, небритое, с черепаховыми дужками очков. Из подмышек мерзко шибануло потом, и Панков подумал, что это была ошибка – приходить на переговоры, не переодевшись. Еще он подумал, что надо включить телевизор, но у него не было на это сил. Через две минуты он откинулся на спинку дивана и тут же провалился в черный колодец сна.

***

Панков проснулся через полтора часа. Было тихо и темно. Пока он спал, кто-то вошел в комнату и опустил на окна светонепроницаемые жалюзи. Бронированные двойные стекла отрезали звук с площади, а превосходная звукоизоляция – изнутри.

Панков лежал некоторое время и следил, как по потолку ползет одинокий луч света, пробившийся поверх жалюзи. Он включил телевизор и как раз поймал новости по Первому каналу. В новостях показали репортаж о встрече президента России с премьером Республики Мозамбик. Нашлось место и для Кавказа. В Карачаево-Черкесии случился исключительный урожай зерновых, и корреспондент показал счастливых комбайнеров, озабоченных проблемами сбыта зерна.

Панков выключил звук и понял, что голоден. В углу комнаты отдыха оказался роскошный бар, но в нем не было ничего, кроме спиртного. Водки Панков не стал пить, хотя очень хотелось. Не хватало ему сейчас только напиться на голодный желудок в стельку.

Можно было постучаться и попросить поесть, но унижаться лишний раз не хотелось. Панков захлопнул дверцу бара и заметил, что руки у него дрожат. «Все-таки ты не в подвале у Арзо», – напомнил он себе.

Он переключил телевизор, и на этот раз CNN показало репортаж из Северной Аварии. Панков увидел Ниязбека в обнимку с бронзовой статуей и услышал свой собственный синхрон о том, что он остается в здании. Последней показали толпу в кольце БТРов. Видимо, репортаж повторяли каждый час.

Панкову было очень страшно. Все последние месяцы он постепенно привыкал к Кавказу. Из странных людей, которые молятся Аллаху и по ночам режут горло русским, горцы превратились в его друзей, веселых, дружелюбных, потчевавших его хинкалом и мясом, они смеялись вместе над одними и теми же шутками, они сидели за одним и тем же столом. Вдруг выяснилось, что хладнокровный киллер Хизри превосходно умеет жарить шашлыки, похититель австрийского коммерсанта Джаватхан Аскеров оказался добродушным покладистым парнем, души не чаявшим в своей русской жене и трех малышах. И даже чемпион мира по ушу-саньда Магомедсалих Салимханов, который на глазах Панкова стрелял в человека из «беретты», оказался вполне славным человеком и любителем шахмат.

В одно мгновение все перевернулось обратно. Из старых знакомых эти люди снова стали черноволосыми мусульманами, и Панков понимал, что и добродушный Джаватхан, и улыбчивый Хизри перережут ему горло с той же легкостью, что и Ваха Арсаев – или, если на то пошло, сам Ниязбек.

Он больше не был другом – он был русским, а русские предали их.

Интересно, если он сейчас постучится и захочет уйти – его выпустят? Или втолкнут обратно, ударив прикладом автомата?

Паника овладевала Панковым слишком быстро. Когда он вызвался остаться в здании, он забыл, что уже однажды он был заложником. Три дня в подвале Арзо кончились тяжелейшим неврозом, психиатрической клиникой и кокаином. Врачи вычистили из него воспоминания, как сантехник чистит забитую фановую трубу, и Панков считал, что он все забыл, но сейчас пережитый девять лет назад ужас снова хлынул в душу, затапливая рассудок и добираясь до мельчайших уголков мозга.

Панкова заколотило. В какой-то момент он обнаружил, что сидит в углу, между диваном и баром, и сосет большой палец. Он вскочил и зашарил по комнате в поисках выключателя. Выключателя не было, только по потолку метались сполохи от телевизора. Панков бросился к окну. Рама была стальной, стекло – бронированным. За стеклом шел – оконный проем шириной в метр, а внутри проема – черные жалюзи, отсекавшие Панкова от дневного света и от толпы на площади. «А ведь им ничего не стоит заявить, что меня убили, и начать штурм», – мелькнула паническая мысль в голове, и рефреном ей откликнулась другая: «И этим ничего не стоит меня убить».

Панков вцепился в раму и затряс ее, словно хотел крикнуть: «Я здесь! Я живой!»

Мягко щелкнул выключатель, и комнату залил электрический свет. Панков оглянулся. В проеме двери стоял Хизри, и в руках у него был поднос с едой.

– Мы подумали, что ты проголодался, – сказал Хизри.

Панков приходил в себя несколько мгновений. С ресницы сорвалась капля пота и поползла куда-то к носу.

– Да, – сказал Панков, – уже и не помню, когда ел.

Хизри поставил поднос на стол. Там оказался хлеб, белый пористый сыр, зелень и мясо. Панков завернул сыр в теплую, чуть непропекшуюся лепешку и стал есть, стараясь не заглатывать куски целиком. Хизри снял с подноса здоровенный медный чайник и налил ему в стакан кипятка.

Панков ожидал, что Хизри уйдет, но хромец вместо этого взял в баре второй стакан и налил кипятка и себе. Потом сел в кожаное кресло – Хизри вообще любил удобно сидеть.

– Что ты там сказал насчет «Авартрансфлота»? – вдруг спросил Хизри.

Панков от неожиданности чуть не подавился лепешкой. Потом осторожно сглотнул, опустил в кипяток пакетик с чаем и отпил поравнявшуюся с краем жидкость.

– Я просто сказал, – проговорил Панков, – что сейчас Кремль удовлетворит любую просьбу о должности. В общем-то я не уверен, что тебя бы утвердили в должности директора «Авартрансфлота». Ты хоть, что такое нефть, знаешь?

– Знаю, – с вызовом сказал Хизри, – это такая штука, которая течет из трубы, если сделать в трубу врезку.

Ну вот. В общем-то при обычных условиях этого маловато, чтобы стать директором. А сейчас Кремль готов дать вам все. Даже наоборот, Кремлю важно, чтобы в республике ключевые посты занимали не только друзья президента, но и его враги. Я тебе гарантирую, я этот вопрос могу решить в две минуты. Хоть отсюда. Хоть сейчас. Правда, все это не имеет значения. Если вы решили объявить о независимости республики, это вряд ли имеет значение, назначат тебя главой «Авартрансфлота» или нет. Хизри помолчал.

– Я не предам Ниязбека, – неожиданно сказал он.

– Я тебя не прошу предавать Ниязбека, – сказал Панков. – Просто вы затеяли глупость. Вот вы объявите независимость. Хорошо. А на какие деньги вы будете жить? В республике нет промышленности. Нет науки. Ваша нефть – это полмиллиарда долларов в год, плюс два миллиарда долларов федеральных субсидий, которые вы делите с помощью автоматов. Ну хорошо, независимость есть, а субсидий нет. Кто вам деньги даст? Саудовская Аравия? По пять центов на рыло?

– Может, и Аравия, – с вызовом проговорил Хизри.

– Очень хорошо. А кто при этом будет у власти? Вот вы объявите независимость, а ты думаешь, Ниязбек при этом останется у власти? Ты останешься у власти? А я думаю, что к власти придет Ваха Арсаев. Он, в конце концов, десять лет сражается с русскими. А Ниязбек с ними десять лет целуется. Если деньги будет давать Саудовская Аравия, она будет давать тому, кто сражался с русскими.

Хизри подавленно молчал.

– Ты знаешь, – сказал Панков, – Ниязбек сказал мне уходить. Я мог уйти, дойти до своих и сказать: «Стреляйте по этим уродам из танков». А я вместо этого сижу здесь и гадаю, кто меня убьет. Те или эти. И я это делаю потому, что если случится то, что вы хотите, то здесь будет одна кровавая баня. Резать друг друга будете, только не из-за русских денег, а просто так. Ниязбек уперся потому, что ему хочется оторвать голову не только статуе. Ну скажи – на одной стороне головы Аслановых, а на другой – вы получите половину республики. По-ло-ви-ну. Хочешь «Авартрансфлот» – пожалуйста. Хочешь депутатом быть? Пожалуйста, хоть в федеральную Думу. В какой список хочешь? В «Единую Россию»? Или к коммунистам? Или хочешь в сенат? Хочешь сенатором от Краснодара быть? Или лучше от Красноярска?

Хизри сосредоточенно глядел в стол. Панков понимал, что творится в его душе. Двадцатишестилетний калека из запорошенного пылью Шамхальска выбрался на самую верхушку этой жизни благодаря решимости убивать. Верхушка – это было прочное место в свите самого авторитетного бандита республики и статус депутата народного собрания, которым он так пока и не стал. Теперь ему обещали сенатора от Краснодара и компанию, контролировавшую две трети грузовых перевозок на Каспии.

Хизри встал так резко, что не выпитый им чай расплескался по зеркальному столику.

– Кстати, Хизри, – негромко сказал ему в спину Панков, – дали бы вы мне телефон. Если со мной нельзя связаться, это только на руку вашим врагам.

Дверь за Хизри захлопнулась. Только теперь Панков заметил, что выключатель был хитро спрятан в щели между дверью и стойкой бара, и там же сидела кнопка, которая подымала жалюзи.

***

Телефон принес Джаватхан через сорок минут. Маленькая титановая «Нокия» затерялась в огромной ладони лезгина, как мячик на поле для гольфа. Это был один из телефонов Панкова, номер которого знали только самые близкие люди. Впрочем, обычно он все равно находился у помощника. Как и большинство высших федеральных чиновников, Панков не носил с собой телефона, потому что сотовый, даже когда он выключен, может служить для прослушки. Поэтому федеральные чиновники не любили звонить по сотовым, а звонили по «вертушке». «Вертушку» прослушивали тоже, так что особой логики в этом не было. Зато «вертушка» была престижней.

Джаватхан протянул ему «Нокию» и сказал:

– На. Третий раз звонит. Настырный, как клещ.

Панков взял телефон и услышал в трубке голос своего старого приятеля-олигарха. Того самого, на день рождения которого он так и не прилетел. Было это… Господи! Было это всего вчера.

– Слава, – раздался в трубке веселый голос из Москвы. – Ты че трубку не берешь?

– Спал я, – отозвался Панков и даже, собственно говоря, не соврал, – вторые сутки на ногах. Отрубился просто.

– Отрубился? А что это за пассажир по твоему телефону отвечает?

– Приятель, – сказал Панков, – славный парень.

– Да? Тут этих славных парней по CNN второй день показывают. Один другого краше. Их там что, таких в горах специально выращивают, в одном загоне с баранами?

– Следи за базаром, – резко сказал Панков.

– О как! – Москвич замолчал, потом спросил другим, чуть напряженным тоном: – Ты правда в этом здании добровольно? А то тут разные слухи ходят…

Панков понял, что на самом деле за этим москвич и звонил. И звонил не просто так, а по просьбе.

– Послушай, – сказал Панков, – первое. У меня там больше шансов получить пулю, чем здесь. По крайней мере парочка парней на той стороне вчера пыталась меня замочить, и, собственно, с этого все и началось. И второе. У меня должны быть гарантии, что никакой придурок не пальнет сюда из танка. Потому что под этим зданием сидят уже тысяч двадцать, и если все они террористы, то наше дело плохо. Потому что если в российской республике есть двадцать тысяч террористов, включая женщин и детей, то русским из этой республики пора сматывать удочки.

– Ладно, – сказал москвич, – без обид. У Машки в ноябре день рождения, можешь прихватить с собой этого самого своего приятеля. Он вилкой пользоваться умеет?

Панков выключил телефон. У Джаватхана был хороший слух, а у «Нокии» – сильный динамик, и Панков боялся, что лезгин слышал весь разговор.

– Мне нужна спецсвязь, – сказал Панков, – я со штабом поговорить должен.

Лезгин кивнул, но не двинулся с места, а так и продолжал сидеть в кресле, вытянув длинные сильные ноги в камуфляжных штанах.

– Ты правда воевал в Чечне? – спросил Панков. Кивок.

– А русских убивал? Снова кивок.

– На фронте или пленных тоже? Джаватхан думал довольно долго.

– Там нет линии фронта, – сказал Джаватхан, – и пленных тоже нет. Есть только враг.

– И почему ты перестал воевать?

Джаватхан помолчал.

– Я думал, что после войны… будет все по-другому. Будет, как велел Аллах. А потом я вернулся… мы ехали по дороге, там через каждый километр стояли посты. Бандиты какие-то. Стояли и грабили людей, говорили: «Мы воины Аллаха». А какие они воины Аллаха, что-то я ни одного из них не видел. Ни под Бамутом, ни в Первомайке. Я приехал, а у меня в машине телевизор был. На передней панели, цветной. Мы когда подъехали к Грозному, часов семь вечера было. И вот я смотрю, по этому телевизору показывают, как русскому горло режут. Ну, отрезали, я понимаю. А показывать зачем? Где в Коране сказано, что головы надо в телевизоре резать? Я когда под камеры головы резал? Если тебе надо, иди и режь в сторонке, ты же по телевизору нужду не справляешь. А вечером нас в одном доме принимали. Один мой товарищ, его уже убили. Хорошо принимали. На столах девочки танцевали. По двенадцать лет было девочкам. Одну со стола сняли, посадили мне на колени, говорят: «Твоя. Девственница, – говорят, – мы тебе берегли, угостить хотели». Я встал и говорю: «Что-то я не помню, чтобы мусульманам дозволялось так себя вести». А этот парень мне говорит: «А ты считай, что мы в раю, а это гурии». Я ему говорю: «Ты пока не в раю, ты в свинарнике». Ну, я еще немного побыл и уехал.

Панков помолчал.

– Значит, не получилось у них… по шариату?

– Нет.

– А у вас получится?

Джаватхан промолчал.

– Ты хочешь устроить в своей стране то же самое? Бандиты на дорогах, отрезанные головы в прайм-тайм. Отцы будут траву от голода есть, а их дочери будут на столах танцевать. Для новых шариатских хозяев.

– Этого мы не допустим, – сказал Джаватхан.

– А кто вас спросит? Откуда вы будете процветать? Республика живет на два миллиарда долларов федеральных дотаций. Ну, вы повесите на этом здании зеленый флаг. Дотаций не будет. На что, вы жить будете?

– У нас есть нефть, – неуверенно сказал Джаватхан, – к нам придут инвесторы.

– Тут один инвестор уже был, – напомнил ему Панков, – и ты знаешь, он не из-за Гамзата сбежал. Он совершенно конкретно сбежал из-за тебя. Так что никаких инвесторов здесь не будет. И никаких рабочих мест – тоже. Единственная работа, которая будет, это работа с автоматом Калашникова. Только раньше вы «Калашниковыми» делили два миллиарда, а теперь будете делить две бочки бензина. Это не в вашей власти, понимаешь, Джаватхан. Бандиты на дорогах, головы в телевизоре и девочки на столах – это не следствие ваших решений. Это следствие экономики.

Джаватхан молчал.

– Как-то странно получается, – сказал он, – в других странах как-то же зарабатывают. А мы почему не можем?

– Ты знаешь, сколько сейчас жителей в республике?

– Два с половиной миллиона.

– А сколько из нее уехало?

– Не знаю.

– Полмиллиона. Полмиллиона за последние пятнадцать лет.

Владислав потянулся и взял со стола лист бумаги. Это была красивая бумага с водяными знаками и вензелем «ГА». Ручка была тоже красивая: из белого золота с изумрудом на самой верхушке. Ручка торчала из яшмового прибора с дарственной надписью.

– Теперь смотри. Эти полмиллиона – это люди, которые хотели работать. А не воровать и не убивать. Вот Ибрагим Маликов хотел работать – и он уехал. Представим, что из тех, кто уехал, только сто тысяч зарабатывают по две тысячи долларов в месяц. Эта цифра должна быть на самом деле гораздо больше, потому что уехали предприимчивые люди, а в России для предприимчивого две тысячи – это не так много. Но представим себе, что только пятая часть уехавших зарабатывает по две тысячи долларов в месяц. Ты согласен?

– Ну.

– Две тысячи долларов в месяц – это двадцать четыре тысячи в год. Есть общемировой критерий, который гласит, что человеку платят в качестве зарплаты не больше пятой части того, что он создает в качестве дохода. Ну пускай это будет не пятая, а четвертая часть. Человек, который зарабатывает две тысячи в месяц, в год создает продукта минимум на сто тысяч долларов. Помножь сто тысяч долларов на сто тысяч человек – и ты получишь, что те, кто уехал из республики, создают валового продукта на десять миллиардов долларов. А из бюджета России республика получает два.

Джаватхан слушал очень внимательно, поставив автомат между коленями.

– А теперь скажи пожалуйста, Джаватхан, почему президент Асланов и его сыновья предпочитают иметь в республике два миллиарда долларов федеральных субсидий, нежели как минимум – десять миллиардов, которые они бы получили, если бы не выперли всех этих людей вон?

Джаватхан молчал.

– Потому что эти два миллиарда – ими распоряжается Асланов и только Асланов. Он их делит между своими. А десять миллиардов – их поделить между своими нельзя. Люди их зарабатывают сами. Президенту приятней иметь два миллиарда и раздавать их лично, чем сидеть на десяти миллиардах, которые независимы от него. А теперь скажи – ты, или Ниязбек, или Хизри – вы когда-нибудь позволите возникнуть в республике независимому источнику бизнеса? Ты когда-нибудь в жизни приезжал на узел переработки не затем, чтобы забрать с него нефть, а затем, чтобы в него инвестировать? Ты два месяца назад украл инвестора и думал, что получишь за него двадцать миллиардов долларов выкупа. А сейчас ты пригласишь его бурить шельф и будешь думать иначе?

Джаватхан угрюмо смотрел в пол, и руки его мяли ремень автомата.

– Ох, Слава, – наконец вздохнул горец, – как было бы хорошо, если бы ты принял ислам и стал нашим премьером.

***

Расставшись с Панковым, Ниязбек, вопреки произнесенной им угрозе, вовсе не отправился тут же объявлять о независимости республики. Вместо этого он сделал несколько звонков (один – командиру «Альфы», а другой – начальнику республиканского СИЗО) и поговорил с друзьями, а потом ушел в комнату отдыха.

Там он расстелил коврик и начал молиться.

Ниязбек молился довольно долго, а потом сложил коврик, надел носки и подошел к окну. Площадь была полна народу. Толпа облепила площадь, как буквы – белый лист, выплеснулась на лестницу и растеклась по набережной. Ее было так много, что даже коробочки БТРов у здания ФСБ казались крошечными по сравнению с изобилием людей. Дальше, за людьми, косой изгибалось море, к нему со всех сторон сбегались мелкие улочки и красные крыши, и солнце висело над белыми горами, как пылающий венец.

Отсюда, с десятого этажа вознесенного на холме здания, было особенно хорошо видно, что для тех, кто поселился в этом кабинете, люди уже кажутся букашками, но небо не становится ближе.

Одна из причин, по которой Ниязбек не объявил о независимости немедленно, была очень проста. Ниязбек знал, что в здании вместе с ним сидит какой-никакой парламент республики и какое-никакое ее правительство. Ниязбеку было плевать на два миллиарда долларов, на которые так убедительно ссылался Панков, но многие из этих людей занимались только тем, что делили эти деньги. Не то чтобы они были прорусски настроены. Они были настроены в пользу двух миллиардов долларов.

Если сформулировать их отношение к России, то оно звучало приблизительно так два миллиарда – это дань, которые выплачивает слабый – сильному, коммерсила – своей «крыше», угасающая империя – агрессивным горным племенам. С каких это пор «крыша» отказывается стричь коммерсантов? Два миллиарда – это большие деньги, на которые можно подкупить элиту республики, даже если половину этих денег ворует ее президент.

Вторая причина заключалась в том, что Ниязбек понимал: еще чуть-чуть, и многие в этом здании испугаются Ниязбека Маликова больше, чем президента Асланова. Президент Асланов убивал людей, ставил себе памятники и брал взятки. Но президент Асланов не управлял республикой, если не считать управлением возможность убить и арестовать любого человека на ее территории. В том же, что касается собственно управления, в республике царил бардак, и две трети нефти из компании, возглавляемой сыном президента, уходили сквозь дырки в трубе.

Всем людям, возросшим при бардаке, будет очень приятно, если президент Асланов лишится половины власти. Двух третей власти. Девяти ее десятых. Но если вся власть в республике окажется в руках Маликова, им придется подчиниться или умереть. Ниязбек Маликов – это не тот человек, который будет продавать должности и позволять воровать нефть через дырки.

Ниязбек понимал, что перед тем, как парламент примет решение о независимости, в Доме на Холме должно быть гораздо меньше любителей двух миллиардов и гораздо меньше любителей бардака.

Третья причина была гораздо сложнее, но опять же не имела отношения ни к нерешительности, ни к экономике.

Так или иначе после своего разговора с русским полпредом Ниязбек обратился не к парламенту, а к Аллаху, и беседовали они один на один, без корреспондентов и телекамер.

Выйдя из комнаты отдыха, Ниязбек надел ботинки и взял автомат. В кабинете его друзья смотрели какую-то пленку, хранившуюся в сейфе. Кажется, это был компромат на старого прокурора.

Ниязбек вышел в приемную. Там сидели человек двадцать, кто на стульях, кто на корточках, и еще столько же человек торчали у дверей в коридоре. Чуть поодаль на подоконнике сидел щуплый парень, которого Ниязбек когда-то тренировал. Парень второй год находился в федеральном розыске и считался одним из близких Вахи Арсаева.

Ниязбек подошел к парню, чуть повернул голову и сказал:

– Скажи Вахе, пусть сам приходит. Куда он заполз, как ящерица в скалу?

– А ты его не убьешь?

– Либо убью, либо нет, – философски рассудил Ниязбек.

***

Президент Асланов впервые позвонил полковнику Мигунову по спецсвязи в пять без пятнадцати.

– Прекратите все переговоры и берите их приступом, – заявил президент, – сколько вы будете терпеть этот позор? Ваш полпред в заложниках, мои сыновья в заложниках! Их надо немедленно освобождать!

– У меня приказа нет, – ответил Мигунов.

– Я вам отдаю приказ!

– Приказ мне может отдать только президент или глава Штаба, – ответил Мигунов.

Бросил трубку и подошел к окну. Толпа, отгороженная от здания ФСБ тройным кордоном, продолжала расти. Около порта зарождался еще один митинг. Полковнику сначала донесли, что это собираются приверженцы президента, но потом оказалось, что людей выводит какой-то парень, сильно напомнивший Мигунову кентавра. Снизу – инвалидная коляска, сверху – Шварценеггер. Парня звали Телаев, и, судя по его бицепсам, ноги он потерял не под трамваем. С запада тянуло густо-черным дымом – это догорала усадьба Гамзата Асланова, но больше в городе ничего не разграбили.

– Ты был в Грозном при первом штурме?

Полковник обернулся. В двух метрах за ним, у покорябанного стола для совещаний, стоял Арзо, и лицо его было разлиновано временем и морщинами. За шорохом заоконной толпы Мигунов не услышал, как чеченец вошел в кабинет.

– Новогоднем?

– Нет. Когда приходила оппозиция. В ноябре. Мигунов покачал головой.

Чеченец подошел к окну и прижал руку к стеклу, пристально разглядывая толпу.

– Тогда весь город опустел, – сказал Арзо. – Сбежали все. Не было никакого ополчения, было двести человек на весь город. Пятнадцать у Шамиля, десять у Гелаева, и мы ездили друг к другу на машинах, чтобы убедиться, что нас не десять и не семь. А город был пуст. Одни думали: это же русские, как можно победить русских? А другие думали: что нам Джохар, чтобы его защищать? Мало ли кто с ним разбирается? С ним свои же разбираются. Из этой оппозиции половина были те, кому Джохар давал нефть и кто не хотел возвращать ему деньги.

Полковник «Альфы» смотрел на чеченца немного исподлобья, и лицо его выражало меньше, чем чугунная сковородка.

– А потом в город вошли первые танки, и их сожгли. Их сожгли за одну минуту. Черт знает, как это получилось, мои вообще не умели стрелять из гранатометов, а сожгли три танка за минуту. И мы думали, что сейчас придут остальные и разнесут нас к чертовой матери, а они побежали. У меня в отряде один парень обосрался от страха. Ты представляешь: он стрелял и обосрался, а танк сгорел. А потом он высунулся с крыши и подбил второй танк.

Арзо замолчал.

– А на следующий день родилось народное ополчение. Люди вернулись в город и поняли, что они победили русских. И вот все эти вещи, которые казались важными вчера, что это разборки между своими, что как же мы будем без России….

– Кого же вы будете грабить без России, – угрюмо вставил Мигунов.

Арзо усмехнулся.

– Ну хорошо. Как же мы будем грабить, если не будет России, чтоб грабить. Так вот, все эти вещи вдруг перестали иметь значение. Это знаешь, ты идешь к костру и думаешь, как сейчас будешь есть суп. И это важная штука, суп. А потом ты приходишь, и тебе говорят: «Твой брат убит». И суп совершенно теряет значение.

– Это ты к чему? – спросил угрюмо Мигунов.

– Это я к тому, что в Доме на Холме сидят всего двести человек, готовых воевать.

Арзо помолчал.

– Эти люди, там внизу, они только думают, что они пришли на разборку. Когда вода кипит, она только думает, что она вода. А она уже пар. Ниязбек не хочет идти против России. Джохар тоже не хотел. Знаешь, в чем разница между русскими и нами?

– Вы мусульмане, – сказал полковник.

– Нет. Русские согласны терпеть, когда им плюют в лицо. А мы – нет. Когда Гантамиров шел к Грозному, в Чечне никто не думал, что это война. Все тоже думали, что это разборка.

– А ты знал, что это война? – невольно спросил русский.

Арзо покачал головой. Потому подумал и добавил:

– Брат знал. Старший. У нас сады за селом. Огромные были сады, колхозные. В тот год созрел удивительный урожай. Яблоки были с детскую голову. Желтые, полупрозрачные. И эти яблоки никто не собирал. Они валялись под яблонями и гнили. Мой брат посмотрел на эти яблоки и сказал: «Люди разучились работать. Будет война».

– А где сейчас брат? – спросил Мигунов. Арзо помолчал и ответил:

– Он погиб при первом штурме.

***

Было пять часов вечера, когда Хизри отвел Панкова из комнаты отдыха в кабинет Гамзата. Панков сделал несколько звонков и поговорил с и.о. прокурора Наби Набиевым.

Тот все-таки оказался в здании. Набиев накатал целую стопку приказов о расследовании массовых убийств в Харон-Юрте, а Панков подписал распоряжение выделить семьям погибших по тридцать тысяч долларов.

По здешним меркам это были огромные деньги.

Панков сделал несколько звонков и опять не смог дозвониться до президента.

А когда Панков со вздохом положил трубку, он обнаружил, что в кабинет зашел мэр Торби-калы.

– Салам алейкум, – сказал Шарапудин Атаев.

– Здравствуйте, – сказал Панков, и они по кавказскому обычаю обнялись. На Кавказе так обнимаются, чтобы продемонстрировать другу, что не держат оружия за спиной, и, когда Панков обнимал Атаева, он убедился, что уж у этого-то при себе не только оружие, но и облегченный бронежилет под пиджаком.

– Тут какие-то слухи ходят, – осторожно сказал Атаев, – что Асланов в Кремле…

– Асланова не снимут, – отрубил Панков. Подумал и многозначительно прибавил: – Но разденут. Вы там ведь с ним спорили что-то насчет туристического терминала?

Атаев открыл рот и закрыл его. Как мы уже упоминали, строительство туристического морского терминала в Торби-кале только в будущем году предусматривало выделение трехсот семидесяти миллионов долларов для дноуглубительных работ. Председателем совета директоров АО «Терминал» стал Гамзат Асланов. Землю под порт оттяпали у города, и Атаев на этом основании попросил себе долю. Вместо доли Гамзат чуть не вышиб ему в этом самом кабинете все зубы.

– Да, – сказал Атаев, – поспорили. Земля-то городская. Я вообще считаю, что мэр города должен быть в данном случае председателем совета директоров.

Панков внимательно поглядел на него, взял лист бумаги и написал. «Назначаю мэра г. Торби-калы Шарапудина Ибрагимовича Атаева председателем совета директоров АО „Терминал“. Рекомендую РФФИ в кратчайшие сроки передать федеральную долю в терминале в муниципальную собственность г. Торби-кала. Подпись: В. Панков». Расписался и поставил число. Про себя он подумал, что эта бумажка нарушила по крайней мере пять пунктов федерального законодательства.

– Я вам рекомендую это взять, – сказал Панков, – и идти с ней, – тут Панков замялся, потому что идти с этой бумажкой было решительно не к кому, не к командиру же «Альфы», в самом деле, – идти с ней в мэрию. И своих с площади убрать.

– Вот так? – спросил Атаев.

– Вот так, – ответил Панков.

– А все остальное? – немедленно спросил Атаев.

– А все остальное потом, – усмехнулся полпред.

***

Следующим посетителем оказался вице-спикер Мухтар Мееркулов. Этот был куплен за совершеннейшую дешевку: семь миллионов федеральных долларов на Центр изучения истории Кавказа, тут же полпредом учрежденный и одобренный.

Вместе с Мееркуловым Панков тихонько выполз в коридор и был там немедленно окружен депутатами и чиновниками. По депутатам было видно, что они волновались. Как мы уже говорили, большая часть людей, находившихся в здании, пришла туда переделить два миллиарда федеральных долларов, и их очень обеспокоили слухи о том, что делить, может быть, будет и нечего.

Панков как можно суше повторил, что Москва готова договариваться и даже готова платить четыре миллиарда долларов вместо двух. Но президент Асланов остается на месте.

После беседы с депутатами Панков отлучился в туалет и там, выйдя из кабинки, напоролся на невысокого полноватого кумыка, того самого, которого он видел в первый день своей работы полпреда.

– Арсен Исалмагомедов, – напомнил ему кумык, – я буквально на минуточку, Владислав Авдеевич. Я по поводу мелиорации Бештойского района.

Как выяснилось, мелиорацией заведовал брат Исалмагомедова, но, так как деньги на мелиорацию делил лично президент Асланов, Бештойскому району ничего не перепадало, и он сидел совсем немелиорированный. Панков сказал, что в списке федеральных субсидий на будущий год будет отдельная строчка про Бештойский район, депутат обнял его мокрыми еще руками и удалился.

Эта история с Арсеном Исалмагомедовым Панкова удивила чрезвычайно, поскольку он знал, что Арсен воевал в Чечне, и, когда прошлой ночью Панков зашел в зал заседаний парламента, именно Исалмагомедов предложил «поставить на открытое голосование вопрос о независимости республики». Стало даже как-то грустно оттого, что независимость республики может быть приравнена к вопросу мелиорации Бештойского района.

После окончания разговора с Исалмагомедовым Панков тщательно вымыл руки и посмотрел на свое отражение. Оказалось, что за сутки он оброс бородой, как ваххабит или Абрамович, и у него почему-то начали бегать глаза. «Ты делаешь то, что тебе приказали в Кремле, – сказал себе Панков, – никто не имеет права диктовать свою волю России».

Панков вышел из туалета, прошел через кабинет спикера и пересек холл, ведущий к раскрытым дверям зала для заседаний, увенчанным метровым панно с двуглавым гербом. И тут сердце его как-то нехорошо подскочило. Панков резко обернулся.

В трех метрах от него, там, где начиналась мраморная лестница, стоял худощавый паренек и целился в него из «стечкина». Глаза паренька были абсолютно пусты, а лицо Панкову было знакомо по фотографиям из архива Контртеррористического штаба. Этот милый молодой человек погорел на том, что пытался сделать из своей невесты шахидку-смертницу. По его предложению они должны были отправиться в свадебное путешествие на грузовике, начиненном полутонной тротила. Девушка сдала его ФСБ, и, убегая, он грохнул двоих.

Парень улыбнулся и взвел курок. Видимо, он хотел поквитаться с начальником Штаба за разрушенное семейное счастье. В эту минуту на лестнице показался Ниязбек с охраной. Аварец положил пареньку на плечо руку и сказал:

– Это не тебе решать.

Парень подумал, чуть дернул ствол вверх и выстрелил в мраморное панно. Под ноги Панкову полетели крошки от российского орла, и Панков с грустью понял, что если бы он только что не был из туалета, то непременно бы наложил в штаны.

– Пошли, – сказал Ниязбек.

Это уже относилось к Панкову. Пальцы аварца сомкнулись на его запястье, как наручники.

***

Панков ожидал, что Ниязбек отведет его обратно в комнату отдыха. Еще он подсознательно думал, что Ниязбек его ударит. Но через несколько секунд он понял, что аварец вообще не думает о русском чиновнике: глаза Ниязбека смотрели в одну точку, и взгляд их показался Панкову совершенно безумным.

Ниязбек скорее взбежал, чем поднялся по лестнице, и через минуту Панков вошел за ним в широко распахнутые двери кабинета президента Асланова.

В кабинете было довольно много народа. Панков заметил Дауда, мэра Торби-калы и спикера парламента Хамида Абдулхамидова.

Посреди президентского кабинета на стуле сидел невысокий мужчина лет пятидесяти, с сутулыми плечами и ранней сединой в волосах. Что-то неестественно сломленное было в его позе, но, когда он поднял голову, лицо его при виде русоволосого человека в пиджаке вспыхнуло внезапной ненавистью. Впрочем, ненависть так же быстро прошла, как возникла, и мужчина сказал:

– Это он нашел моих родных, да?

– Твои родные погибли в Харон-Юрте? – спросил Панков.

Мужчина кивнул.

– Мать, – сказал он, – и жена. И сыновья. И отец. Все – Ахмедовы. Я – Рустам. А отец – Резван.

Панков молчал. Среди двадцати четырех погибших только два трупа было женских, и оба они были до сих пор не опознаны. Всего неопознанных было шесть; получалось, что из шести пятеро были из одной семьи.

– А почему их арестовали? – спросил Панков.