Царь муравьев Плеханов Андрей
– Где?
– Извини, Дима, не обо всем могу говорить. – Валерий качает головой. – Скажу тебе только одно, брат: если бы она была там, то проголосовала бы за тебя, не сомневайся. Она любит тебя, очень любит. Я тебе завидую.
– Брат! – я хватаю его за плечо. – Где Женя, где?
– Извини, не скажу. Не имею права…
***
И вот я рядом с квартирой, в которой вырос. Две комнаты – когда-то в одной обитал я, в другой – родители. Некоторое время я жил в своей комнате не один, а с Любкой, сперва просто любимой девочкой, потом женой. Потом мы сняли жилье, еще позже, когда я начал работать на Некрасова, купил ту квартиренку, в коей обитаю и поныне. В которой довольно долго жил с Женей… А сейчас уже и не знаю, где живу… Есть моя собственная квартира, есть служебная квартира в Сосновом раю… Нигде я не был уже больше месяца, нигде, кроме больницы для умалишенных. Понятия не имею, осталось ли что-то у меня за душой. Машину пригнали, но бог с машиной, вот про Женю я так ничего и не смог узнать от Валерия. Меня проинструктировали, зарядили нужным порядком действий, булавки торчат из моей головы, как из матерчатой башки Страшилы. Я стою у двери и жму на звонок. Я должен изображать успешного врача, только что вернувшегося из Нидерландов – целый месяц я оттягивался там в отпуске. А на самом деле меня только что наспех выдернули из психушки, и я понятия не имею, смогу ли удержаться, чтобы не зарыдать, увидев лицо мамы. Я снова утонул в кошмарах.
Зачем меня так грубо сломали, зачем? Если бы тот же Валера, нормальный умный мужик, поговорил бы со мной сразу после нападения на Ганса, я понял бы все и так, сразу, безо всякой психбольницы…
Ничего бы я не понял. Я и сейчас не понимаю ни черта.
Мама открывает дверь и бросается меня обнимать.
– Димочка, Димочка! Как ты там в своих Европах?
– Да нормально, мам… Я же звонил…
– А худой какой стал! Ты что, не ел там совсем ничего? И где чемоданы?
– Ребятки забрали, сразу домой закинули, – заученно бубню я. – Только подарки вам прихватил, – поднимаю пакет с фарфоровыми бело-синими безделушками, купленными Антоном и Валерой в магазине сувениров. Папа стоит поодаль в коридоре, весь светится от счастья, окруженный вздыбившимся нимбом седых волос, словно ангел-пенсионер. Улыбается. Машу ему рукой. Сердце ухает где-то в животе. Все кажется нереальным.
– Проходи, Димочка! – воркочет мама. – Чаю хочешь?
– Хочу.
– Проходи, сейчас все расскажешь. И Женечка сейчас придет. Только что звонила, минут через двадцать будет. Очень по тебе соскучилась…
И тут я начинаю сползать по стенке.
А вы бы не сползли?
Театр абсурда.
***
Я пью чай и жду Женю. Попутно говорю что-то о Европе – на полном автомате, сам не понимаю, что за чушь несу. Двадцать минут ползут долго. Наконец раздается звонок в дверь, я срываюсь с табуретки и галопом несусь в прихожую.
Открываю. В двери стоит Женя.
Я едва узнаю ее: волосы ее отрасли, они почему-то черного цвета, гладко зачесаны и собраны сзади в хвост. Она в военной камуфляжной форме, в высоких шнурованных ботинках. На щеке у Женьки – длинный розовый шрам, заживший, но все равно заметный и очень страшный. А сзади Жени стоят два амбала – тоже в камуфляже, и с автоматами Калашникова.
Ничего себе встреча после долгой разлуки. Моя любимая лично пришла арестовать меня?
А она делает шаг вперед, виснет у меня на шее, и целует взасос. А потом быстро впихивает в прихожую и захлопывает за собой дверь. Амбалы остаются на лестничной клетке – родители, к счастью, не успевают их заметить. Вот они, старички мои, уже набежали, целуют Женьку и радуются. Хорошо им радоваться… А мне снова становится жутко. Что ждет меня дальше, что?
– Мама, папа! – громко говорю я. – Извините, но нам с Женей нужно поговорить! Позвольте нам поболтать пять минут наедине!
Я хватаю Женю за руку и тащу ее в свою комнату. Бывшую свою – уже давно это папин кабинет. Женя входит в комнату, вырывает свою тонкую ручку из моей сведенной судорогой клешни и плашмя падает на диван, даже не сняв ботинок.
– Ох, как я умоталась! – говорит она.
– Что все это значит?
– Что именно?
– Ну, все это… Вся чертовщина, которая произошла за эти два месяца. Или ты не обратила внимания, что мы не виделись с тобой так долго?
– Я помнила о тебе каждую секунду.
– Ты по-прежнему… – Я сбиваюсь, мне трудно говорить… – Ты любишь меня, Женя?
– Люблю. Ты – моя жизнь! Иди сюда, милый! – она призывно протягивает руки и улыбается. У нее не хватает переднего зуба, он сломан у самого корня – я почувствовал это уже тогда, когда целовался.
У меня возникает желание – мучительное, постыдное, едва преодолимое. Мне хочется ударить ее. Не просто ударить – как следует избить. Месяц я умирал без нее и пил как сапожник. Еще месяц торчал в психушке без надежды на помилование. Все это время я не слышал от нее ни звука. А теперь она лежит на папином диване в ботинках и тянет ко мне ручонки. Как будто ничего не произошло. Иди сюда, мой плюшевый мишка, я по тебе соскучилась…
– Ты знаешь, что я провел больше месяца в психушке? – тихо спрашиваю я, сжимая кулаки. На мое перекошенное лицо лучше не смотреть – ничего, кроме ненависти, на нем не написано.
Женя бледнеет, глаза ее расширяются. Она вскакивает на ноги, но сохраняет дистанцию – видит, что не стоит подходить ко мне близко.
– Дима, что случилось?!
– Ты оглохла, да? Говорю тебе: меня посадили в психбольницу. Я вышел оттуда только полтора часа назад.
– Тебя? В психбольницу? – она ошарашенно крутит головой. – Невероятно!
– Ты ничего об этом не знала?! – ору я.
– Ничего! Говорили, что с тобой все в порядке! Как ты туда угодил?
– Я не верю тебе! Ты все знаешь!
– Прекрати орать! Как ты попал в психушку?
И тут я понимаю, что придется сказать правду. Правду очень неприятную – и для меня, и для Жени. И никаких шансов утаить ее нет.
– Я напал на Ганса, – бормочу. – Пришел в мэрию… Чуть не убил охранника. Мне грозила статья. Они сказали, что я проторчу в дурке всего две недели, но гнобили меня там до бесконечности…
– О господи! – Ноги Жени подкашиваются, она рушится на диван и обхватывает голову руками. – Мы же просили тебя не трогать Ганса! Почему ты упрямый как осел? Почему не понимаешь простых слов?
– А ты не догадываешься? По-моему, несложно понять, почему! Ну, давай, прояви свою выдающуюся интуицию!
– Из-за меня? – спрашивает она.
– Конечно, из-за тебя! Я не могу без тебя жить! Совершенно не могу! Ты же знаешь это, Женька! Я только хотел спросить у Ганса, где ты находишься…
– Ты, случайно, не выпил перед этим, дорогой? – спрашивает Женя, и я вижу по ее лицу, что она уже все понимает, но молит бога, чтобы обошлось.
– Напился в хлам и пошел бить морды. Набил их немереное количество.
– О боже! Ты с ума сошел! – она бьет кулаком по дивану.
– Спасибо, дорогая! Еще как сошел! Полностью съехал с катушек. За это и огреб по полной программе. Но, может быть, мы вернемся к первопричине? Не соизволишь ли объяснить, где была все это время и почему не позвонила мне разу?
– Пока не могу, извини…
– Ах, ну да, конечно! – я воздеваю руки к потолку. – Кто бы сомневался? Когда-то я не был подлизой, и никто не объяснял мне ничего по этой причине. Потом мне дьявольски повезло – меня грохнули почти до смерти, пришлось перелить кровь, сделать меня фрагрантом, и тогда мне начали кое-что рассказывать – так, чуть-чуть, чтобы не проболтался чужим людям. А потом мою любимую девушку забрали без объяснения причин, и довели меня тем до безумия. И, когда я, наконец, совершил величайшее из преступлений – напал на Царя муравьев, то проголосовали и великодушно помиловали: вместо того, чтобы убить, отправили на перевоспитание в психиатрическую больницу, где я стал законченным параноиком. Отлично, Женечка? Ты довольна своим женихом? Можешь молчать и дальше – ты убедилась, что я никогда не стану полноценным фрагрантом. Тебе, подлизе царской крови, стоит подыскать себе подходящую пару…
Никогда не думал что Женя, хрупкая девочка, умеет драться. Но, похоже, кто-то учил ее этому в последние месяцы. Потому что я не успеваю закончить свою тираду – она вскакивает и бьет мне в морду достаточно чувствительным крюком. Я немножко пошатнулся, да. Если бы она сделала это раз десять подряд, то, вероятно, я медленно уселся бы в нокдаун. Но и одного удара достаточно, чтобы заставить меня заткнуться и ощутить вкус крови во рту.
– Замолчи! – шипит она. – Прошу тебя, замолчи!
А я и так молчу – сказал уже все, что хотел. Все это называется «встреча любимых». А ведь люблю ее ничуть не меньше, чем раньше, только вот сердце болит, словно раскаленной спицей его проткнули.
Она снова плюхается на диван. Некоторое время трет виски, собирается с мыслями, не в силах сказать ни слова. Потом отчаянно бьет ладонями по коже дивана, отрешаясь от всего. Диван отзывается гулко, басисто, словно большой оркестровый барабан. Женька поднимает глаза, и лицо ее наискось разрезает кривая улыбка, продолженная новым шрамом – как след от удара сабли.
– Ерунда это все, – говорит она. – Мне ужасно жаль, что так произошло, Дим. Но ты можешь простить меня, и простишь. И я могу, и я прощу. Потому что мы с тобой созданы друг для друга, созданы богом друг для друга, и ничего с этим не поделаешь. Это судьба. Я ничего не знала о тебе больше двух месяцев, но ведь и ты ничего не знал обо мне. Это была не жизнь… Ты сказал, как ты мучился, но поверь, я мучилась не меньше! Жизнь только начинается, Дим. Мне наконец-то разрешили, и я пришла, чтобы забрать тебя отсюда. Забрать навсегда.
– Куда?
– Скоро узнаешь.
– Как скоро?
– Не больше часа. Тебе нужно попрощаться с родителями. Если захочешь, через некоторое время они переедут к тебе – туда, куда мы с тобой уедем. Если захочешь… Но в любом случае, в этот город ты не вернешься никогда. Никогда, понимаешь?
– Куда мы уедем? В другую страну? На другую планету?
– Я же сказала: потерпи! Скоро узнаешь все.
– Я люблю этот город! Это мой город!
– Больше не твой. У тебя будет собственный город.
– Мне не нужен собственный! Я хочу остаться в этом!
– Значит, ты не останешься со мной! – жестко говорит Женя. – Это – город Ганса, его муравейник. Ты не можешь ужиться с Гансом – это понятно всем. Неужели Ганс волнует тебя больше, чем я?
Я падаю на колени и раздвигаю ноги Жени. Камуфляжные брюки в грязных пятнах, их не стирали давным-давно. Что случилось с моей патологической чистюлей Женей? Я провожу пальцами по штанинам и чую под ними толстые шерстяные рейтузы. Жене жарко, она потеет, терпеть не может потеть, как и все подлизы, но терпит – ради меня.
Она приехала в спешке, нисколько не озаботившись тем, чтобы принять приятный для меня облик. Она всегда была жесткой, а сейчас стала еще и грубой, солдатом женского рода.
Где была? Что делала? Кто спал с нею?
– Ни с кем не спала, – отвечает она легко, и я не удивляюсь, ибо способность подлиз читать язык запахов сродни телепатии. – Два месяца с лишним – ни с кем. От тебя жутко воняет, Дим. Сразу подумала: что за жуткий запах? Теперь знаю: воняет психбольницей. Ты не начал там курить?
– Не начал. Хочешь отправить меня в ванную?
– Мечтаю. Тебя прокурили десять тысяч мужиков.
– Всего два. Их звали Серегами.
– Плевать на них, это в прошлом. Нужно спешить, нас ждут.
– Кто ждет? Твои амбалы на лестнице?
– Не амбалы, друзья. Наша с тобой охрана.
– Охрана от кого?
– От всех. Все еще считаешь себя суперменом? Думаешь, что можешь справиться с любым?
– Уже нет.
– Слава богу! Кажется, ты поумнел.
– Какое там поумнел? Меня разломали на щепки и сделали сумасшедшим.
– Никто тебя не сломал! В тебе есть стержень, и ты справишься. Хватит распускать сопли! Мужик ты, в конце концов, или нет? Да, Ганс наказал тебя – он это умеет. Да, я ничего об этом не знала – мне ничего не говорили, потому что если бы узнала, то бросила бы все и помчалась выручать тебя. Но это уже в прошлом. Нас ждет куча дел…
– Мы едем на войну? – осведомляюсь я.
– Не совсем…
Хорошенькие слова: «не совсем». Не совсем война – это как?
– Откуда этот шрам? – я провожу пальцами по ее щеке.
– Пустяки. Уберем его, когда время найдется.
– А зуб? Кто его сломал?
– Перестань, Дим! – Она глядит на часы. – Все, идем к родителям. Будем прощаться.
– И что я им скажу?
– Что нас с тобой посылают в долгую командировку.
– Ага! Вот, значит, и я дождался.
– Ты мечтал поехать в командировку вместе со мной. Твои мечты сбываются.
Что я могу возразить Жене? Она права – как, впрочем, и всегда.
Не Ганс сломал меня. Сломала Женя – теперь это становится очевидным. Можно продолжить наш разговор – я могу обвинить ее, что когда-то она купила меня за деньги, потом приворожила любовью, затем оставила без себя, как наркомана без наркотика и отдала на «воспитание» Гансу. Она использовала меня, когда я был ей нужен, много раз бросала, когда находились вещи поважнее, и вот теперь снова приехала – похоже, я опять понадобился.
Конечно, я молчу. Говорить тяжелые слова не имеет ни малейшего смысла. Я не могу жить без Жени, и это главный факт, определяющий устройство вселенной. Она вернулась, и я снова могу дышать. Все остальное не важно.
У моей хрупкой девочки характер из самой прочной стали. И все, что мне остается делать – подчиниться ей.
Я нисколько не против.
Финал
Мы стоим на лесной поляне. Непонятно, почему Ганс выбрал именно это место, в двадцати километрах от города, недалеко от аэропорта. Но у Ганса своя логика, не мое дело – пытаться вникнуть в нее.
Я в новой, только что выданной мне дубленке и меховой шапке с опущенными ушами – на улице минус пятнадцать, не меньше. И в валенках, кстати – берегут меня. Ганс в лыжной куртке и кепчонке, даже без перчаток – похоже, мороз ему не страшен. Валера и Антон тоже здесь – хлопочут у мангала, готовят шашлык. Сизоватый дым плывет низко над сугробами. Огромные ели оберегают наши тайны, обступили поляну, их темные лапы утонули в тяжелом снегу. Где-то вдали надрывно, истерически кричит сойка, и никак не может заткнуться.
– Никаких обид, надеюсь? – спрашивает Ганс.
– Трудно сказать… – Мне жарко в ушанке, я медленно стягиваю ее с головы, мну в руках. – Трудно… Я виноват, Ганс. Ради бога, прости меня за то, что я натворил. Теперь многое видится по-другому. Но обида есть. Можно ведь было по-человечески, а? Дело даже не в психушке. Ты ударил по самому больному, что у меня есть: отнял Женю. Неужели трудно было объяснить, куда вы ее дели, хоть полслова сказать? Я и сейчас этого не знаю. Да, мы плохо ладим с тобой, но почему ты не прислал мне того же Валеру? Я понял его сразу же. Зачем нужно было меня держать в психушке так долго?
– Нельзя было спешить, Дмитрий. Нельзя.
– «Нельзя» – твое любимое слово! Почему? Ты хотел доломать меня до состояния полной невменяемости?
– Что, доломал?
– Похоже, нет, – говорю не без некоторой внутренней гордости, хотя годиться совершенно нечем.
– Вначале я хотел тебя убить, – заявляет вдруг Ганс откровенно. – Ты не плохой, нет! Но ты – особый случай, Дима. Фрагрант без обоняния – это калека! Все равно что космонавт без рук и ног – абсолютный нонсенс, первый случай в нашей практике, постоянный источник неразрешимых проблем. Многие считали, что тебя нужно убрать. Твоих друзей не было в городе, остальным ты нравился, но они считали, что исправить тебя невозможно. Ты застрял на грани между фрагрантом и «обычным». И тогда я созвал большое голосование и убедил большинство, что ты должен жить. Ты можешь меня ненавидеть. Больше того: ты должен меня ненавидеть, потому что я распоряжаюсь твоей судьбой. Но ты должен знать: я очень ценю тебя. Более того: я верю в тебя.
– Во что ты веришь? Во что во мне вообще можно верить?
– В это, – Ганс дотрагивается пальцем до своего носа.
– Конкретно можешь объяснить?
– Обоняние. Оно восстановится, и ты станешь полноценным.
– О чем ты говоришь? Перерезанные обонятельные нервы не восстанавливаются никогда!
– Кто тебе это сказал?
– Тихомиров. Нейрохирург.
– Из «Клиники жизни»? Тот, который тебя лечил?
– Ага.
– Много он понимает, этот Тихомиров… Он даже не фрагрант. У тебя будет все, Дима.
– Что будет?! – ору я и кидаю шапку в снег. – Что?
– Вот это, – Ганс снова проводит пальцем по переносице. – Уже начало появляться, а через годик, надеюсь, восстановится полностью.
– И тогда я стану супермуравьем, да? Со мной больше не будет проблем?
– Ты станешь человеком.
– Не стану! Не хочу!
– Женя! – кричит Иван и машет рукою. – Женя, иди сюда!
Все время, пока мы разговариваем, а вернее, гавкаем друг на друга с Гансом, Женя сидит в огромном черном джипе со своими камуфляжными амбалами-охранниками-приятелями. Она спит, откинувшись головой на спинку – я вижу это сквозь тонированные стекла, потому что до джипа всего пять шагов. Двигатель машины работает, и, должно быть, там внутри тепло. А мне – так просто жарко, горячо, несмотря на минус пятнадцать. Я раскалился как печка, пот льет с меня ручьем, бежит струйкой по спине.
Совершенно не моя реакция. Реакция навеянная, навязанная – так же было, когда я говорил с Валерой. Но я не верю в это. Ганс не обдурит меня, фигушки! Я безносый, и феромоны для меня – ничто. Я глубоко втягиваю воздух ноздрями и не чувствую ни малейшего запаха.
Ганс тем временем добирается до джипа, открывает дверь и тормошит Женьку. Что-то говорит Женьке на ухо и выносит ее на руках. Женя заспанно моргает, вид у нее безумно усталый. Она во власти снов, и сны эти, похоже, не слишком приятные.
А Ганс Сазонов ставит ее на ноги, ботинками в снег. На Женьке никакой зимней одежды, даже пятнистую свою куртку она сбросила, только грязная майка с разводами пота из-под мышек. И Ганс хватает меня за стриженый затылок и с размаху прижимает к Жениной груди.
– Нюхай, – командует он. – Нюхай сильнее, придурок! Фома неверующий! Ты меня достал, доктор! Нюхай!
И я снова шмыгаю носом. И слышу явный запах васильков.
Я не слышал его сто лет, даже не помню, каков он. И вдруг понимаю, что это именно он – настоящий запах фрагрантов, перебивающий их пот и все прочие запахи. Запах подлизы в забытье, не контролирующего себя – спящего, или, не дай бог, умирающего.
Но Женька не умирает, она просто никак не проснется. Топчется на месте, хватает меня за шею, чтобы не упасть. Расширенные зрачки ее плавают из стороны в сторону.
– Я учуял тебя, – шепчу ей на ухо.
– Что?
– Я знаю, как от тебя пахнет.
– Как?
– Хорошо пахнет. Не как от людей. Как от цветочка.
– Отлично. Дим, можно, я пойду спать дальше? Умоталась до смерти…
– Ты что, не понимаешь? У меня восстанавливается обоняние!
– Я не сомневалась, что это скоро произойдет.
– Но Тихомиров…
– Пошел он к чертям. Он даже не фрагрант…
Почему все подлизы так любят говорить словами Ганса?
Наш разговор прерывает монотонное гудение мотора. Из прогалины между деревьями выруливает еще одно черное джипище – побольше даже, чем женино. Чешет прямо по нетронутому снегу, все ему нипочем. Наконец, останавливается рядом с нами. Передние двери открываются разом, и наружу вываливаются Родион и Мулькин в клубах пара.
Опа!
– Привет, док, – коротко говорит Агрба, обросший основательной кавказской бородой. Он захватывает меня борцовским приемом и придушивает ручищей за шею – слегка, не до смерти. Поздоровался, значит.
Мулькин сует мне свою птичью лапку для рукопожатия. И говорит Гансу:
– Иван, пора отваливать, в темпе! Ты все объяснил Диме?
– Еще не успел.
– Ты чо, вообще? – Джеф крутит пальцем у виска. – Тебе же русским языком сказали: со временем вообще кранты! Самолет стоит под парами, люди ждут, бабки крутятся! Нас просто не поймут!
Вот тебе и субординация. Мелкий Мулькин без стеснения наезжает на мэра города, а тот лишь розовеет от смущения.
– Извини, Вась…
– Чего извини? Я, что ли, ему объяснять буду? – Джеф тычет в меня пальцем. – Давай, три минуты на базар и отваливаем.
– Даже шашлыка не попробуете?
– Кто готовил шашлык? – встревает Агрба.
– Валера.
– Тогда пойдет. Киньте нам пару-тройку шампуров, слопаем по дороге – два дня уже ничего толком не ели. Извини, Ганс, но со временем реальный кирдык. Давай, быстро объясняй все доктору.
И Ганс говорит:
– Мы не уживемся с тобой в одном городе, Дима. Придется тебе уехать.
– Я в курсе. Вместе с Женей, надеюсь?
– Разумеется. И не только с ней. Родион, Джеф, Полина, Майор… С тобой уедет немало наших – тех, кого ты успел узнать и полюбить.
– И в чем же причина этого? Только во мне?
– В тебе – в последнюю очередь. – Ганс усмехается и качает головой. – Причина такая: применяя излюбленную тобой энтомологическую терминологию, пора начинать роиться. Вы – не первый рой подлиз, но один из первых. Через несколько часов будете на месте. Выбирай, какой город тебе нравится?
– Париж, – наугад брякаю я.
Все дружно ржут, даже Женя окончательно проснулась и смеется. Умею я рассмешить, если захочу.
– Не угадал, – говорит Ганс, – совсем не угадал. Проси что-нибудь поближе и поменьше.
– Кончай издеваться! Говори, куда нас отправишь.
– Поедешь в Сухуми.
– Сухуми?! – я не верю своим ушам, застарелый кошмар выплывает как продолжение моих коматозных снов. – Почему именно Сухуми?
– Потому что там курорт, Черное море, отличная природа. Уже больше месяца там в горах строится филиал «Клиники жизни». И руководителем этого филиала будет доктор Бешенцев. Знаешь такого? Редкостный чудила, но по-своему неплох. Пора ему проявить себя в деле.
– Но это же не Россия, это Абхазия!
– Спасибо за информацию. А зачем тебе Россия? Мы начинаем работать по всему миру.
– Да грузины же нас задавят!
– Грузины? – снова все хохочут. – Слушай, дарагой, – Сазонов говорит с кавказским акцентом, – как ты думаешь, что эти люди дэлали там два мэсяца, а? – он показывает на Женю, Родиона, Джефа. – Они там дурака валяли, да? С грузинами будет все хорошо, я тебе гарантирую! Сухуми – идеальное место для нас. Там легче всего зацепиться – город небольшой, до сих пор лежит в развалинах и ждет настоящего хозяина. Надеюсь, через пару лет вы сделаете из него конфетку. Мы поможем.
– Но я был там! Там же до черта наркотиков!
– Не мне учить тебя, как бороться с наркотиками. Вот тебе специалист по борьбе с отравой, – Ганс хлопает по плечу Мулькина. – Разберетесь на месте. Езжай в Абхазию, Дмитрий, я дал тебе шикарную команду. Надеюсь, ты не будешь воевать с новым своим шефом? Меня там не будет, но без главного фрагранта не обойтись – сам понимаешь. Как ты называл меня – муравьиной маткой? Теперь у вас будет своя колония, и своя матка. Не догадываешься, кто будет этим человеком?
Догадаться нетрудно. Я смотрю на бородатого здоровяка Агрбу. Не важно, что он вырос не на Кавказе. Идеальная кандидатура – абхаз, воевал в Чечне, про бойцовские качества просто молчу. Не удивлюсь, если скоро он станет мэром Сухуми. Начать с хорошего госпиталя, дать людям работу, решить вопросы с Грузией и Россией. Через год лояльность населения будет обеспечена. А работы действительно навалом – привести в порядок десятки санаториев и домов отдыха, восстановить инфраструктуру и туристический бизнес. Вот почему выбрана Абхазия – все заточено под Родиона. А я – лишь в придачу. Надеюсь, окажусь полезным. Во всяком случае, сделаю все для этого…
– Поздравляю, – протягиваю руку Родиону.
– С чем?
– С должностью шефа.
– Это не я, – Агрба ухмыляется как карибский пират, у него тоже не хватает переднего зуба. – Не угадал, док.
– А кто же? – я прихожу в искреннее недоумение. – Мулькин, что ли? Или, может, Майор?
– Она, – Родион показывает на Женьку, – твоя ненаглядная невеста. Она и есть новая матка. А я – как всегда, шеф охраны, на большее не претендую. Женя у нас царских кровей, да и ты, говорят, тоже. Вот и получится из вас отличная парочка. А теперь поехали, док. Кажется, все тебе объяснили. Пора, работы невпроворот.
Он поворачивается и вразвалку идет к своей машине, Мулькин семенит за ним, Валера с Антоном упаковывают шашлыки и прочий закусон нам в дорогу. Я смотрю на Женю, она невинно хлопает глазами, словно ничего не случилось.
Я осторожно дотрагиваюсь губами до щеки Жени, целую ее шрам. Закрываю глаза и снова чувствую, как пахнет васильками.
Эта история закончилась, начинается новая. Кто знает, какой она будет?
Думаю, Женя знает.
От автора:
Выражаю огромную благодарность моим друзьям из разных стран (Россия, Украина, Белоруссия, Киргизия), помогавшим при подготовке романа. А именно: профессору И.Г. Терентьеву, Алану Кубатиеву, Василию Мидянину, Александру Зоричу, Сергею Лифанову, Валерию Барабанову и Дмитрию Погодину.
Читать бесплатно другие книги:
