Кораблики, или «Помоги мне в пути…» Крапивин Владислав

— Завтра… То есть даже сегодня. Только надо отпросить тебя в школе.

2

В тот день уехать не удалось.

Приходилось принимать во внимание политическую обстановку. Как ни дико это мне казалось, но Старотополь находился теперь за границей. В так называемой ОРСВО — Объединенной Республике Северо-Восточных Областей. Граница была открытая, виз и разрешений не требовалось, но в Агентстве международных сообщений мне разъяснили: во-первых, надо оформить документ на мальчика, который едет со мной («там у них с этим строго»), а во-вторых, лучше сразу перечислить энную сумму на счет в Старотополе, потому что там иная валюта и с ней бывает немало путаницы.

Впрочем, все эти заботы милая девушка из Агентства взяла на себя, и к вечеру все было готово. В течение дня я побывал в школе и отпросил Петьку у его классной дамы на несколько дней, а потом встретился с Юджином. И рассказал ему про наши с Петькой новые «открытия».

Юджин вдруг крепко разозлился. Не на меня и не на Петьку, а на Комиссию по планированию научных разработок. Эта комиссия со своими «компьютерно-куриными мозгами» практически не давала ни гроша для работы Базовой группы и Лаборатории темпоральных исследований.

— Говорят: летит ваш Конус — и слава богу, чего вам еще-то? А дальнейшее, мол, копание в природе Времени — это, извините, сплошная мистика и несерьезное занятие… А ведь Петька-то — живое доказательство многомерности Пространства и параллельности миров. Сейчас бы вплотную приступить к этой проклятой формуле…

Юджин был прав, но я поморщился. Делать Петьку объектом исследований и экспериментов не хотелось. «Живое доказательство» в это время дурачилось с Митей Горским в кают-компании базы.

Юджин сказал:

— Я понимаю, почему ты насупился. Бережешь пацана. И себя заодно. И правильно… Мне, честно говоря, Петька тоже дороже всех темпоральных и пространственных проблем.

Я поверил Юджину. Я знал, что к Петьке он привязан. Может, потому, что вспоминает своих внуков: Егорку и Кирилла, с которыми почти не видится. Единственное дитя Юджина — дочка Елена с отцом не ладила и свидания своих сыновей с дедом не одобряла.

А Юджин продолжал:

— Но ведь обидно, черт возьми! Государственная лаборатория, учреждение Особой важности, а отношение к нему хуже, чем к захудалой мастерской… Этот подонок Полоз один сумел создать, по сути дела, целый институт по вылавливанию жителей прошлого, а мы все на том же уровне, что полвека назад…

— Ну, какой там у него институт… — осторожно возразил я.

— А ты что думал? Что его хроноскоп — машинка с пианинной клавиатурой? Это же был только пульт. А подвалы были набиты энергоблоками и конденсаторами биополя. Как бы иначе он сумел добиться материализации живых тел!

Я опять поморщился: не хотелось об этом. Но все же заспорил:

— Само по себе это дело нехитрое, когда есть программа…

— Нехитрое в принципе, но технологически емкое. И надо сказать, что этот тип…

— Слушай, ну его к свиньям! — не выдержал я. — Не надо о пакостном перед дорогой.

— И то правда… Ну, тогда один совет на дорогу. Там, в Старотополе, ты будь повнимательней…

— В каком смысле?

— Во всех. Не та страна, что у нас. Степень благополучия на порядок ниже.

— Ох, а здесь уж «степень благополучия»! — буркнул я, вспомнив недавние вылазки террористов.

— И все-таки… — серьезно сказал Юджин.

Выехали мы следующим утром. Поездом. Решили поглядеть в окна, какая она нынче, матушка-Земля. До Старотополя было около двух с половиной тысяч километров. Экспресс-торпеда свистел по насыпям и эстакадам со скоростью полтысячи в час. Первую половину пути Петька плющил нос о выгнутое стекло громадного иллюминатора. Да и я почти не отрывался от окна.

Земля была красива: с пестрыми красками осени на горных склонах, с синими, выгнутыми, словно края гигантского блюда, горизонтами, с шапками облаков, пробитых веерными лучами. С белой россыпью городов и поселков на берегах и холмах…

Все эти картины разворачивались, наплывали и убегали назад с небывалой быстротой.

Когда поезд взлетал на эстакады, казалось, что мы в самолете.

Впрочем, Петька сказал иначе:

— Это, наверно, как твоя «Игла», которая прокалывает космос…

Было совсем не похоже, но я отозвался покладисто:

— Пожалуй…

— Пит, а зачем вообще прокалывать Пространство? Зачем туннели к другим звездам?

— Трудный вопрос… Говорить «зачем» тут, пожалуй, бессмысленно. Человечество раздвигает границы мира… Сейчас вот уже открыта обитаемая станция на Плутоне, почти что на границе Системы. И приходит черед путешествий к другим звездам.

Петька съёжился в пухлом кресле и уже не смотрел в окно. Сказал досадливо:

— Ты как-то не так объясняешь. Слишком просто.

— Извини уж. Как умею…

— Ты не обижайся. Но, по-моему, ты же сам понимаешь…

— Что?

— Что туннель в Пространстве — это… ну, не просто дорога к другой звезде. Это что-то вообще совсем новое. И тут загадка: зачем он нужен?…

Вот копнул, негодник! То самое, что всегда царапало всех нас и чему не было названия. Потому что это было предчувствие, а предчувствиям нет места в программе. По крайней мере, так утверждал строгий Валентин Сапегин. Он был прав. Настройка Конуса требовала предельной четкости…

Я хотел было пробурчать, что эта тема не для философов в коротких штанишках. Но сразу пришло воспоминание, как я, десятилетний, сижу поздним вечером на крыше, жду маму, которая почему-то долго не идет со станции, и смотрю сквозь созвездие Большой Медведицы в дальнюю-дальнюю глубину миров. И возникает «замирательное» чувство слияния с этой бесконечностью. А сквозь него все равно пробивается тревога: почему же мамы так долго нет? Поезд опоздал, что ли?…

И вырвалось у меня то, чего говорить Петьке, конечно, не следовало. Просто не удержался:

— Может, он для того, этот туннель, чтобы каждый мог догнать маму. Если ушла по рельсам…

Я тут же испугался. А Петька молчал. Словно задремал.

Я проговорил поспешно:

— А в общем-то никто не знает, чего можно ждать в конце туннеля…

Петька спросил, не глядя на меня:

— А тебе… разве не интересно, что там?

— Ну почему же…

— А зачем ты тогда ушел с «Иглы»?

Он опять копнул то, что я и сам-то лишний раз трогать опасался.

Но ответил я честно:

— Много причин… Во-первых, стало страшно совсем оторваться от своего времени. А тут все-таки хоть что-то осталось. И Юджин… А самое главное: у каждого заранее была своя задача. Идти до конца должны двое — Дон и Рухадзе. Они себя к этому готовили. А я должен был за полтора года отладить навигационные системы, внести все коррективы, убедиться в полной контактности Конуса с теми двумя и уйти… Моя главная задача во всей этой работе была добиться, чтобы туннель возник, начал существовать в Пространстве. А его окончание — дело других.

Петька повозился в кресле.

— По-моему, Пит, ты сам себе пудришь мозги…

— Сейчас получишь по заднице!

— Вдова! — хихикнул он.

Тогда я сказал мстительно:

— Если бы я не вернулся в положенное время, как бы мы встретились? Кто бы пришел на выручку вашей светлости?

— Тогда, значит, судьба, — примирительно согласился он.

— То-то же…

— А ты веришь в судьбу?

— Еще бы…

— А в бессмертную душу?

— Если бы не она, то одна сопливая вредная личность осталась бы безмозглым биороботом…

— Ну, это еще надо доказать, — строптиво заявил Петька. Однако почему-то протянул руку через мягкий подлокотник и взял меня за локоть. А потом и лег щекой на мое плечо.

— То-то же… — опять сказал я.

Петька подышал рядышком и задал неожиданный вопрос:

— А в Конусе тоже есть бессмертная душа? Ты ведь говорил, что он совсем как живое существо, как человек, только в тыщу раз умнее.

— Не умнее, а мыслит иными, многопространственными категориями…

— Ну, тем более.

— Кто его знает… — вздохнул я. — Мы, Петух, пока топчемся у границы Запределья и пытаемся найти щелку, чтобы заглянуть в него…

— Не искать надо, а ковырять, — мудро заметил он.

— Вот и ковыряем. Для того и туннель…

Петька не стал больше спорить. Долго молчал.

Я понемногу забеспокоился.

— Чего притих?

— Думаю, как там Кыс. Будет без меня скучать, бедный…

3

Старотополь вырос из-за горизонта разноцветными башнями высотных строений, мачтами межпланетной связи. Ничего похожего на прежний наш родной город мы не увидели — ни при подходе поезда, ни тогда, когда катили в наемной машине (с живым водителем) по шумным современно-пестрым улицам. Можно было подумать сперва, что и не уезжали из Византийска. Впрочем, погода была совсем не южная. Серая и сырая — настоящая осень. Петьку я еще в поезде заставил переодеться в теплый костюм — теперь он щеголял в черно-оранжевой курточке с подогревом и в брюках из искусственной замши. Но мою тетратканевую куртку продолжал упрямо таскать на плечах.

Двухкомнатный номер для нас был заказан заранее. В незнакомом отеле «Морской» на незнакомой улице Чаек. Портье-компьютер, гостеприимно помигав огоньками, выдвинул пластмассовую ладонь с ключом и поздравил нас с приездом. В номере на девятом этаже Петька тут же кинулся к персоналке «Агат» с принтером. Он уже поднаторел в современной электронике. Умело вызвал справочную службу и попросил карту Старотополя. Принтер безотказно выдал цветную схему на шести стандартных листах.

— Смотри, — прошептал Петька. — Кладбище сохранилось. Вот оно.

На юго-западе центральной части зеленело неровное пятно, усыпанное мелкими крестиками. В точности, как на старых топографических картах. И надпись была: «Загорское кл-ще (ст.)». Очевидно, «ст.» — это «старое».

Мы условились, что сегодня на кладбище не пойдем. Этот поход с разведкой требовал… ну, особого настроения, что ли. И решили мы, что отправимся туда с утра, со свежими силами и с приготовленной для такого дела душой. А сегодня побродим по городу и поищем знакомые места…

Мы бродили до вечера, хотя погода не располагала к прогулкам.

Лет двадцать назад в Старотополе и в окрестных землях произошли события «географического масштаба». Исполнилась мечта идиотов: деятели из Института гидрографии и мелиорации добились осуществления проекта, который обсуждался еще во времена моего детства. Были построены гигантские плотины, ближние низменности превратились в систему водохранилищ, а город сделался морским портом.

Помню, что в детские годы меня эти планы приводили в восторг: чудились водные горизонты, океанские просторы и маяки на речном обрыве, который стал морским берегом. Позже сделалась ясной бредовость этих планов. Природу трогать было нельзя: и так над ней поиздевались достаточно. Однако потом выросло новое поколение кретинов, и, когда я был на «Игле», Старотопольское «рукотворное море» появилось на картах.

В результате изменился климат. Сырой ветер приносил с воды промозглую морось, пасмурное небо давило город.

Даже Петька был недоволен. Раньше-то он, как и я, мечтал о морских просторах у родного города, но сейчас был согласен, что здесь они ни к чему. Он ведь теперь и так жил у моря, а в Старотополе ему жаль было знакомой реки Салги, слившейся с водохранилищем, жаль оврага, который превратился в извилистый залив с бетонной набережной и высокими ажурными мостами. Жаль было прежней сухой старотопольской осени с проблесками солнца и шуршанием листьев…

И вообще обоим нам жаль было старого города. Его следы мы отыскали не сразу. Лишь потом, приглядевшись, стали узнавать знакомые кирпичные дома, зажатые среди современных высотных корпусов. С радостью увидели на берегу здание музея со знакомыми курантами. Затем сквозь сеющий дождик различили на фоне серых небоскребов башни и колокольни Троицкого монастыря.

Ни старый деревянный дом наш в Полынном переулке, ни сам переулок, ни даже улица Гончарная не сохранились. Мы этого ожидали, но все равно стало грустно.

— А может, хотя бы церковь осталась? — тихо спросил Петька. — Ну та, с подвалом. У оврага…

Церковь осталась. Но нашли ее мы не сразу. Берег оврага (то есть Овражной бухты теперь) оказался смещен, передвинут, укреплен бетонными плитами, и церковь стояла поодаль от воды. К тому же узнать ее было трудно: кирпич покрыли голубоватой штукатуркой, выстроили заново колокольню в стиле позднего барокко — с белыми полуколоннами, изящными обводами арок и шпилем. И мало того, неподалеку от нашей церкви стояли еще две: одна — небольшая, белая, с древнерусской шатровой колоколенкой, другая — просторная, с порталом и круглым куполом — этакий образец классицизма девятнадцатого века.

Построили их, конечно, не в очень далекие времена, однако стиль соблюли прекрасно.

Церкви стояли по углам маленькой треугольной площади. Оказалось, что она так и называется — площадь Трех церквей.

Здесь был кусочек прежнего Старотополя, хотя две церкви мы видели впервые, а третью узнали кое-как. Все равно в этой площади чудилось что-то родное.

У высокого крыльца нашей церкви лежали по сторонам два громадных морских якоря. И мы с Петькой разом подумали, что, видимо, не зря оставили в подвале свой маленький парусник: сохранился здесь морской дух…

К сожалению, эта церковь оказалась закрыта, и мы зашли в соседнюю — ту, что с шатровой колоколенкой.

Было пусто и полутемно, лишь кое-где горели лампадки. Мы купили в автомате две тонкие свечки из натурального воска, затеплили перед маленьким образом Богородицы с Младенцем. Заискрился узорный золотистый нимб. Такой похожий на тот…

— Теперь можно не бояться… — вздохнул я. — Никто не выгонит из пионеров.

— Я и тогда не боялся, — шепнул этот упрямец. Впрочем, не сердито.

Мы постояли перед иконой, обняв друг друга — он меня за обширную талию, я его за плечо. Потом вышли на площадь.

Морось в воздухе исчезла, ветер стал суше, в облаках появились желтые проблески. В нашем настроении — тоже. Мы быстро зашагали вдоль Овражной бухты, на дне которой когда-то играли в разведчиков и партизан.

Теперь между высоких берегов тянулась лента желтовато-серой воды. У причалов толпились баржи, катера, лодки, небольшие прогулочные суда. В общем, всякий мелкий флот прибрежного плавания. Здесь же — на склонах и террасах, на площадках набережной — пестрели кафе, магазинчики, павильоны. Среди облетевших тополей извивались каменные лесенки-трапы.

Пожалуй, было здесь похоже на приморский Византийск. Но не совсем похоже. Во-первых, непривычная зябкость. Во-вторых, какая-то неряшливость, бедноватость, неухоженность. Мусор на тротуарах и ступенях. Груды пустых ящиков и бочонков у торговых лавок…

Несколько раз попадались навстречу юркие компании довольно замызганных ребятишек. Видеть таких на улицах Византийска мне в нынешние дни не приходилось. Там, даже если мальчишки были босые, растрепанные и ободранные после всяких приключений, в них была заметна ухоженность благополучных детей. Пусть многие жили без отцов, пусть не все было у них гладко, но это были отнюдь не голодные, а к тому же вольные и смелые дети, незнакомые с бедностью и страхом. И это даже самым сорванцам придавало оттенок аристократизма. Они всем встречным ясно смотрели в глаза.

Здешние ребята казались не такими. Я не о тех говорю, кто с родителями гулял по нарядному центру, а вот об этих, что держались опасливыми стайками. Была в них настороженность, печать бесприютности, цепкий, но боязливый интерес во взглядах…

Набережные становились всё неухоженней, магазинчики всё беднее, тротуары всё чаще сменялись скользкими тропинками. И на одной из тропинок нас встретил полицейский. В черном мундире, в нелепой, как у английского констебля времен Шерлока Холмса, каске. Пожилой, подтянутый. Поднес два пальца к козырьку.

— Прошу прощения, сударь. Вы иностранец?

Конечно, я насторожился.

— Да. Но я уроженец этого города. Хожу, вспоминаю детство. Полагаю, в этом занятии нет криминала?

Он интеллигентно улыбнулся:

— Ни малейшего. Но я не рекомендовал бы вам идти дальше в этом направлении. Нехорошее там место. Так называемые Пристаня.

— Что за Пристаня?

— Трущобы, прямо надо сказать. И за безопасность постороннего человека там трудно поручиться. Стараемся, конечно, и все-таки… Тем более вы с ребенком…

Петька оттопырил губы — оскорбился за «ребенка».

Но я сказал:

— Благодарю вас, сударь… Пойдем-ка, Петь, обратно. Кстати, уже и ноги гудят — натопались…

К отелю «Морской» мы пошли через небольшой сад со столетними тополями и березами. Довольно запущенный. С одной стороны сад замыкала темная кирпичная стена с поросшим кустиками верхом. Дорожка шла вдоль стены.

Петька вдруг взял меня за рукав.

— Это знаешь что? Это стена старой пекарни! Раньше здесь так вкусно свежим хлебом пахло! Помнишь?

Я вспомнил. Еще бы! Мимо пекарни я бегал в Дом пионеров на занятия хора! И однажды мы с Валькой Сапегиным выцарапали железным болтом на кирпичах наши инициалы. Просто так.

— Помнишь, Петька? Было такое?

— Ага, было! Пошли!

Мы двинлись, разглядывая в метре от земли каждый кирпич. То, что мы искали, Петька увидел первый.

— Вот! Смотри!

Глубокие буквы на двух соседних кирпичах, почти черных от старости, были вполне различимы. «В. С.» и «П. В.», а еще на одном кирпиче — «1949».

Мы с Петькой погладили кирпичи, отошли и сели неподалеку на садовую скамейку из влажных реек. Сидели и смотрели на эту стену. И вспоминали сладкий хлебный запах давней поры.

А у стены тем временем появились пятеро пацанят. Разные, лет от восьми до двенадцати. Все такая же стайка — в неряшливой одежде, нестриженые, с повадками боязливых зверят. На нас глянули с подозрением, но потом успокоились. И занялись… чем бы вы думали? Старинной игрой в пристенок. Той, в которую дулись в детстве еще мы — украдкой от взрослых. Проигрывали друг другу тяжелые желтые пятаки, до боли в жилах растягивали пальцы, стараясь дотянуться от одной упавшей монетки до другой…

Я вдруг услышал, как Петька шумно звенит мелочью в кармане куртки (я сегодня наменял для него в банковском автомате целую горсть здешних латунных денежек со старинным гербом Старотополя). Он азартно следил за игроками. Потом выдохнул:

— Не умеют играть…

— Петух, не смей, — запоздало сказал я.

Но он уже бесстрашно шагал к незнакомым мальчишкам.

Я напрягся, но… не двинулся. Хотя и понимал, что эта мелкая шпана встретит аккуратного, благополучного мальчика неласково. Ладно, не съедят. Пусть знает, как соваться к кому не надо.

Однако мальчишки встретили Петьку беззлобно. И кажется, без большого удивления. От скамейки до стены было шагов пятнадцать, я не различал слов негромкого разговора, но услышал дружелюбный смех старшего мальчика — этакого Гавроша с черными, ниже ушей волосами и в мешковатом грязном свитере.

И они начали играть! Спокойно, будто знакомые. Петька иногда что-то объяснял тонким своим бесстрашным голоском. Бил в стену монеткой легко, даже с изяществом, потом быстро приседал, растягивал пальцы и небрежно бросал в карман выигранные денежки. Оно и понятно! Я тоже в свое время играл неплохо… Сейчас я даже загляделся на Петьку.

Он, кажется, общелкал всех. Мальчишки стояли переглядывались, слегка разводили руками в потрепанных рукавах, самый маленький отвернулся, отошел в сторону, начал тереть глаза. Он был белоголовый, чумазый, в большущих ботинках без шнурков, в каком-то нелепом жилете. И, несмотря на холод, с голыми руками и в коротеньких обтрепанных штанах.

На него наконец все оглянулись. Петька брякнул полной пригоршней мелочи, подошел к малышу и молча опустил деньги в карман его жилета. По-моему, не только выигранные, но и свои. Затем… он поступил вовсе уж неожиданно. Сбросил мою куртку, дал ее подержать одному из мальчишек, сдернул с себя новую черно-оранжевую курточку с подогревом и накинул на плечи малыша, снова запахнулся в мою куртку. Я чувствовал, как Петьке хочется оглянуться на меня и как он себе это запрещает. Ладно, негодник, поговорим позже. А впрочем… Они с полминуты еще побеседовали. Малыш все трогал на себе Петькину курточку и как-то по-взрослому покачивал белой заросшей головой. Потом ребята пошли вдоль стены, а Петька ко мне.

Я чувствовал, как ему неловко, и ожидал с некоторым злорадством.

Он подошел, глянул исподлобья. Пробубнил:

— А чего… Мне и в этой нехолодно.

— Ну-ну…

— А они… почти что бездомные…

— Ты, кажется, оправдываешься, — язвительно сказал я.

— Ну и оправдываюсь… Ты небось ругаться будешь.

— Буду. Чего тебя понесло в эту компанию? Вот накостыляли бы — и драпать. И правильно бы сделали…

— Не накостыляли бы! Они ребят не трогают!

— Смотря каких…

— Никаких!

— Как это ты усмотрел в них такое благородство? С виду весьма характерные юные уголовники.

Петька хихикнул:

— Даже и не с виду!.. Но ребят правда не трогают. И деньги, которые проиграли, отдали сразу. Хотя и не должны были.

— Почему же не должны?

— Потому что между собой они, оказывается, играли понарошке. У них деньги общие. А я не знал, начал всерьез…

— Между собой понарошке, а если бы обыграли тебя, не вернули бы ни гроша, будь уверен.

— Нет… — вздохнул Петька. — Ты не понимаешь. Они какие-то не такие.

— Какие «не такие»?

— Ну ты, наверно, думаешь, это как сарайские пацаны в сорок девятом году…

Я, признаться, так и думал. Юные жители окраинного поселка Сараи были известны в свое время всему Старотополю.

— Сейчас другое время, — философски разъяснил Петька. — И нравы другие…

— Нравы!..

Петька сел рядышком и серьезно спросил:

— Знаешь, что они про тебя сказали?

— Про меня?… Спорим, что знаю! «Тот толстый фраер на скамейке небось твой папахен? Не зашибет за куртку?»

— Нет. Один попросил: «Скажи своему папе спасибо за куртку, он хороший…»

— Елки-палки, прямо рождественский рассказ… — крякнул я.

Петька взбодрился и весело сообщил:

— Теперь, между прочим, я свободно могу ходить по этим Пристаням. И ты со мной…

4

Но никакие Пристаня мы посещать, конечно, не стали. Следующим утром отправились мы на Загорское кладбище.

Это был густой массив косматых, черных от старости сосен, дремучих берез и тополей.

А внизу — сплошные кусты, репейники и бурьян.

Лишь к маленькой кладбищенской часовне тянулась расчищенная дорога. А дальше — джунгли.

Хорошо хоть, что с погодой нам повезло: утро выдалось неожиданно сухое и ясное.

Сквозь хвою и облетевшие ветки колюче светило холодное солнце, синели клочки неба. Но заросли, через которые мы пробирались, хранили в себе запахи вчерашнего дождя. Бр-р…

Петька уверенно ломился вперед. Кое-где среди могильных решеток сохранились намеки на дорожки, но чаще приходилось двигаться напролом.

Я сказал Петьке в спину:

— Неужели ты что-то помнишь? Ведь ничего же прежнего не осталось…

Он выговорил, отдувая от лица сухие листья и паутину:

— Главное — найти тот дом. Сторожку… А от нее точно на запад сто пятнадцать шагов. Я помню…

Ну да, он помнил, конечно. Для него-то много ли времени прошло! Но здесь прошло около сотни лет. И ничего памятного для Петьки безжалостное время не оставило.

Для меня тоже.

Где-то здесь были похоронены тетя Глаша и дядя Костя. Я, уже взрослый (но еще, конечно, до старта «Иглы»), приезжал в Старотополь, бывал на их могилах. Но теперь и не помышлял найти их в этом заросшем хаосе…

А Петька уверенно пробивался вперед, будто внутри у него был компас.

И мы вышли к древней кладбищенской сторожке! Я тоже узнал ее. Точнее, это была не сторожка, а длинный приземистый дом с узкими окнами и крутой двухскатной крышей. Сложенный наполовину из кирпича, а наполовину из плоских серых камней. Он врос в землю по самые окна. И все же, судя по протоптанной от крыльца дорожке, был обитаем… Петька подошел к углу дома, прищурился, глянул вдоль стены и решительно зашагал, что-то бормоча под нос. Про меня будто забыл.

И опять были заросли, косые ржавые решетки, кресты, переплетение веток и твердого, как проволока и жесть, репейника.

Вдруг Петька остановился. Резко. В двух шагах от могучего, прямо поднебесного тополя. Поднял голову, сказал шепотом:

— Ух, какой ты сделался…

— Это ты мне? — беспонятливо отозвался я.

— Это я ему. Тополю… Я его посадил вот таким. — Петька, не оглядываясь, поднял руку до плеча. — Это был большой сук, его отломило грозой от тополя на нашей улице, и я вкопал здесь. И он прижился…

— Ты уверен, что это он?

— Конечно! Смотри — шина! Я ее положил тогда, как загородку, вокруг саженца. А теперь — вот…

Метрах в двух от земли на могучем стволе сидела старинная автомобильная шина. Видимо тополек, превратившись в тополь, заполнил все ее кольцевое пространство, а потом, вырастая, поднял этот резиновый пояс в высоту; мало того, он в конце концов разорвал шину. И все же она сидела плотно, охватив ствол подковой.

«Ну а где же…» — стесненно подумал я. Или, кажется, сказал вслух. Вокруг была колючая высокая трава. Никакого намека на памятник.

Петька быстро оглянулся на меня, встал на колени, скрывшись в траве по плечи. Начал вырывать стебли и рыть землю руками. Потом оглянулся опять.

— Смотри…

Я опустился рядом. Из-под земли и стеблей торчал угол темного камня.

К счастью, у меня хватило ума взять с собой большой складной нож. Мы начали им рыть податливую почву, резать корни. И через четверть часа очистили верхнюю часть поваленного гранита. Открылся на темной поверхности желтоватый, с трещинками фаянс. Петька старательно протер его ладонями. И глянула на нас мама. Молодая…

Нечего было и думать самим поднять памятник. Мы пошли назад, к сторожке. Оказалось, что там кладбищенская контора. Вполне современная, несмотря на заброшенный вид дома. Даже с аппаратами всех внешних коммуникаций. Двое молодых мужчин вполне интеллигентной (я бы сказал «аспирантской») внешности выслушали меня, затем вместе с нами сходили к отрытому камню. И сказали, что за три дня поставят памятник и приведут могилу в порядок.

В конторе мы оформили соглашение. Эти ребята запросили совсем небольшую сумму, и я заплатил вдвое — натуральными пластиковыми ассигнациями здешнего банка. Все были довольны друг другом. Правда, Петька не выдержал, упрекнул:

— А чего тут у вас такое захолустье? Не проберешься.

Воспитанные кладбищенские смотрители не обиделись. Объяснили, что смотреть за всем кладбищем здешняя служба не в состоянии. И рады бы, да нет ни сил, ни средств.