Царь муравьев Плеханов Андрей

– А чистильщики в курсе? За Сухаревыми они наблюдают?

– Конечно, нет! – Родион произвел рукой выразительный кавказский жест. – Неужели ты думаешь, что Ганс может нас подставить?

– Нет, я так не думаю, – отрезала Женя – как мне показалось, довольно нервно. Затем она поднялась на ноги и покинула гостиную. Я пытался последовать за ней, но Родион остановил меня. Положил тяжелую ручищу на плечо и посадил обратно на диван, придвинул кресло ближе ко мне, плюхнулся в него и уставился немигающим взглядом.

Минут пять прошло в молчании. Я ждал, пока он скажет хоть что-нибудь – начинать разговор самому мне как-то не хотелось. А он таращился на меня – разглядывал, оценивал, и вид у него был такой, словно не очень я ему нравлюсь, подсунули ему второсортный товар. Впрочем, обоюдно – Родион не нравился мне.

– Что у вас с Женей? – наконец спросил он.

– А ты не знаешь?

– Кое-что знаю… Сам скажи.

– Я ее люблю.

– Это понятно! – Родион раздраженно махнул рукой. – Все Женьку любят. Пять минут общения с Женечкой, и любой мужик в ауте. Бабенки, впрочем, тоже, в ауте – все как одна готовы ради Жени сменить ориентацию и предаться лесбосу. Ты мне скажи, что на самом деле.

– Я люблю ее на самом деле. А если ты имеешь в виду это, – я дотронулся пальцем до носа, – если думаешь, что я полюбил ее как подлизу, то ошибаешься. У меня перебиты нервы, запахов я не чувствую совсем.

– Да ты что?! – Родион хлопнул ладонями по коленям, изумился вполне искренне. – А я-то думаю: что с тобой не так? И Женька, поросенок, ничего мне не сказала – наверное, подколоть решила. То-то, гляжу, смотришь ты на меня волком, и ни на какие дела не ведешься.

– А на что я должен вестись?

– Как на что? – Родион пожал плечами. – На феромоны. Ты знаешь, что это такое? Только не говори, что не знаешь, доктор.

– Знаю, это средство общения у насекомых.

– Совершенно верно! – Родион вдруг расцвел в улыбке. – А ты ничего, Дмитрий – умный, соображаешь! Женя говорила, что ты как Шерлок Холмс – сам до всего доходишь, только кинь тебе намек. Это хорошо, правильно.

– Что же тут правильного? – вяло поинтересовался я. – Правильно то, что можно ничего мне не говорить – думай, мол, сам, доктор? По мне, так это совсем не правильно. Тем более теперь, когда вы взяли меня в дело. Я до сих пор не разобрался, кто врет больше – чистильщики, или вы, подлизы. А врете вы много и изощренно. Вот представь, что придем мы к этим Сухаревым, или еще куда-нибудь, и я ляпну что-то не то – не из вредительства, а по незнанию. И что тогда делать?

– А что ты уже знаешь?

– Да практически ничего.

– Ладно, поставлю вопрос по-другому. – Родион удобнее устроился в кресле, сложил руки на груди. – Что ты думаешь о фрагрантах?

– Думаю, фрагрантам живется легко и хорошо, – заявил я. – Если, конечно, никто из окружающих не догадывается, что в их общество затесался человек с уникальными возможностями. А что, на самом деле: захотел – влюбил в себя любого, захотел – отпугнул, захотел – вызвал любую эмоцию. Любую – страх, эйфорию, ярость, ревность, или, к примеру, желание беззаветно трудиться на благо родной фирмы без выходных и перерывов на обед.

– Это ты круто загнул – насчет желания трудиться.

– Но ведь у пчел и муравьев именно так: трудятся они всю свою короткую жизнь, пока не сдохнут. И феромоны подстегивают эту их главную мотивацию.

– У насекомых все отлажено миллионами лет эволюции, – мудро заметил Родион.

– А у подлиз – нет?

– У подлиз творится черт знает что, – невесело признался Родион. – Вот представь, что ты – муравей. Трудился в своей колонии, горя не знал, таскал в дом всякие веточки, тлей доил, как положено, корм собирал, и так далее. И вдруг забрел в чужой муравейник. Там вроде бы все то же самое, но сожрали тебя немедленно, в два счета расчленили на мелкие кусочки. Как они тебя, чужака, распознали?

– По запаху? – предположил я.

– По феромонам, – уточнил Родион. – А это намного сложнее, чем просто запахи. Ты правильно сказал: это средство общения. Проще говоря, особый язык. Если не умеешь говорить на чужом языке, то, как только ты откроешь рот, тебя сразу определят как иностранца. И в обществе, где иностранцев не терпят – убьют, не задумываясь.

– Я думал, вы умеете регулировать свои феромоны.

– Это очень сложно, Дмитрий. – Родион устало покачал головой. – Очень непросто, клянусь тебе. Научиться говорить на японском, ей-богу, легче. Потому что есть учебники японского языка, а учебника человеческих феромонов нет. Это происходит на бессознательном уровне, Дмитрий. Поначалу, когда ты только что стал подлизой, это непредсказуемо и дико опасно. Представь: ты избавился от рака, воскрес как Христос, вернулся с того света, наслаждаешься каждой секундой своего бытия, своего здоровья, и представить не можешь, какие кошмары ждут тебя в новой жизни. Потому что каждая твоя мысль, каждая эмоция, твое отношение к каждому человеку теперь сопровождается неожиданным выбросом гнусных, ненужных тебе, непонятных феромонов. Ты думаешь, что у девочки, которая стоит рядом с тобой в автобусе, приятная попка, а она вдруг начинает при всех, не стесняясь, лезть тебе в ширинку, и слюнявить губами твое ухо, и шептать тебе, что хочет, чтобы ты трахнул ее прямо сейчас, прямо здесь, на полу. Приятно? Ничего приятного, скажу я тебе, доктор – страшно не столько за себя, сколько за девочку, потому что ей пятнадцать лет и она явно сошла с ума. Ты думаешь, что с удовольствием дал бы уроду в магазине в рыло, потому что он пьян, мерзок, агрессивен и опасен, а он вдруг отвлекается от продавщицы и переключает свою агрессию на тебя, начинает махать кулаками как мельница, и ты, слабый еще, не оправившийся после болезни, получаешь в глаз и падаешь затылком на пол, и снова оказываешься в больнице – с трещиной в черепе. И так каждый день. Ты, новоявленный подлиза, можешь унюхать феромоны свои и чужие – странные, новые, будоражащие запахи, означающие непонятно что. Другие, обычные люди чуют их тоже, но не осознают этого – просто начинают реагировать автоматически и теряют над собой контроль. Они вдруг превращаются в насекомых, доктор. Они либо любят тебя сверх меры, либо пытаются убить. И тогда ты понимаешь, что жизнь твоя превратилась в ад. Если ты пытаешься спокойно пройти по улице, не обращая внимания ни на кого, все равно на тебя оборачивается каждый третий – стоит, глазеет с открытым ртом, он что-то почуял, хотя и не знает, что. И ты уже не можешь заставить себя выйти на улицу – торчишь дома днями и неделями, и заказываешь себе еду по телефону и через Интернет. Ты не понимаешь, что происходит. Ты питаешься уже второй месяц только пиццей, берешь ее у разносчика через едва приоткрытую дверь. Жена от тебя ушла, и дети ушли с радостью, потому что ты стал невыносим, и деньги кончились, и жрать уже не на что…

Я опустил голову и закрыл глаза руками, ком застрял в моем горле. Теперь я наконец понял, отчего Женя, несчастная девочка, любит компьютер больше, чем людей. Почему она не рассказывала мне об этом, почему? Я думал, что у подлиз все намного проще.

– И как вы с этим справляетесь? – спросил я.

– Справились. Большинство – справились. Кто не смог справиться, тот умер. Справились большинство, больше половины. Ганс научил нас, как это делать.

– Как вы нашли Ганса?

– Это он нашел нас. Он искал подлиз по всему городу, находил нас нюхом, нянчился с каждым. Никто не заставлял его. Он сам нас отыскивал, вынимал из петли, выхаживал, отогревал, утешал и учил жить. Каждого из нас, терпеливо – из года в год. А ты назвал его фюрером, доктор.

– Извини, я не знал. – Я воздел руки к небу. – Я ничего не знаю, Родион! – крикнул я в отчаянии. – Меня уже тошнит от догадок, устал я догадываться! А вы кормите меня микроскопическими дозами информации, как с чайной ложечки!

– Ты, доктор, подожди носом хлюпать. – Агрба цапнул меня за воротник рубашки и подтащил к себе. – Все интересное только начинается. Женьки боишься лишиться? Считаешь нас надменными выскочками? Я научу тебя любить всех подлиз, потому что можно либо любить нас всех, либо никого. Понял, док?

В этот момент красавчик Родион растворился, растаял, сквозь его смазливые черты грубо выпер облик бывшего мента – жесткого, изрядно битого жизнью, и безусловно умного. И вдруг я понял, что никогда не пошлю его в нокаут – не хватит ни сил, ни умения. Да и не хотелось мне больше этого.

Он определенно становился симпатичен мне.

Странно – такой человек не мог понравиться мне изначально, по умолчанию. И все же начал нравиться.

А все из-за Женьки – достала она меня своей скрытностью. Зная ее, я предполагал, что остальные подлизы будут еще более конспиративными и неразговорчивыми. А Родион вдруг взял, да и вывалил на меня ворох информации.

К этому времени я видел мир сквозь призму Жени – стеклянный треугольник, постоянно переворачивающийся и расщепляющий белый солнечный цвет на радужные оттенки, искажающий все, делающий картину реальности расплывчатой и хаотичной.

Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Я отчаянно хотел знать. Знать, где сидит эта сволочь фазан. Хотел найти его, поймать, и выщипать радужный его хвост, заслоняющий солнце. Узнать хотел всю правду.

– Ты узнаешь все, – сказал Родион. – Узнаешь, если заслужишь этого.

Я молча кивнул.

Глава 17

Пока ждали торжественного прибытия кошки, времени зря не теряли. Родион затеял гримировать меня, а потом устроил краткий курс ликвидации безграмотности моей безграмотной личности.

Происходило это так:

– Ну что, доктор, какую личину желаешь принять? – деловито спросил Родион, стиснув мой подбородок, поворачивая лицо мое во все стороны и внимательно его рассматривая. – Дешевый материалец, – бормотал он, – усредненная российская рожа, за что тебя девки любят? Какая борода тебе больше нравится – длинная, очень длинная, или вообще до пояса? Какой цвет волос предпочитаешь – блондинистый, рыжий, или, к примеру, фиолетовый?

– Фиолетовый.

– Нету такого. Заделаем тебя блондином.

– А тебя?

– Меня тоже.

Я не спрашивал, зачем мы гримируемся – и так было понятно. Теперь, когда я попал в сумасшедшую компанию фрагрантов, до самого конца отпуска мне было не суждено выходить на улицу в природном обличье. Честно говоря, не очень-то верилось, что столь быстрый маскарад может сделать человека неузнаваемым. Но, когда я глянул в зеркало спустя всего лишь десять минут, не узнал себя совершенно. Дмитрий Бешенцев, брюнет от природы, напоминал теперь некоего норвежского шкипера – лохматая рыжеватая борода без усов, пшеничный чуб, падающий на лоб, пыльные космы на ушах, заветренная красная кожа. Не хватало только дымящейся трубки в зубах, и штурвала, сжатого в татуированных верхних конечностях.

– Ну как? – спросил Родион, любуясь своей работой.

– Ужасно. Никогда не думал, что могу выглядеть таким уродом.

– Еще и не таким можешь, гарантирую. В следующий раз разрисую тебя под папуаса.

– Ага. Выглядеть, как папуас – самый верный способ не привлекать внимания в нашем городе.

– Ты Женьку еще не видел, – загадочно заметил Агрба.

Женя гримировалась самостоятельно, запершись в ванной. Когда она вышла в гостиную и увидела меня в бороде, захохотала как ненормальная. Никогда не видел, чтобы она так смеялась. Она показывала на меня пальцем и корчилась от смеха. А я чуть не упал в обморок, увидев, что она сделала с собой.

Действительно, как изменить до неузнаваемости внешность девушки? Бороду ей не приклеишь. Женька решила проблему просто и радикально – прилепила себе нос. Боже, что это был за шнобель! Позже, когда я привык к новому жениному лицу, он перестал казаться мне таким уродливым и неестественным, но в тот момент нос ее поверг меня в состояние шока. Он торчал из лица на полметра вперед, горбатый и острый, как клюв тукана. Жанна Агузарова, Жан Рено и Сирано де Бержерак были по сравнению с Женькой просто безносыми, достойную конкуренцию ей мог составить разве что Буратино. К тому же на голове Жени сидела копна черных завитых кудряшек – уже не белочка, а крашеный ваксой пудель кавказской национальности. На верхней губе Жени отчетливо выделялась темная полоска – усики… э… уточняю – женские усики. Отвратительно!

Так мы и провели минут пять – она в громком ржании, я – в беззвучном ужасе. Родион наблюдал за нами терпеливо, как нянька за расшалившимися малышами в детском саду. В конце концов ему надоело, он подошел к Женьке и похлопал ее по спине. Каждый из хлопков был замаскированным увесистым тумаком – не знаю, как выдержала их хрупкая девочка. После пяти ударов Женя закашлялась, перестала смеяться и попыталась упасть на пол, но Родион не дал – нежно подхватил ее на руки и усадил на диван.

– Вы хотите сказать, что я плохо поработал? – осведомился он. – В чем причина вашего истерического смеха, мадемуазель?

– Да нет, ничего, – просипела Женя, все еще задыхаясь. – Просто непривычно как-то.

– А ты чего шары выкатил? – Родик повернулся ко мне. – Хочешь сказать, что этот милый носик не идет твоей подружке?

– Отличный носик, – отозвался я, начиная отходить от шока. – Надеюсь, на ночь она его отклеит?

– Боишься, что заклюет? Хочешь, и тебе такой присобачим, будете клеваться обоюдно.

– Нет, спасибо! – Я изобразил руками магические пассы, отгоняющие злых демонов. – Родион, тебе не кажется, что это опасно? Такая карикатурная внешность слишком бросается в глаза.

– Карикатурная? – Родион покачал головой. – Ты ошибаешься, док. Вот, глянь.

Он извлек из кармана своих широченных штанов компьютер-наладонник, потыкал в него палочкой и повернул ко мне. Я увидел фотографию: женщина знойной южной внешности, в больших дымчатых очках – то ли армянка, то ли азербайджанка. В принципе – ничего особенного, таких можно увидеть на улице сколько угодно.

Это была фотография Жени – в том же гриме, что и сейчас.

– Ты просто не привык, – сказал Родик. – Поэтому вы и загримировались заранее – сидите, привыкайте друг к другу. Для нас сейчас важно, чтобы мы были максимально не похожи на самих себя. Пусть мы будем выглядеть как уроды – ну и что? Главное – не выглядеть красавчиками. Наружка чистильщиков не дремлет – уверяю тебя, док. Пусть они нас не узнают – больше ничего нам и не надо.

– А ты как замаскируешься?

– Да очень просто.

Родион просунул пальцы под виски с обеих сторон, с легким треском отлепил волосы и кинул парик на журнальный столик.

Он оказался не бритым, нет. Был он совершенно лысым. Круглый загорелый череп блестел крупными каплями пота. Без плейбойских кудрей Родион окончательно утратил гламурный глянец, и стал похож, с голым торсом своим, вкупе с рельефными бицепсами-трицепсами-трапециусами, на боксера-профессионала. И даже на мулата стал похож.

– Агрба – абхазская фамилия? – спросил я.

– Ага, но вообще-то я русский.

– Да ну? – я с трудом удержался от того, чтобы не хохотнуть. Хохотнешь тут, пожалуй… Я немножко умею драться, но с таким габаритным дяденькой можно соревноваться только в скорости бега.

– В паспорте записано, что русский. Отец – абхаз, но я его в жизни не видел. Родился я в нашем городе, и вырос здесь. Мама – само собой, русская. В Абхазии ни разу не был, не довелось как-то, хотя очень хочется. Побываю еще, когда с местными делами разберемся… Вот в Чечне был – аж три раза.

– Понравилось?

– Дерьмо, – Родион сплюнул набок, без стеснения харкнул на пол. – Говорят, сейчас там получше стало, навели видимость порядка, но как-то не верится. Когда я там был, то творилось черт знает что. Иногда по ночам вспоминается – не заснешь…

– Почему ты лысый?

– Сам догадайся, доктор.

– Химиотерапия?

– Она самая.

– Но обычно волосы восстанавливаются, вырастают снова.

– Не у всех док, не у всех. – Родион ухмыльнулся, и морщинки нарисовались в углах его глаз. – Бабенкам легче, – он показал на Женю, – среди девчонок-фрагрантов полностью лысых только пять. А вот мужики-фрагранты – лысые два из трех.

– А еще с чем у вас проблемы?

– У нас? – Агрба хмыкнул. – Ты, док, похоже, не в ту профессию пошел – хирургом работать. Тебе бы в следователи… Вопросов слишком много задаешь, и не просто так, а раскручиваешь по логической цепочке. Так не пойдет. Со мной – не пойдет. Понял?

– Понял.

– Хорошо, что ты понятливый. А если хочешь узнать о наших проблемах, то скажу коротко: наша главная проблема – это Житник. Ты, конечно, уже это знаешь, но не поленюсь сказать еще раз. Представь, что мэр твоего города дал личное секретное распоряжение убивать на месте всех хирургов-брюнетов в возрасте от тридцати до сорока лет, и создал для этого отдел в УВД. Как ты такое воспримешь?

– Как абсолютный бред.

– И мы так же восприняли. Но когда убили многих из нас, то поняли, что не бред это, и не шутка, и даже не постмодернизм. Реальность это, вот что.

– Мозжухин сказал мне, что никакого «Чистилища» не существует и не может существовать, согласно российским законам.

– Официально не существует. Есть отдел УВД, занимающийся преступлениями в сфере высоких технологий – совершенно штатный и стандартный. Но внутри этого отдела по распоряжению нашего начальника УВД области выделена группа, состоящая из восьми оперов и двух следователей. Они и есть «Чистилище» – охотники на фрагрантов. Все они имеют исключительно поганую репутацию среди своих коллег-увэдэшников, потому что никакой нормальный мент на такую грязную работу не согласится. По этой же причине немалое количество людей из УВД болеет за нас, и своевременно информируют нас о действиях чистильщиков. Это смягчает ситуацию.

– За что Житник на вас так ополчился? Должна быть конкретная причина, не может быть, чтобы случилось это просто так, ради шизофренической прихоти.

– Причина есть.

– Какая?

– Пока не скажу.

– Ладно, тогда скажи, какое отношение имеет то дело, в котором мы сейчас участвуем, к Житнику?

– Самое прямое. Мы спасем пацана, Сухарев будет безмерно благодарен Гансу, и присоединится к тем богатым людям, которые работают против Житника. И друзей своих присоединит, а у него их немало. И вероятность свалить Житника станет еще больше.

– Но ведь она и сейчас очень большая.

– Ты думаешь, она на пустом месте появилась, эта вероятность? Это результат нашей огромной работы.

– Так может не стоит гробиться сейчас, когда уже почти все решено? Не стоит подставлять свои задницы?

– Стоит, док, стоит.

– Из-за чего?

– Из-за мальчишки, нужно его спасти.

– Он что, твой родственник?

– Считай, что теперь стал родственником – и мне, и Жене, и тебе. Ты должен болеть за него всем сердцем. Каждый раз, когда мы, сыскари-подлизы, начинаем новое дело, нам нужно настроиться. Пусть даже тот, кого мы ищем, подонок и негодяй, мы должны полюбить его как родного, иначе ничего у нас не выйдет. Только так можно подключиться к волне того, кого мы разыскиваем.

– У меня так не получится, – заявил я. – Пусть это даже не ради денег, но вот не могу я полюбить кого-то по заказу. Даже несчастного похищенного мальчика.

– И все же ты его полюбишь! – Родион мотнул головой, нисколько не сомневаясь в собственных словах. – Парень попал в дрянную историю, и если не поможем мы, никто его не спасет.

– Давай, рассказывай, что там за история.

– Ты знаешь, что такое киднеппинг?

– Знаю, конечно. Не вчера на свет родился.

– А что такое стереотипный киднеппинг, знаешь?

– Ну, наверное, легкий вариант похищения детей. Ребенка похищают с целью выкупа, требуют за него деньги, получают свои бабки, и дитя возвращается к родителям. Или нет, наверное, даже еще стереотипнее: преступников хватает милиция, или, скажем, полиция, и сажает их в тюрягу. Как в кино.

– Ни то ни другое. Стереотипный киднеппинг – когда похищенных детей убивают. Вот так, доктор, это самый тяжелый вариант похищения ребенка. В сорока процентах случаев жертв стереотипных киднеппингов убивают. Больше того, по некоторым данным похитители убивают в таких случаях более семидесяти процентов детей во время первых трех часов похищения. Более половины жертв стереотипных похищений подвергаются сексуальному насилию. Основными жертвами таких киднеппингов становятся подростки. И знаешь, почему похищенных подростков убивают, хотя их родители готовы выложиться до последней копейки, чтобы выкупить свое ненаглядное чадо?

– Потому что подростки сопротивляются? – предложил я первое, что пришло в голову.

– Да нет.

– А почему же?

– А потому, что те, кто совершает стереотипный киднеппинг – ненормальные. – Родион покрутил пальцем в виске. – Шизофреники, наркоманы, педофилы и извращенцы. Им нужны не деньги, их мотивация – убийство, жестокие пытки, изощренное насилие. Теперь ты понимаешь, почему мы так тревожимся о судьбе Дениса?

– По какой причине ты решил, что сейчас мы имеем дело со стереотипным киднеппингом? Только потому, что за мальчишку затребовали слишком мало денег?

– Не только это, тут много всего. То, что речь идет не о банальном выкупе, можно понять по простой причине: сумму затребовали небольшую, отец Дениса может выложить ее без труда, но парень все еще не возвращен. Сухарев-старший согласился на все сразу, но похитители третий день подряд переносят сроки обмена и меняют условия. Почему, док? Может, ты объяснишь, почему они тянут?

– Ужасно все это звучит, – согласился я. – Может быть, парня уже нет в живых?

– Вполне вероятно, но я все же надеюсь, что его пока не убили. Потому что он мальчик, а не девчонка, а убивают чаще девушек. Хотя, кто знает, чего ждать от некромантов? У них мозги сварены наркотиками.

– Почему ты зациклился на некромантах? Дениса мог похитить кто угодно.

– Потому что Сухарев борется с наркоманией. Я имею в виду папашу Дениса.

– Борется? – усомнился я. – На кой ляд ему это нужно?

– Ни на кой, просто так. По-твоему что, богатый человек может только пропивать свои деньги на Канарах?

– По-моему, так, – я кивнул головой. – Приходилось мне иметь дело с бизнесменами, и немало. Там все сплошь уголовники, многие ширяются наркотой. Скорее, они станут вкладывать деньги в наркотики, чем препятствовать их распространению.

– Не все такие. Больше тебе скажу: если бы Сухарев был таким, мы не стали бы ему помогать – подлизы с уголовной шушерой не водятся.

– А Мозжухин сказал, что вы все сплошь жулики.

– Ага, жулики, – Родион осклабился. – А Мозжухин – ангел небесный… Ладно, док, слушай дальше. Сухарев, между прочим, бывший школьный учитель – человек непростой, испорченный деньгами, но с нормальными моральными принципами. Он основал программу «Чистая жизнь» и вложил огромные суммы в то, чтобы перекрыть наркотрафик в нашем городе. И даже добился в этом определенных успехов. Вот, видимо, и перешел кое-кому дорогу.

– И как же он реализовывает свою программу? Вообще-то это дело милиции – ловить наркодельцов.

– Именно с милицией он и сотрудничает – с ОБНОН[9]ом и всеми прочими. Все совершенно официально: его фонд дает деньги УВД и следит за целевым использованием средств. ОБНОН отчитывается об использовании спонсорской помощи и эффективности результатов.

– Если у него такие тесные связи с милицией, зачем он обратился к вам?

– К нам обратилась милиция. Неофициально, конечно. И попросила помочь Сухареву.

Я изумленно открыл рот, запутался к тому времени уже насмерть.

– Милиция? – спросил я. – Ты что-то врешь, брат. Я знаю, что вы, подлизы, шарахаетесь от ментов, как черт от ладана. И что, как только любой мент видит подлизу, он тут же звонит чистильщикам, те приезжают и расстреливают подлиз из крупнокалиберных пулеметов.

– Менты разные бывают. Я сам – бывший мент, не забывай. Значит, объясняю сразу, чтобы потом вопросов не было: в квартире Сухаревых сидит, как и положено в таких случаях, сотрудник РУБОПа. Зовут его Антон Руденко, мой старый приятель, и он не выдаст нас ни в коем случае. Антон – тертый мужик, он быстро понял, что дело плохо, что пацана похитили, чтобы заставить Сухарева свернуть свою программу, и скорее всего убьют, чтобы придавить Сухарева окончательно. Руденко нашел меня, я связался с Гансом, Ганс вызвал к себе Сухарева и имел с ним большой разговор, суть которого излагать сейчас не буду. После этого Ганс дал добро на работу нам с Женей.

– Ганс вызвал к себе Сухарева? – недоуменно переспросил я. – Он настолько крут?

– Именно так. Один из самых крутых людей в нашем городе.

– Кто же он такой, ваш Ганс? Какой-нибудь большой чиновник?

– Пока нет. Он просто бизнесмен.

Странно прозвучало это «пока»… Пока нет, но скоро будет?

– Родик, там точно все нормально, на квартире? – подала голос Женя. – Чистильщики не пронюхают?

– Антон знает, что я – фрагрант, – сказал Родион. – И он лично знаком с Гансом. Он полностью наш человек. Охрана там такая, что чистильщики за километр к дому не подойдут, так что будь спокойна.

В этот момент в дверь позвонили. Как оказалось, привезли кошку Марусю.

И через час мы уже были в доме Сухаревых.

Глава 18

Жили Сухаревы не в коттедже, чего я ожидал. Правда, квартира их, огромная, двухуровневая, с застекленной мансардой, стоила не меньше, чем коттедж, а может и больше. Находилась она в центре города, в элитном, недавно построенном доме. Наверное, вы сразу вспомнили место, где держали в заточении Женю. Вы угадали: Сухаревы проживали совсем неподалеку, на той же улице Горького, всего лишь через два дома. Я поежился от неприятных воспоминаний, когда мы подъезжали к месту. Женя не отреагировала никак.

Стекла нашей «Тойоты» были тонированы до черноты. За рулем сидел Родион. Был он загримирован – ну конечно, под усато-бородатого блондина – смех, да и только. Мы с Женей разместились на задних местах, Женя держала на руках Маруську – довольно старую и вялую, персидской породы. Серая шерсть лезла из кошки клочьями, поэтому я испытывал некоторую брезгливость и старался держаться от нее подальше. Женя задумчиво гладила животное по голове, животное громко, с перебоями урчало, издавая звук старого неисправного водопровода.

– Для чего вам кошка? – поинтересовался я.

– Вместо собаки.

– А для чего собака?

– Как для чего? – удивилась Женя. – Чтобы след брать.

– А она и вправду берет?

– Нет, конечно. Кошек на такое не натаскаешь.

– Так почему бы вам не взять собаку?

– Да не нужны нам ни кошки, ни собаки! – Женю начала раздражать моя непонятливость. – Мы сами след берем, сами! – Она громко шмыгнула носом. – На то мы и фрагранты. Но для этого нужно все обнюхать. Подозрительно, когда люди ползают на четвереньках и обнюхивают помещение. Поэтому нужно какое-нибудь животное – оно как бы берет след, а мы его как бы сопровождаем. Мы работали с собаками, но с ними одни неприятности – они ненормально реагируют на подлиз, лают, кусаются, кидаются на кого попало, просто с ума сходят. Вот и перешли в конце концов на кошку. Сам увидишь, как она работает.

– Дрессированная?

– Не то слово! Куклачев[10] просто отдыхает.

***

У подъезда нас уже встречали. Девушка, доставившая нас на лифте на пятый этаж, была домработницей или гувернанткой. Улыбалась вежливо, говорила: «Сюда, пожалуйста», показывая рукой – куда, и больше ни слова. Лестничная площадке в этом доме была размером с половину моей квартиры, на ней росли пальмы и фикусы в кадках, цветы висели на стенах. Красивенько так, даже со вкусом. Затем мы очутились в прихожей и столпились там странной компанией – трое ряженых уродцев и одна не менее уродливая кошка. К нам вышел молодой человек лет под тридцать – крепкого сложения, с суровым ответственным взглядом. Голубую рубашку его перепоясывали ремни, на левом боку висела кобура.

– Привет, я капитан Руденко из РУБОПа, – сказал молодой человек и пожал по очереди руки всем, кроме кошки. – Прежде чем вы встретитесь с родителями мальчика, я хотел бы с вами побеседовать с глазу на глаз, чтобы не ляпнули чего лишнего.

– Кто тут может ляпнуть лишнего?.. – начал было Родион. Руденко показал глазами на меня, и сразу стало ясно, кто здесь самый неопытный, и, может быть даже лишний.

Я, естественно, бровью не повел. Все правильно: если хотят, чтобы я не напортачил, пусть возятся со мной и объясняют все как можно тщательнее.

Мы прошли в гостиную. На столе располагалась какая-то аппаратура – вероятно, подслушивающая и записывающая. Пиджак капитана висел на спинке стула. Он надел пиджак, хотя было довольно жарко, подошел к окну, слегка раздвинул жалюзи и выглянул на улицу. Потом уселся на стул, положил руки на колени, слегка подался вперед и уставился взглядом, само собой, на меня.

– Похищения детей случаются в нашем городе от десяти до пятнадцати раз в год, – начал он. – В половине случаев это ерунда, внутрисемейные разборки – разведенный отец забрал ребенка из детского сада без разрешения матери, такие ситуации мы разрешаем за несколько часов. Еще один-два случая, когда детей крадут, чтобы изнасиловать и убить, денег в этом случае не требуют. То есть тоже не наш случай. И наконец, все остальное – киднеппинг с целью получения выкупа. Согласно приказа, этими делами занимается РУБОП. В прошлом году наше управление вело двенадцать дел по киднеппингу, из них благополучно прошло восемь, в смысле – дети остались в живых, преступники были задержаны в десяти случаях, что можно считать удовлетворительным результатом…

Все это я уже знал, не было в этом ничего интересного… Капитан говорил и говорил, а я терпеливо ожидал чего-то нового.

– Но вот вам два необычных случая в течение последних двух лет, – наконец-то произнес Руденко и я сразу же насторожил уши. – Полтора года назад похитили девочку пятнадцати лет, затребовали по телефону выкуп в семь тысяч долларов. Отец – владелец крупной фирмы по сотовой связи. Родители хотели отдать деньги сразу, в милицию не обращались. Сделка не состоялась, преступники ждали еще два дня, а затем увеличили сумму до ста тысяч. Родители обратились в РУБОП, были приняты все соответствующие меры. Похитители позвонили и заявили, что им известно, что родители связались с милицией, и будут за это наказаны. Увеличили выкуп до полумиллиона, и дали на передачу выкупа пять часов, иначе обещали: «Вернем вам девчонку, нарубленную по частям». К счастью, во время последнего звонка удалось зафиксировать местоположение сотового телефона. Преступников накрыли в частном доме в поселке Гнилуха. Дом этот был наркоманским притоном, в нем находилось пятнадцать молодых мужчин и женщин в возрасте до двадцати лет. Там же была и похищенная девочка, обколотая героином до состояния комы. К счастью, девочка выжила, но ей пришлось долго лечиться у психиатра и нарколога.

– Некроманты? – предположил я.

– Да, – кивнул капитан. – Эти наркоманы заявили в показаниях, что составляют группировку «Некроманты», и целью похищения ребенка была справедливая борьба с дороговизной сотовой связи. Чушь собачья, сами понимаете. Ну, разобрались мы с ними, получили они соответствующие срока, большинство отправили на принудительное лечение. Вроде, все успокоилось. И вот, пять месяцев назад, новое ЧП: похищен мальчик десяти лет. – Руденко поднял указательный палец. – На этот раз – сын Горелова, начальника областного ОБНОНа! Сперва затребовали небольшой выкуп, затем увеличили его во много раз. Неделю нас мурыжили, все время меняли условия, мы с ног сбились. А потом позвонили и заявили, что денег им не нужно, что они – «Некроманты-2» и борются за легализацию наркотических средств. И что мальчик мертв. Указали место… – Капитан откашлялся в кулак, удрученно покачал головой – не сгладились, видать, до сих пор переживания. – Действительно, в указанном месте, на окраине города, был обнаружен закопанный в землю труп ребенка. Причем экспертиза показала, что закопали его живым. Отец получил инфаркт и уволился из УВД по состоянию здоровья, теперь на третьей группе инвалидности. Преступников не поймали. Мы пытались привлечь прежних «Некромантов» для следственно-оперативных мероприятий, благо, все они только начали отсидку, но все как один показали, что к новым «Некромантам» они не имеют никакого отношения, и связи с ними не имеют.

Некоторое время в гостиной стояла тишина. Потом капитан Руденко поднялся на ноги и оперся руками о стол, широко растопырив крепкие пальцы.

– Такие дела, – подытожил он. – Надеюсь, теперешняя ситуация стала вам ясной, Дмитрий Андреевич? Выкуп пока требуют небольшой, но преступники тянут время, и это говорит о том, что скоро они начнут менять условия. И отец ребенка – известный в городе борец с распространением наркотиков… Все складывается один к одному. Какие-нибудь «Некроманты-3». Скоро узнаем…

– Можно вопрос Родиону? – спросил я.

– Давай.

– Можно говорить откровенно? – я постучал себя пальцем по носу.

– Про подлиз? – Родик усмехнулся. – При Антоне – можешь. Не вздумай только при Сухареве проболтаться.

– Вы с Женей говорили, что уже имели дело с «Некромантами». Когда это было?

– В первом из случаев. Антон сказал, что засекли телефон. Но не сказал, что привлекли нас. Ты был когда-нибудь в поселке Гнилуха?

– Нет. Чего я забыл в этом гадюшнике?

– Место действительно гнусное – наркоманских притонов там как грибов. Мы вынюхали девчонку. Гоша Варенцов, мир его праху, лично ее вынюхал – чутье у него было лучше, чем у спаниеля.

– А второго парня почему не вынюхали?

– Ситуация изменилась. Полтора года назад не было еще чистильщиков, и никто на нас не охотился. Подлизы жили спокойно… относительно, конечно. Антон привлек нас к розыску, и никто был не против. А когда украли пацана, все переменилось – за нами уже вовсю охотились. И чистильщики, само собой, были в курсе похищения – ну как же, сын самого начальника ОБНОНа, все УВД на уши поставили. Мы не могли участвовать в этом никоим образом. И вот чем это кончилось: мальчишку живым в землю зарыли.

– А теперь чистильщики не в курсе?

– Пока не в курсе, – твердо заявил Руденко. – Я переговорил с Петровым, и он сделал так, что про это дело в РУБОПе знаем только я и он. Ну, еще Конягин, но, Родик, ты сам знаешь, в каких он контрах с «Чистилищем». Он скорее удавится, чем палец о палец для них ударит.

Я понятия не имел, кто такие Петров и Конягин. Вдаваться в подробности не стал – все равно бы мне ничего не рассказали.

– Что дальше? – уточнил я.

– Дальше встречаемся с родителями, – сказал Родион. – Тебе, доктор, такое указание: язык проглоти и притворись немым. Все понято?

– Так точно, шеф.

Родион решительно брал дело в свои могучие руки.

***

Мы поднялись на следующий этаж по просторной лестнице с дубовыми перилами. В центре этажа находился просторный холл со стеклянной крышей, предзакатные лучи солнца пробивались через сине-зеленые витражи и расплющивались цветными пятнами на мраморном полу. В кресле сидела женщина лет чуть больше сорока – в длинном темном платье, стройная, красивая, ухоженная, но совершенно убитая горем. Взгляд у нее был как у породистой собаки, всю жизнь балуемой хозяевами, и вдруг приговоренной к избиению палками и загнанной в угол. При виде нас она сразу же поднялась и поспешила вперед, сложив руки на груди в умоляющем жесте.

– Ну что, что там, Антон Иванович? – спросила она сорванным голосом.

– Это специалисты, которых мы привлекаем к расследованию, – сообщил Руденко. – Подчеркиваю еще раз: привлекаем совершенно неофициально, и никто об этом знать не должен.

– Они согласны?

– Да.

– О боже! – Сухарева приложила ладони ко лбу и в изнеможении закрыла глаза. – Ах, извините, господа, сейчас я побеспокою Петра Арсеньевича. Сейчас…

Она почти побежала по длинному коридору и пропала за одной из дверей. Потом появилась снова и поманила нас за собой.

– Пойдемте в кабинет к Петру Арсеньевичу, господа. Прошу вас!

Комната, в которой мы оказались, площадью метров в тридцать, действительно была кабинетом. Вот живут же люди… Книжные шкафы, уставленные бурыми кожаными фолиантами, картины маслом на стенах – все настоящее, старинное. У плотно зашторенного окна, за массивным дубовым столом восседал в свете настольной лампы сам хозяин – лет, пожалуй, около пятидесяти. Увидев нас, он поднялся – не спеша, с достоинством. Повел вокруг рукой и сказал: