Ниязбек Латынина Юлия
– И сколько тебе должны?
Так получилось, что у человека не было в офисе долларов, и в конце концов Джаватхану отдали большой полиэтиленовый пакет, доверху набитый русскими рублями. Так как пакет был прозрачный, Джаватхан сорвал со стены полотнище и увязал пакет в это полотнище. Когда он шел по улице, все на него оглядывались, потому что не часто увидишь двухметрового кавказца, который идет по Тверской и тащит с собой большой узел, сделанный из знамени РНЕ. Джаватхан принес деньги хозяину клуба и сказал:
– У них не было долларов. Они дали рублями.
Станислав Григорьевич развязал пакет, посмотрел на знамя и спросил:
– Ты где был?
– По адресу, который мне сказали. Желтое здание, второй подъезд, третий этаж.
Тут хозяин клуба расхохотался, потому что Джаватхан перепутал, и его посылали точно в этот дом, но в другой подъезд.
Вот прошло еще два месяца, и после одного из боев Джаватхан сидел вместе со своими друзьями за богатым столом, когда на стул рядом с ним кто-то скользнул и девичий голос произнес:
– Привет, узнаешь меня?
Джаватхан оглянулся и увидел, что рядом с ним сидит белокурая девушка в черных сетчатых колготках и волнистой юбочке. Юбочка начиналась значительно ниже пупка, и в пупке девочки было колечко с камушком. Это была та самая девочка, которую Джаватхан поселил в гостинице «Метрополь». Джаватхан поглядел на нее и густо покраснел, а потом он переложил ногу на ногу, чтобы девочка не могла заметить, что его… что он… ну, в общем, вы сами понимаете, что бывает со здоровым молодым мужиком, который несколько месяцев не был с женщиной и возле которого садится девочка в сетчатых колготках и юбочке, похожей на цветок розы.
Тут надо напомнить, что Джаватхан вовсе не был глупым человеком. Он был просто добрым человеком, а это не одно и то же.
– Узнаю, – сказал Джаватхан, – а ты что, проститутка?
– Вообще-то, когда ты поселил меня в гостинице, мне очень повезло, – сказала девушка, – потому что это раньше я была проститутка, а теперь я модель.
А какая разница? – спросил Джаватхан.– Пойдем, я тебе ее покажу, – сказала девушка. Джаватхан еще плотнее придвинулся к столу, чтобы девушка, не дай бог, не разглядела его позора, и сказал:
– Нет, ты пойдешь к себе, а я к себе. Видишь ли, я не собираюсь грешить с женщиной, на которой я не женат, и я пока не вижу в тебе ничего такого, из-за чего я бы захотел на тебе жениться.
Однако это было проще сказать, чем сделать. Белокурая девочка стала захаживать в клуб все чаще, и в конце концов получилось так, что однажды Джаватхан привез ее к себе, а потом и вовсе снял для нее квартирку. Света любила, чтобы на нее тратили деньги, и выпрашивала у Джаватхана то одну вещь, то другую. Она постоянно говорила ему, что его недостаточно ценят, и после того, как она сцепилась с хозяином клуба, Джаватхану за каждый бой стали платить по десять тысяч долларов, а потом и по двадцать.
Вот прошел еще месяц, и постепенно Джаватхана стали брать с собой разные люди на разные дела. Однажды Станислав вызвал Джаватхана, дал ему канистру с бензином и сказал:
– Знаешь кафе в Мамоновском переулке? Завтра в семь вечера зайдешь туда в подсобку, поднимешься на второй этаж и подожжешь его.
Следующей ночью кафе сгорело.
Хозяин клуба вызвал к себе Джаватхана и спросил:
– Какого черта оно сгорело ночью? Я же сказал тебе – семь вечера!
– Я пришел туда в семь вечера, – ответил Джаватхан, – но там были люди. Там были женщины и дети. Как же я мог сжечь людей вместе с кафе? Разве они сделали что-нибудь плохое?
Тут хозяин клуба поднял руку, чтобы ударить Джаватхана, но Джаватхан перехватил его запястье и сказал:
– Никто не смеет меня бить, кроме как на ринге.
Хозяин клуба посерел лицом и сказал:
– Если ты еще раз сделаешь не то, что тебе говорят, ты отправишься в Сибирь досиживать срок.
После этого разговора Джаватхан поехал к Свете. Он нашел ее в каком-то ночном клубе. Вместе с другими подружками она сидела за столом парня по имени Сергей. Джаватхан хорошо его знал, потому что Сергей был завсегдатай боев и большой его поклонник. Еще говорили, что Сергею принадлежит половина российского алюминия.
В клубе была немилосердная духота, и музыка грохотала, как взлетающий «Боинг». Джаватхан со Светой вышли в коридор, и Джаватхан сказал:
– Послушай, я хочу вернуться в горы, и я хочу взять тебя с собой. Я хочу, чтобы ты приняла ислам и вышла за меня замуж, чтобы ты надела платок на голову и больше никогда не ходила в юбке, которая кончается выше бедер и ниже пупка, а я, если будет на то воля Аллаха, найду чем прокормить нас и наших детей.
Света засмеялась и поцеловала его мокрыми от водки губами, а потом сказала:
– Лучше поехали в Ниццу.
Вот прошло три дня, и Джаватхан вечером сидел в кафе со своей девушкой, когда к нему за столик кто-то подсел. Джаватхан поднял голову и узнал Ниязбека Маликова по кличке Сова. Ниязбек тогда еще не был так известен, но имя его было уже не из последних. Все знали, что он единственный выжил после расстрела семерых аварцев у Большого театра, и еще все знали, что он отомстил убийцам и взял на себя все долги покойных, хотя у них особо не оказалось ничего, кроме долгов.
– Что это за история с кафе, которое сожгли не днем? – спросил Ниязбек.
– Не знаю, о чем ты говоришь, – ответил Джаватхан.
– Ты хороший парень, – промолвил Ниязбек, – а связался со швалью. Когда они тебя сдадут, позвони мне.
С этими словами Ниязбек протянул ему номер телефона и ушел, а Джаватхан вместе со своей девушкой поехали к ней на квартиру.
Через неделю в клубе должен был состояться очередной бой. Против Джаватхана должен был драться какой-то малаец, и Джаватхану обещали за этот бой сорок тысяч долларов. И вот, когда хозяин клуба посмотрел на ставки, он понял, что на Джаватхане в этот раз много не заработаешь, потому что все ставили на лезгина. За час до поединка он вызвал Джаватхана к себе и сказал:
– Ты должен проиграть этот бой.
– Это как решит Аллах, – ответил Джаватхан.
– В этом клубе вместо Аллаха я, – сказал Станислав Григорьевич.
Малаец был сильный противник, но так получилось, что Джаватхан выиграл этот бой. На следующий день после поединка Джаватхан приехал в клуб и застал там хозяина клуба одного. Джаватхан стал извиняться, но хозяин только махнул рукой.
– Не бери себе в голову, – сказал хозяин, – это вообще нужно было не мне. Это нужно было Сергею, любовнику Светки.
– Что ты сказал? – спросил Джаватхан.
– Ты что, не знал, что Светка – любовница Сергея? – спросил хозяин клуба. – Он и сейчас, наверное, у нее.
Джаватхан повернулся и вышел из клуба. Он поехал на квартиру, которую снимал для Светы, и, когда поднялся по лестнице, он увидел, что возле ее двери маются два русских охранника. Джаватхан удивился, что охранников всего двое. Он сгреб охранников и стукнул их лбами, а потом открыл квартиру и затащил их внутрь.
Сергей услышал в прихожей шум и выскочил как раз вовремя, чтобы увидеть, как Джаватхан затаскивает в квартиру его охранников. Он бросился в комнату, где у него с остальной одеждой лежал пистолет, но лезгин ударил его по зубам, и Сергей полетел на пол отдельно от своих зубов. После этого Джаватхан сел на Сергея и стал душить, но тут в прихожую ворвались остальные охранники.
Джаватхан увидел, что дело плохо, вырвал у охранника пистолет и выскочил в окно. Охрана стала стрелять по Джаватхану, но только слегка задела ему руку.
Как мы уже заметили, Джаватхан был неглупый человек. Если он думал, он думал правильно, только он обычно бил сначала, а думал потом. И сейчас Джаватхан понимал, что хозяин клуба сказал ему про Сергея не просто так, а чтобы подставить в отместку за выигранный бой. Джаватхан поразмыслил немного и набрал телефон, который ему дал Ниязбек.
– Мне надо уехать из Москвы, – сказал Джаватхан. Спустя неделю Джаватхан уже был с подложным паспортом в Эмиратах, а оттуда он поехал в Мекку.
Джаватхан пробыл в Мекке две недели и еще два месяца в Азербайджане, а потом он вернулся вместе с отрядом моджахедов в Чечню. Ему передавали, что Ниязбек не очень-то доволен его решением, но Джаватхан сказал: «Я довольно дрался в боях без правил. Теперь я хочу драться за Аллаха и вижу, что все наши беды оттого, что неверные правят мусульманами».
Кроме этого, у Джаватхана был свой счет к русским. Хозяин клуба, который его подставил, был русский, Света была русская, и русским был Сергей.
Джаватхан воевал почти год. Потом его ранили, и он лечился в Баку, а потом война кончилась, и выздоровевший Джаватхан приехал в Грозный.
Джаватхана принимали с большим почетом. Он встретился с президентом Ичкерии и заехал в шариатскую гвардию, а вечером он поехал к боевому товарищу. Это была очень большая встреча, на которой, кроме вайнахов, были еще и аварцы, и лезгины, и адыги. Среди гостей был и Ниязбек Они все сидели за общим столом в одном огромном зале, и для них танцевали тринадцатилетние девочки. Одну из девочек старый боевой товарищ Джаватхана взял за руку и посадил ему на колени.
– Эту девочку, – сказал он, – еще никто не трогал. Мы ее приготовили для тебя.
Джаватхан велел девочке отойти и увидел, что рядом с ним сидит Ниязбек.
– Ты давно был в Москве? – спросил Джаватхан.
– Месяца два назад, – ответил Ниязбек.
– А ты не знаешь, как там Света? Она по-прежнему работает в «Сумерках ночи»?
Ниязбек помолчал, потом ответил:
– Она довольно долго бегала по Москве, чтобы против тебя не возбуждали уголовного дела. Сергей так и не подал заявления. Вообще похоже, что она относилась к тебе лучше, чем могло показаться. А потом она куда-то делась.
Ниязбек посмотрел на пьяных гостей вокруг, вздохнул и сказал:
– Что ты думаешь обо всем этом?
– Я думал, что сражаюсь за Аллаха, – ответил Джават-хан, – а теперь мне кажется, что я снова участвую в боях без правил, и в этих боях слишком много договорных матчей. Я не знаю, что мне делать.
– Если ты не знаешь, что тебе делать, почему бы тебе не вернуться в родное село? – сказал Ниязбек.
Джаватхан уехал из Грозного на следующее утро. Он взял с собой семерых самых близких людей, да еще они заехали на грозненский базар за оружием. Оружие было дешевым, и они набили им багажники, как колхозник набивает прицеп картошкой.
Дорога до родного села заняла всего восемь часов. На Кавказе снова был мир, и к Джаватхану не очень цеплялись. На некоторых блокпостах он платил деньги, а самым приставучим ссылался на Ниязбека.
Когда Джаватхан доехал до родного села, было еще светло. Этот глухой горный район граничил с Азербайджаном, и война не коснулась его совершенно. Когда джипы Джаватхана перевалили через хребет, Джаватхан увидел далеко внизу зелень садов вокруг деревни, овец на выгоревших склонах и белые шапки гор под голубым небом.
Спустя полчаса джип Джаватхана остановился у высоких ворот. Джаватхан толкнул незапертую калитку и вошел внутрь. Двор был чисто выметен, от угла дома тянулась сетка-рабица, за ней толклись белые гуси, а во дворе, под потемневшим от времени навесом, молодуха в платке и длинной юбке перепеленывала ребенка.
Джаватхан остановился около калитки. На нем был турецкий камуфляж и тяжелые горные ботинки. За плечом у него висел «Калашников», а на поясе – граната и нож Другой нож, с тяжелой залитой свинцом рукоятью, Джаватхан укрепил у ботинка. За эти полтора года Джаватхан весь оброс бородой, и в плече его после ранения часто гуляла боль.
Джаватхан стоял и смотрел на двор, в котором он вырос, на молодуху с ребенком и на белые склоны гор, облитые золотом солнца, и он вспомнил Москву, клуб, бои без правил и ночной ад под Первомайкой, когда он в числе других добровольцев скатился в ров, полагая, что русские его заминировали: а они поленились это сделать. Он думал о том, что все это время он мог бы жить в селе и молиться Аллаху и что это могли быть его ребенок и его жена.
Потом молодуха под навесом обернулась, и Джаватхан увидел, что это Света. Он стоял несколько секунд, не веря своим глазам, а Света улыбнулась и сказала:
– Я не знала, как тебя найти, но я решила, что в конце концов ты обязательно приедешь в родное село. Мы поладили с твоей матерью, и я рада, что твой сын не будет расти без отца.
Глава четвертая
ПРАВИЛА ИГРЫ В ГОЛЬФ
Третий взрыв прогремел пятнадцатого сентября в два часа ночи на железнодорожном перегоне Торби-кала – Акхол. Бомба была заложена совершенно так же, как и в первый раз, – под полотно отремонтированного переезда. Однако на этот раз ее жертвой стала не машина, а грузовой поезд. Подрывник нажал кнопку, как в учебнике, на середине состава, когда бомба поравнялась с десятым вагоном. Одиннадцатый вагон был гружен боеприпасами для Чечни; взрыв был такой силы, что в домах вдоль железной дороги на два квартала вглубь повылетали стекла. Всего в поезде было шесть вагонов с боеприпасами, но, по счастью, они были снаряжены строго по уставу. Один вагон груженый, два пустых. Остальные вагоны сошли под откос, но не сдетонировали.
Взрывом было разрушено двести метров железнодорожного полотна. Человеческих жертв не было. Версия о причастности руководства республики к устранению Ибрагима Маликова была окончательно похоронена под обломками поезда.
– Хотим мы того или нет, Владислав Авдеевич, – сказал замглавы УФСБ полковник Шеболев, – но террористы взрывали вашу, и только вашу машину. Они полагали, что вы находитесь внутри. Это классический почерк терактов в республике. Они направлены против федералов, против милиции, против войск. Они никогда не направлены намеренно против местного населения. Поезд с боеприпасами, БТР со спецназом, машина с полпредом – вот их цель. Ибрагим Маликов оказался случайно на вашем месте.
Панков сидел молча, уперев глаза в полированный стол.
– Слушай, Гена, – вдруг задал он вопрос, мучивший его с первого дня приезда, – а почему Арсаев не взрывает бензовозы?
– Что?
– Половину нефти в республике возят через Бараний перевал. Почему он не взрывает бензовозы?
– Потому что ему платят с каждой машины.
– И Ниязбек платит?
– Ему платят даже Аслановы.
– А менты? Им же тоже платят?
– Чем больше их взрывают, тем меньше им платят.
Панков попытался осмыслить схему экономики, при которой президент платит главному террористу республики за то, чтобы тот не мешал его сыну воровать нефть, а милиционеров мочат для того, чтобы те не конкурировали с террористом в благородном деле нефтяного рэкета. Осмыслению схема поддавалась плохо.
– Вам надо усилить охрану, – сказал Шеболев. – Я настаиваю, чтобы вы выписали из Москвы по крайней мере еще восемь офицеров ФСО. А пока вы этого не сделаете, вас будет охранять спецгруппа «Юг». Люди Арзо.
– Он меня уже охранял, – буркнул Панков, – впечатления были незабываемые.
***
Вечером после этого разговора Панков позвонил Ниязбеку и попросил о встрече. Ниязбек сказал, что он в спортклубе.
Новый клуб примыкал к старому стадиону, занятому вещевым рынком, и выглядел очень прилично: трехэтажное с иголочки здание с высокими потолками и двумя щуплыми босоногими пацанятами у входа. Пацанята сидели на корточках, и на шеях их болталось по автомату.
Внутри из-за позднего времени было тихо и пустынно. Панков с охраной шли по мягким матам, и с обеих сторон на полпреда глядели пустынные залы, полные отражающихся в зеркалах тренажеров, напоминающих импрессионистские скульптуры или орудия пытки.
Освещен был лишь один зал; вдоль стены на татами сидели полтора десятка парней, а в центре зала с противником дрался Ниязбек. Близорукий Панков никогда особо не любил фильмов с драками, а здесь и вовсе не мог уследить за происходящим: бойцы располагались слишком далеко от него, крупного плана не было, и Панков мог заметить только то, что Ниязбек значительно превосходит своего противника. Тем не менее он не считал нужным щадить его или драться вполсилы, и через минуту, попавшись на обманный финт, парень отшатнулся от Ниязбека и получил нокаутирующий удар в лицо.
Минуты две парень просто лежал на татами, приходя в себя, а потом Ниязбек протянул ему руку и помог подняться.
– Запомни, – сказал Ниязбек побежденному, – никогда не отступай. Если тебе наносят обманный удар, ты можешь идти на противника. Можешь уйти в сторону. Но если ты отходишь назад, тебя добьют.
Ниязбек повернулся к Панкову. Его короткие черные волосы взмокли, и в подмышках белого кимоно Панков заметил темные круги пота. Во время боя ворот кимоно разошелся, и полпред заметил, что начинающийся на шее шрам спускается глубоко, почти до самого сердца. Ниязбек был босиком, и Панков впервые обратил внимание на его ступни, большие, овальные, с неровными пальцами, неправильно сросшимися после многочисленных переломов.
Ниязбек сошел с ковра и пожал полпреду руку.
– Послушай, – неожиданно сказал Панков, – научи меня драться. Ну, покажи хотя бы, как защитить себя.
Ниязбек улыбнулся.
– Зачем тебе? – удивился он искренне. – Ты же как женщина. С тебя спросу нет.
***
После этого разговора они направились домой к Ниязбеку. Ужин, ожидавший их за накрытым у бассейна столом, был, как всегда, без вина и без водки. Кроме Панкова, русских за столом не было. Панков сидел справа от Ниязбека, и напротив него сидел Хизри.
Хромец лукаво улыбался и откусывал узкими влажными губами сушеную колбасу прямо с кончика ножа. От его улыбки Панкова почему-то бросало в дрожь. Панков очень хорошо помнил диалог между ним и министром МВД, пересказанный ему министром же. Хизри пришел в кабинет Арифа, и тот спросил, кто убил зятя Телаева. «Я», – коротко ответил Хизри. «А почему?» – спросил министр. «А что, не ясно?» – поинтересовался Хизри. «Но ты понимаешь, что я обязан тебя арестовать?» – «Попробуй», – откровенно улыбаясь, ответил Хизри.
Ниязбек и Магомедсалих ничего не ели; время от времени за воротами раздавался шорох подъехавших шин, и охрана впускала очередного посетителя, который либо присаживался к общему столу, либо о чем-то беседовал с Ниязбеком в густой тени возле бассейна.
Панков очень внимательно следил за женщинами, подающими на стол блюда. Когда на пороге кухни мелькнул силуэт Аминат, полпред словно невзначай встал, убедился, что Ниязбек разговаривает с кем-то у машины, и направился прогулочным шагом по мощенному плиткой дворику.
Когда он достиг кухни, на ее пороге стоял Хизри. Хромец улыбался во все свои четыре золотых зуба, и ткань слегка взмокшей от пота футболки обрисовывала его тощие ребра и рукояти пистолетов под ребрами.
– Жарко, – сказал Хизри.
– Жарко, – согласился Панков, – а мне бы… сортир. Хизри потянулся, как просыпающаяся гюрза, и вынул из-за пояса пистолет. Выщелкнул обойму, проверил патрон в патроннике, загнал обойму обратно и стволом пистолета показал Панкову направление.
– Сортир – туда, – лаконично сказал Хизри.
«Наглец, – подумал Панков, – киллер». Еще полгода назад он не мог бы вообразить, что будет сидеть за одним столом с людьми в черных майках и тренировочных штанах и что каждый из этих людей будет являться чемпионом мира или на худой конец Европы по какому-либо из видов мордобоя. Наверное, этих людей было достаточно и в России. Но в России они крышевали вещевые рынки и торговали наркотиками, а здесь они являлись элитой общества. Здесь они покупали себе – деньгами или угрозами – должности министров, и, стало быть, было что-то такое в атмосфере этих гор, что радикально отличало этих людей в черных майках от их российских коллег. Панкову не хотелось себе признаваться, что это что-то было верой в Аллаха. И что это что-то отличало людей Ниязбека не только от их российских коллег, но и от шайки, которая именовалась семьей президента Асланова.
Панков, раздраженный тем, что он не может поговорить с девушкой, вернулся к столу и принялся грызть кусок засахарившегося щербета.
Рядом с ним Магомедсалих играл в шахматы со старшим одиннадцатилетним сыном Ниязбека, и, приглядевшись, Панков с досадой понял, что все-таки гольф – это единственный вид спорта, в котором он мог бы победить молодого аварца. Выиграв партию, Магомедсалих встал и щелчком опрокинул вражеского короля.
– Бах! Контрольный выстрел, – сказал Магомедсалих.
Две недели назад Магомедсалиха Салимханова назначили заместителем гендиректора морского порта, и Панкова так и подмывало спросить, как это назначение связано с кратковременной пропажей самого директора, наделавшей много слухов в Торби-кале.
Ниязбек между тем попрощался с очередным собеседником, приехавшим на бронированной «ауди», проследил, как уезжает машина, и подошел к Панкову.
– Поговорим? – предложил он.
Они поднялись по наружной лесенке на второй этаж и оказались в просторной гостиной с диванами и коврами. В углу стоял огромный плоскоэкранный телевизор.
Панков про себя с раздражением подумал, что ему, видимо, оказали большую честь. Если со всеми остальными посетителями разговаривали возле машины или за общим столом, то его, так и быть, пригласили в дом. Потом Панков глянул вниз и обнаружил, что забыл снять туфли. На тонком черно-бордовом ковре остались их отпечатки, и полпред почувствовал себя европейским дикарем, зашедшим в мусульманский дом. Он покраснел, подошел к порогу комнаты и скинул обувь.
Когда он вернулся, Ниязбек уже сидел в тяжелом кожаном кресле. Удобная свободная одежда скрадывала его мускулы, темно-коричневые совиные глаза смотрели спокойно и чуть устало, и под этим взглядом московский чиновник смутился и вдруг спросил вовсе не то, что он намеревался спросить.
– Ниязбек, почему ты себе не купишь должность? Ты вон Джаватхану купил замминистра по налогам, почему не себе?
– Это – хорам, – сказал Ниязбек – Запрещено.
– Что – харам?
– Налоговая. Таможня. Они – харам. Мусульманин должен платить закят, и больше ничего. Как же я буду собирать с других мусульман деньги, которые они не должны платить?
– А банкиром быть – тоже харам?
– Конечно.
Панков внезапно вспомнил одну из старых выходок Ниязбека, про которую ему рассказали неделю назад. Случилась она еще в те времена, когда всесильный серый кардинал республики Гамзат Асланов был простым коммерсантом и шурином Ниязбека. Тогда Гамзат взял кредит в каком-то банке и, естественно, его проел. Ниязбек пришел в банк и предложил, что он вернет половину кредита, а другую половину пусть простят. В банке отказались, и тогда Ниязбек со своими людьми положили банкиров на пол, пистолетными выстрелами раскурочили сейф и сожгли все бывшие там бумаги, и том числе и кредитную документацию. Дело было в начале 90-х, никаких компьютерных копий у банка не было, и банк вскоре умер. Оказывается, с точки зрения Ниязбека, он вообще не совершал ничего плохого, а просто наказывал людей, которые занимаются небогоугодным делом – дают деньги под проценты.
– Значит, налоги собирать – харам. А убивать людей?
Ниязбек помолчал.
– У мусульманина, – сказал Ниязбек, – есть пять обязанностей. Веровать в Аллаха и пророка его Мухаммада, да будет благословенно имя его, молиться пять раз в день, совершить хадж, соблюдать пост и платить закят. Ты мне можешь найти среди этих пяти обязанностей обязанность не убивать?
– А президентом быть – тоже харам? – внезапно спросил Панков.
– Нет. Только взяток не надо брать. И мусульман не надо грабить.
Панков помолчал несколько секунд. Черноволосый горец с высоким лбом и упрямой челюстью глядел на него темными хищными глазами, и полпреда внезапно пробрала дрожь. Он представил себе Ниязбека Маликова главой этой страны. «Это хуже Асланова, – внезапно понял он. – Это хуже Гамзата с его оргиями и трупами певичек. Это даже хуже Вахи Арсаева».
– Так о чем ты хотел поговорить, – спросил Ниязбек, – ведь не о таможне?
– Нет. О сегодняшнем взрыве. На железной дороге.
Ниязбек кивнул, но ничего не сказал.
– Ты по-прежнему считаешь, что убийство Игоря – дело рук Гамзата Асланова?
Ниязбек промолчал.
– Тогда приведи мне доводы «за». Я хочу их услышать.
Ни слова в ответ.
– Послушай, Ниязбек, ты брат Игоря, а я его друг. И мне не безразлично, кто его убил. И я не собираюсь прощать этим людям. Но с этого проклятого склада пропали четыре бомбы. Одна разорвала на куски БТР с федералами. Другая – поезд с боеприпасами. Третья убила Игоря. Это один почерк, один стиль, я что, должен думать, что президент республики или его сын сами взрывают у себя БТРы? Я еще готов допустить, что президент может кого-то подстрелить. Что Гамзат для поднятия престижа с удовольствием сфальсифицирует и раскроет какой-нибудь плюгавенький теракт, подорванный пустой «газон» или там двести граммов тротила в урне с мусором. Но уничтожать спецназ ФСБ? Взрывать поезда с боеприпасами?
– И кого хотели уничтожить вместо брата?
– Меня. Они думали, что в машине – я. Это я виноват в смерти Игоря, Ниязбек. Давай смотреть правде в глаза. Если ты ищешь виноватых, убей меня. Тебе будет легче?
Горец продолжал улыбаться.
– Что тебе сказал Ваха? – спросил Панков.
– Какой Ваха?
– Не прикидывайся. Ваха Арсаев. Ты виделся с ним на похоронах брата. Он тебе наложил целую кучу вранья, так? Он сказал, что это не он убил Игоря? Он был вне себя от страха, ведь он хотел убить полпреда, русского, за которого никто не будет мстить, а получилось, что ты теперь его кровник?! И он врал тебе, что это не он, что это Аслановы. У него достало наглости прийти, а ты его отпустил. Ты понимаешь, что ты отпустил убийцу своего брата только потому, что ненависть к Аслановым замутила тебе глаза? Какие у тебя дела с Арсаевым, кроме того, что ты платишь ему за проезд?
– У меня нет с ним дел.
– Ты его по крайней мере ищешь?
– Ищу.
– Так что вы обсуждали, Ниязбек? Как вдвоем уничтожить законного президента республики? Ты понимаешь, что бы ты ни обсуждал, ты делал это с убийцей своего брата?
– Я не видел Арсаева.
– Поклянись Аллахом.
– Аллахом не клянутся по каждому пустяку, Слава, – сказал Ниязбек и вышел из гостиной, бросив цепкий взгляд на испачканный обувью ковер.
***
Владислав Панков возвращался в полпредство сильно взбешенный. Он полагал, что если он приедет домой к Маликову, то тот будет с ним говорить. Черт побери, любой чиновник в этой республике будет счастлив, если к нему приедет полпред. Все они называют себя правоверными и горцами, все они рассуждают о своей чести и гордости, но, когда дело доходит до аудиенции у полпреда Панкова, они готовы стоять в приемной хоть всенощную, хоть заутреню!
Панков не знал ни одного человека в республике, включая ее президента, который не начал бы заикаться от счастья, если б Панков к нему приехал.
А Ниязбек?
А Ниязбек Маликов потратил на него ровно десять минут, столько же, сколько он потратил на какого-то худого старика, заехавшего во двор на ржавой «пятерке», и на двоих черкесов в «гелендевагене». Остальное время полпред сидел за общим столом среди людей в тренировочных штанах. Точнее, министров в тренировочных штанах.
Что, если на то пошло, он знает о человеке по имени Ниязбек Маликов?
Он знает, что тот спас его жизнь.
Арзо украл Панкова, а Ниязбек его спас.
Но разве Ниязбек так уж отличался от Арзо?
Ниязбек ездил с вооруженными охранниками по чеченским горам. Он ездил свободно там, где федералам был путь закрыт. Он говорил свободно с теми, кто разговаривал с федералами только языком пуль. Он заходил в их дома, ел на их свадьбах и соболезновал на их похоронах. Он был свой – а что надо делать, чтобы стать своим для таких, как Арзо?
Ниязбек воровал людей – он сам открыто в этом признавался. Ниязбек убивал – в этом у Панкова не было никаких сомнений, и по крайней мере на двух человек в окружении Ниязбека указывали как на закоренелых киллеров. Не бандитов даже, не боевиков, каким бы ни было растяжимым это понятие в здешних местах, под боевика здесь спокойно попадали министры. Киллеров. Профессионалов высокого разряда. Мастеров спорта по взрывному и снайперскому делу.
Игорь Маликов никогда не рассказывал Владиславу о своем брате. Что он мог бы рассказать еще, кроме безобидной по местным меркам истории об оружии, провезенном с помощью депутатской «корочки» через пол-Москвы?
***
Полпред ушел, а Ниязбек Маликов спустился во двор, к накрытому столу. Он налил себе воды, но потом взглянул на солнце, краешек которого еще торчал из-под моря, поставил стакан на место и сел.
– А ведь он прав, – сказал Хизри.
Он стоял за дверью и слышал весь разговор.
Ниязбек покачивался на белом пластиковом стуле, и рука его поглаживала ремень автомата. Турнир между Московским городским гольф-клубом и сборной республики был назначен на послезавтра, и на этом турнире президент Асланов должен был играть в паре со своим сыном Гамзатом.
– Глупо будет, если мы убьем не того, – сказал Хизри.
Ниязбек молча встал и ушел в дом. Там он расстелил коврик и начал молиться.
Когда он вернулся, народу за столом немного прибавилось; приехали два племянника Ниязбека и с ними – младший брат Магомедсалиха. Месяц рамадан еще не наступил, но в этом доме многие держали уразу по два месяца, и ожидали заката солнца, чтобы поесть.
– Поехали, – сказал Ниязбек, – надо поговорить кое с кем.
***
Спустя пять минут черный бронированный «мерс» Ниязбека остановился перед невысокой стеной частного дома.
По иронии судьбы, дом находился на самой охраняемой трассе города: именно по этой дороге ездил в парламент Гамзат Асланов. Двухэтажный каменный дом переходил в двухметровый забор вокруг участка, железные ворота вели прямо в гараж, и над вделанной в них калиткой висела камера наблюдения. Тротуар перед домом был тщательно подметен, а у выезда стояли два больших горшка с красными цветами. Собственно, все дома на правой стороне улицы выглядели так же, и только напротив дома стоял очень ветхий деревянный особнячок. В нем размещалось здание народного суда.
«Мерс» проехал на полметра вперед перед воротами и остановился, загораживая выезд. Ниязбек, отворив дверь, вышел из машины. Магомедсалих тоже хотел вылезти, но Ниязбек бросил: «Сиди» – и захлопнул дверь.
Джип сопровождения ждал в трех метрах. Из него вышли два охранника с автоматами, нерешительно потоптались и по жесту Ниязбека сели обратно внутрь.
Ниязбек остался на улице один. Быстро темнело; солнце заваливалось куда-то в море, вода на горизонте была цвета пламени, и внезапно поднявшийся ветер нес по улице обертки от «Сникерсов» и иссохшие стебли травы. Клумба перед зданием суда цвела белым, синим и красным. Ниязбек подошел к воротам, поднял ладони, словно показывая камере, что в руках у него нет оружия, и нажал на кнопку звонка.
***
На втором этаже дома, нависающем над воротами, двое человек с ужасом наблюдали за остановившимся «мерсом». Оба были чрезвычайно молоды: одному было шестнадцать, другому девятнадцать с половиной. Оба они были братьями и во всем походили друг на друга: высокие и по-юношески худые, в ветхих от пота майках и грязноватых штанах. У одного штаны были из камуфляжной ткани, у другого – тренировочные.
– Это же русские шайтаны! – прошептал тот, который помоложе, по имени Касим.
– Нет, – сказал другой, – это… это… О Аллах, это Ниязбек!
– Разбуди Ваху, – проговорил Касим.
– Как он узнал, что мы тут?
В эту секунду Ниязбек надавил на кнопку домофона, и по комнате разлилась тревожная трель звонка.
– Кто там? – охрипшим от страха голосом спросил Касим.
– Мне надо поговорить с Вахой, – раздался ответ.
– Каким Вахой? – спросил Касим.
В следующую секунду его товарищ, высунувшись в окно, обдал асфальт под воротами автоматной очередью. Ниязбек среагировал мгновенно, едва лишь в окне показался силуэт, и рыбкой бросился за машину, вырывая в прыжке из-за пояса пистолет. Град пуль обрушился на бронированный «мерс» и клумбы с красными цветами. Зазвенели, осыпаясь, стекла в «лендкрузере» – охрана Ниязбека стреляла прямо из машины, рассудив, что разбитые стекла лучше, чем простреленная голова. Две автоматные очереди полоснули по раскрытым окнам второго этажа, и стрелявший боевик, слишком далеко высунувшийся из окна, вскрикнул, выронил автомат и сам вывалился следом.
Ниязбек отпрыгнул к стене, взмахнув рукой. В следующую секунду Магомедсалих, сидевший на водительском месте, воткнул заднюю скорость и крутанул руль. Пятитонная машина влепилась багажником в железные ворота, мгновенно сорвав их с петель. Дверцы машины распахнулись, и из них прямо в гараж выкатились Джаватхан с Магомедсалихом.
Наверху, в доме, Ваха Арсаев выпрыгнул в гостиную с автоматом в руке. Он спал, как жил, – в одежде и с оружием. Почти автоматически он заметил, что бронированный «мерс» перекрыл выезд из гаража, а потом он увидел номера «лендкрузера» и крайнюю малочисленность нападавших. «Если бы Ниязбек пришел убивать, он бы привел с собой сотню человек», – подумал Ваха.
– Кто стрелял? – заорал Арсаев.
Но орать было поздно: на той стороне улицы выскочивший из «лендкрузера» человек вынимал из багажника одноразовую «Муху». Ваха, почти не целясь, выстрелил в человека с «Мухой», и тот рухнул прямо в багажник. Касим сидел на полу. Он был ранен в ногу.
– Уходим, – приказал Ваха. Палец его уткнулся в Касима: – Прикрой нас.
Когда спустя пять минут, после недолгой, но яростной перестрелки, Ниязбек со своими людьми ворвался на второй этаж, там уже никого не было. Только возле окна сидел мертвый Касим, улыбаясь собственным распоротым кишкам. Внизу, в подвале, обнаружился подземный ход, уходивший куда-то к зданию суда. В ход никто не полез, опасаясь возможных растяжек Уже впоследствии выяснили, что Арсаев и еще двое боевиков прошли подземным лазом в дом, расположенный за два квартала от их явки. Там они вскочили в специально приготовленную на этот случай машину и были таковы.
Когда Ниязбек вышел из дверей дома, к воротам как раз подъезжали машины с мигалками. Из первой выскочил полковник Шеболев. При одном лишь взгляде на Ниязбека Шеболев понял все и закричал:
– Оцепите квартал! Черт, оцепите весь квартал!
– Поздно, – сказал Ниязбек, – райком закрыт. Все ушли на фронт.
– А кто-нибудь остался?
– Кто остался, тот вне зоны доступа, – проговорил Ниязбек, берясь за дверцу «мерседеса».
Они приехали домой спустя полчаса, по дороге заехав в больницу. Троюродный племянник Ниязбека, тот самый, который пытался жонглировать «Мухой» на виду у засевших в доме боевиков, получил тяжелое ранение в живот, да еще Магомедсалиху оцарапало плечо. Магомедсалих от госпитализации отказался, ему вкололи обезболивающее, обработали рану и отпустили восвояси.
Маликов загнал «мерседес» во двор и хотел уже было идти наверх, когда Хизри окликнул его:
– Ниязбек! У нас для тебя подарок Ниязбек обернулся.
Читать бесплатно другие книги:
