Царь муравьев Плеханов Андрей

Глава 27

Теперь вы знаете обо мне действительно много, почти все. Знаете то, что я все-таки стал подлизой, хотя и не по своей воле. Знаете, как меня убили, и как я воскрес. Знаете, что я сижу в сумасшедшем доме. Единственное, чего не знаете – как я в попал в сию юдоль скорби. Точнее, за что попал.

Иногда мне кажется, что я напортачил банально и примитивно, что, если бы встал в тот злополучный день с другой ноги, посмотрел бы с утра по телевизору другие новости, съел бы за завтраком другой бутерброд, ничего плохого не случилось бы. Но так кажется мне все реже и реже. По ночам, не в силах заснуть, я взлетаю над городом, оплетенном липкой паутиной, озираю картину с высоты, и мучительно убеждаюсь: все, что произошло – часть большого плана, направленного не только против меня. Я – всего лишь муха, глупо приклеившаяся к крученой ленте, предназначенной для глупых мух.

Я путался под ногами слишком навязчиво, протестовал слишком громко, вел себя нестандартно для подлизы. Вел себя нагло. Вот и допрыгался.

Мой лечащий врач Максим Олегович утверждает, что у меня невроз средней степени тяжести. Говорит, что привести меня в порядок – раз плюнуть, но отпустить на волю пока никак невозможно.

– Сами понимаете, Дмитрий Андреевич, золотой мой коллега, нужно понаблюдать вас. Понаблюдать как следует – вам ведь не нужно, чтобы снова случилось чего-нибудь неправильное, неожиданное, потому что выкрутиться в следующий раз будет куда труднее. И опять же, вы знаете этих деятелей из УВД – они стоят за нашими спинами как церберы. Нужно, чтобы прошло достаточное время, и тогда они успокоятся, отстанут – поверьте моему опыту. Передач нет, говорите? Но это же не проблема! Составьте списочек продуктов, и вам принесут сегодня же к обеду. Что значит – нет денег? О каких деньгах речь, Дмитрий Андреевич? Я почел бы за честь купить все это для вас за свой счет, но вы прекрасно знаете: тот, кто пристроил вас в наше отделение, отставил мне вот такую безделушку, – Максим Олегович показывает мне карту «Голден виза». – Не понимаю, почему вы так упорствуете, Дмитрий Андреевич?

– Не надо мне ничего, – бурчу. – Скину пару килограммов на ваших несъедобных харчах – хоть какая-то польза будет.

«Тот, кто меня сюда пристроил». Подразумевается, что по отношению ко мне совершено великое благодеяние – еще бы, две недели в психушке куда лучше, чем суд и тюрьма. Но я не испытываю никакой благодарности к своему «благодетелю». Я ненавижу его. И не верю в обещанные две недели. Меня будут держать здесь долго – столько, что я действительно сойду с ума. Потому что я дефектный муравей, а таким, по насекомьим правилам, откусывают головы.

Докторское словоблудие знакомо до последней буквы – я сам врач, и знаю, как заговаривать зубы больным – для их же, как принято считать, блага. Пусть мои пациенты не психи, а аппендицитники, флегмонозники, прободные язвенники, сложные раковые, изрезанные вдоль и поперек, истекающие гноем, нашпигованные под завязку не аминазином и прочими нейролептиками, а антибиотиками, фурацилином, гепарином, с трубками в почечных лоханках, дренажами из марли и трубок, – годится все что угодно, лишь бы бедняга выжил. Пусть. Принцип един – что в нашей стране, что в других странах, с докторами из которых я общался. Во всем виноват Гиппократ со своей клятвой, гуманной и в то же время глубоко иллюзорной – люди в древние времена питались иллюзиями ничуть не меньше, чем во времена нынешние, плодящие иллюзии, выстраивающие их этаж за этажом в новую вавилонскую башню. Хотите знать, в чем суть? Что же, скажу вам: больной, если он действительно тяжел, и находится практически в могиле, должен знать о своей болезни как можно меньше. Иначе вдобавок к помирающему организму у него поедет крыша, и тогда быстрым росчерком пера выписывай ему билет в туннель. Имеется в виду тот самый туннель, в конце которого свет.

Свет тот видели многие, но немногие вернулись, чтобы поведать о нем нам, несведущим. Я, к примеру, не видел ни туннеля, ни люминесцентных ламп, его освещающих, но видел Париж. Париж мне понравился, но еще больше понравилось то, что я вернулся. Я предпочел бы настоящий Париж тому, реанимационному. Я до сих пор рад, что вернулся, и не собираюсь снова подыхать. И сходить с ума, кстати, тоже.

Я еще побываю в Париже, вместе с Женькой, и пройду по Монмартру, и она нежно дотронется губами до моей щеки в кафе «Le Pre Grill». Все это будет, и жизнь обретет смысл. Все будет, если я не сойду с ума этой ночью, и не убьют меня в дни ближайшие. Если же будут убивать, то клянусь сдержаться, и не психовать, и не быть героем, и не пытаться прихватить на тот свет никого из людей, назначенных в мои ликвидаторы. Довольно бунтовать.

Был очень простой способ остаться по эту сторону линии, разрезавшей мир глубокой трещиной – не любить Женьку. Но ты полюбил ее, доктор врач Бешенцев. Поэтому не жалуйся – ни на кого и никогда. Время для жалоб кончилось. Просто живи и надейся. У тебя осталось немало секунд, и минут, и часов, а может, и дней. Тебе дали много. Так улыбнись, и вспомни то хорошее, что было. Было. Было же…

Очень трудно удержаться на грани здравого смысла, день изо дня пребывая в психушке. Особенно, если знаешь, что ИХ глаза следят за тобой ежесекундно.

Когда доктор Максим Олегович говорит об «обычном неврозе», он неумело лукавит, не делая скидок на мое медицинское образование. Ведь мелькают в его речи слова «бред преследования». И это обо мне. И это значит: шизофрения. Не просто диагноз, но ДИАГНОЗ.

Это ложь! Нет у меня ни бреда преследования, ни малейшей шизофрении, ни зачаточной даже паранойи. Просто обложили меня так плотно, что невозможно этого не заметить.

К примеру сегодня: пришли эти двое в синих курточках и начали морить тараканов. Насекомых, в самом деле, в нашей психушке хоть отбавляй, и я нисколько не против, чтобы морить их современными ядами, считающимися для людей безвредными. Но зачем ковырять для этого штукатурку? Особенно рядом с моей кроватью?

Нас, небуйных психов, выгнали из отделения всех поголовно. Сперва собрали в столовой, потом построили и повели гулять. Гуляли мы, замечу, почти три часа – до тошноты. Тошно гулять, если нечем заняться. А когда вернулись, никакой химией в палатах не пахло.

Тараканов, правда, действительно стало поменьше, но дело не в них. Главное другое: я замечаю рядом со своей кроватью отколупнутый кусок штукатурки. Неровная такая дырка, размером с ноготь, и довольно глубокая. Зачем ее сделали? Долбили, чтобы достать таракана? Они же не дятлы… В жизни не видел такой подозрительной дырки.

Я взбиваю подушку, ложусь поверх покрывала и притворяюсь, что читаю книгу. Очень удачно притворяюсь – всякий, поглядев на меня, решит, что я действительно читаю. На самом же деле произвожу в уме сложные манипуляции. Чтобы дело прошло удачно, нужно взять любое число от четырех до девяти, умножить его на двадцать, потом прибавить сто двадцать четыре и поделить то, что получилось, пополам. У вас получится определенная цифра. Дальше вы должны ее реализовать – половину от цифры раз шмыгнуть носом (держать при этом руку на правом колене), а вторую половину – клацнуть зубами, только тихо, чтобы те, кто за вами наблюдает, не заметили. Затем нужно произнести шепотом:

После этого все ваши враги ослепнут – ненадолго, на полчаса. То есть они будут видеть вас, но для них вы будете лежать и тупо таращиться в книгу, что бы ни делали на самом деле.

А на самом деле я откладываю книжку, поворачиваюсь лицом к стене и внимательно смотрю на дыру в штукатурке.

Она глубокая. Что там внутри – непонятно. Беру зажигалку, зажигаю огонек и пытаюсь осветить глубину. Вроде бы ничего, штукатурка как штукатурка, серая, ничего не блестит.

Дудки, меня не проведешь! Я-то знаю, что там внутри. Видеокамера! Только специальная – такая, какую обычным взглядом не определишь.

Я достаю жвачку, сую в рот сразу четыре подушечки, разжевываю и залепляю дыру – умело, так, что снаружи и не поймешь, что видеокамера залеплена.

Думаете, я на самом деле сошел с ума? Да нет, просто развлекаюсь, убиваю время. Кривляюсь, можно сказать. Научился всяким глупостям от соседей-психов, от них и не такому научишься.

Теперь можно спокойно полежать, подумать о жизни и о том, что со мной произошло.

***

После прихода к власти Ганса-Сазонова передо мной открылись радужные перспективы. Конечно, никто не предложил мне должность директора городского департамента здравоохранения, да и не было смысла предлагать. Не мое это дело – людьми руководить, мой удел – стоять за операционным столом. Однако всего лишь через три недели после выздоровления я покинул свою больницу и перешел на работу в клинику куда более богатую, если не сказать роскошную – в ту самую, в которой меня реанимировали и поставили на ноги. Элитная больница, совмещенная с санаторным комплексом, расположенная в бору под названием «Сосновый рай», на берегу чистейшего лесного озера, в получасе езды от города. Все это великолепие в целом называется «Клиника жизни». Кто ее владелец? Михаил Константинович Благовещенский, известный в городе эндокринолог, доктор медицинских наук. Конечно же, фрагрант.

Вы можете назвать мои действия предательством, ведь до этого я много разглагольствовал о патриотизме, о том, что нужно трудиться на месте, кое дано тебе богом, о долге своем перед главврачом Серафимычем и так далее. Не совсем так, друзья мои. С родной больницей я рассчитался сполна. Моими стараниями она получила столько современного оборудования, в том числе и лапароскопического, сколько не получала за последние лет двадцать. Руки мои чесались от желания поскорее опробовать новую аппаратуру, но так и не дошли до нее. На работу ко мне приехала весьма представительная делегация – Женя, Майор и даже Агрба собственной персоной.

– Собирайся, док, – немногословно сказал Родион. – Поехали.

– Куда?

– Увидишь.

Хотя меня лечили в «Клинике жизни», я толком не видел ее, прикованный к кровати. Теперь же меня вел по комплексу лично Благовещенский, породистый профессор лет пятидесяти, выглядящий, как и положено подлизе, не больше, чем на сорок, хотя и с длинною бородою. Он неторопливо шествовал по отделениям, оперблоку, лабораторной службе, и показывал свои владения. Глаза мои полезли на лоб, рот открылся от изумления и не думал закрываться. Такого я не видел даже в Германии.

«Клиника жизни» существовала уже около двух лет, но я никогда не слышал о ней. Немудрено: официально она открылась только после победы Сазонова на выборах. А до этого полуразрушенный санаторий, купленный Благовещенским (а точнее, сообществом фрагрантов), перестраивался с первого кирпича до последнего. Не знаю, как они отбивались в последние месяцы от чистильщиков – многое в истории с «Чистилищем» так и осталось для меня неясным. Но факт в том, что уже почти год больница вовсю работала, обслуживая подлиз и их приближенных. Теперь же, когда Ганс стал мэром, клиника распахнула свои двери для всех. Точнее, для всех тех, кто обладает толстым кошельком. Уточняю: очень-очень толстым.

Иногда я представлял такой больнично-санаторный комплекс в мечтах, теперь увидел мечту воочию. «Клиника жизни» не просто лечила – давала гарантию выздоровления любому пациенту, даже самому безнадежному. К переливанию фрагрантской крови, как сразу заявил мне Благовещенский, прибегали лишь в крайних случаях, даже при онкологических болезнях. Это требовалось редко: все здесь было на самом высоком уровне – и оборудование, и врачи. Не буду подробно рассказывать о больнице, красивом парке и уютных санаторных коттеджах. В сущности, ничего экстраординарного – элитная клиника для богатых, построенная по европейскому образцу. И все же нечто особенное присутствовало.

– В настоящее время клиника заполнена на сто процентов, – сказал Михаил Константинович, когда мы закончили обход и сели пить чай в его кабинете. – Около трети пациентов составляют иностранцы. Мы могли бы отдать им половину мест, это выгодно, но имеются некоторые нюансы, которые необходимо учитывать. Очередь в наш комплекс расписана уже на два года, и вместить больше мы просто не в состоянии. Тем не менее через две недели мы начнем лечить определенный контингент больных – совершенно бесплатно, даже не задействуя средства ФОМСа. Для этого достраивается отдельный трехэтажный корпус, – профессор ткнул ручкой в макет здания, стоящий на столе. – Он уже почти готов к эксплуатации.

– Бесплатно? – я удивленно покачал головой. – Вы представляете, чем это грозит? Вас затопит людской волной, Михаил Константинович! Это все равно что бесплатная путевка в рай! Тысячи пациентов будут осаждать вашу клинику днем и ночью, рыдать, клянчить, просить, показывать свои культи и язвы, и обливать вас грязью на каждом перекрестке, в каждой газете и телепередаче, если вы им откажете. А отказывать придется большинству – клиника не резиновая. Вам это надо? Зачем ломать элитный статус больницы – тихий и надежный?

– Вы правы, Дмитрий Андреевич, – Благовещенский улыбнулся, провел пальцами по длинной волнистой бороде, приличествующей скорее священнику, чем врачу. – Нас ждут определенные трудности, но на то и существуют проблемы, чтобы их решать. Вы ведь встречались с Иваном Алексеевичем? Беседовали?

– Беседовал…

«Мы придем к власти не для того, чтобы принизить обычных людей – наоборот, мы дадим им шанс на новую, более качественную и здоровую жизнь», – вспомнил я слова Ганса. Вот и свершилось – Сазонов пришел к власти. Стало быть, пришло время выполнять благие обещания?

– Не сомневаюсь, что Иван Алексеевич говорил вам о целях фрагрантов – прежде всего, о наведении общественного порядка и улучшении здоровья людей.

– Он много чего говорил. Хотелось бы верить в искренность его целей…

– Не только его целей, Дмитрий Андреевич! – воскликнул профессор. – Мы говорим о НАШИХ целях! Вы фрагрант, и отлично понимаете, что не может быть программы действий одного отдельного взятого Сазонова, может быть только наша общая программа. Сообщество фрагрантов – единый организм, связанный тысячами физических и духовных нитей, и радеющий не только о своих, но и о каждом «обычном», о человечестве в целом!

Ага, и этот тоже заговорил красиво. Однако, должен заметить, в глазах Благовещенского не появилось искр фанатизма, в голосе не прозвучало даже намека на пафос. Говорил он уверенно, не сомневаясь в каждом своем слове. Он нравился мне. Мне хотелось верить ему… да что там говорить, я просто верил ему, безо всяких дополнительных условий.

Да что же такое происходило со мной?! Почему мне были так симпатичны все подлизы, почему я находил с ними контакт и не чувствовал с их стороны ни намека на предательство – более того, получал от общения с ними откровенное удовольствие? И в то же время отторгал Ганса – активно, изо всех сил, на уровне душевной аллергии, хотя не было для того никаких видимых причин?

Потому что он отдал приказ убить Трупака? Да нет, конечно же не поэтому… я и сам отдал бы такой приказ, будь на месте Ганса.

Почему, почему?

Я не знал.

Черт с ним, с Гансом! Я стал подлизой, и ничего не изменилось. Я остался независим от него, и, значит, сказки о безусловной зависимости подлиз от Ганса были придуманы именно мною. Стоило избавиться от навязчивой идеи, и попытаться сосредоточиться на том человеке, который сидел рядом со мной, неторопливо потягивая зеленый чай из фарфоровой чашечки. Он, в отличие от Ганса, не пытался звать меня на «ты», никогда не говорил «подлиза», но только лишь «фрагрант», он находился на самой верхушке иерархической системы подлиз, и в то же время был гораздо больше похож на «обычного», чем на подлизу. Очень интересный тип. Возможно, мой будущий шеф. Во всяком случае, я хотел бы этого.

Я сделал глоток из чашечки, для успокоения. Терпеть не могу зеленый чай, предпочитаю черный, но этот был какой-то особенный, со вкусом то ли жасмина, то ли лотоса, вполне приятный. Он успокаивал душу.

Я наклонил голову к чашке и сделал глубокий вдох. Не почувствовал, как всегда, ничего.

– Приятно пахнет? – осведомился Михаил Константинович. – Чай называется «Лунцзин», собран в провинции Шаньдун, привез его мне его мой китайский коллега, специалист по иглорефлексотерапии.

– Не знаю. Когда-то мне основательно стукнули по голове, и царство запахов навсегда захлопнуло для меня дверь.

– Лямина криброза? – Брови Благовещенского взмыли вверх в неподдельном ужасе. – Вы вообще не чуете запахов, Дмитрий Андреевич?

– Вообще, – сказал я горько. – Я хотел бы, понимаете?.. Дело не в феромонах, совсем нет. Я хотел бы услышать запах моей любимой девушки, Жени. И я никогда не услышу его. Вы знаете Женю Нештакову?

– Конечно, кто же не знает Женю? – Благовещенский уже не огладил бороду, но грубо собрал конец ее в кулак и дернул, явно приводя себя в чувство. – Женя, да… – он махнул рукой возле лба, словно отгоняя лишние чувства. – Кто вам сказал, коллега, что обонятельные нервы не регенерируют?

– Женя. А ей – нейрохирург Тихомиров.

– Ах, Тихомиров…

– И что?

– Ладно, не будем об этом.

– Что значит – не будем?

– Обонятельные нервы иногда регенерируют, – сказал Благовещенский, почему-то довольно напряженно. – Но не у всех и не всегда. Давайте закроем эту тему, Дмитрий Андреевич, возвращаться к ней в течение ближайшего месяца не имеет смысла, поверьте. Вернемся к теме нашего нового корпуса. – Он снова ткнул ручкой в макет на столе – так резко, что едва не проткнул картон насквозь. – Вы догадываетесь, кого мы будем лечить там – БЕСПЛАТНО?

– Детская онкология, – без малейших раздумий заявил я. – Ибо, когда возвращаешься на круги своя, начать необходимо с круга первого, дабы не нарушилось равновесие сфер земных и небесных. Душа профессора Кондратьева до сих пор жарится в аду на огромной сковородке; между тем, без него не появилось бы никаких подлиз, начиная с Ганса. Душа Кондратьева вопиет с того света о прощении, недаром он стал так религиозен к концу жизни – предчувствовал свой уход, позорный и жалкий. Теперь вы построили лучший детский раковый корпус в этой стране, а, может быть, и во всем мире – во искупление грехов Кондратьева. Но войти в эти врата сможет не каждый, а выйти – тем более. Потому что каждый из детей, кто претерпит и спасется, неминуемо станет мутантом. И будет вынужден жить не так, как обычные люди – по иным, не вполне человеческим законам. Скажите, Михаил Константинович, какие критерии в выборе будущих пациентов для вас важнее: тяжесть их медицинского состояния или же некие показатели лояльности сообществу подлиз?

– Я, к вашему сведению, фрагрант относительно недавний, – сообщил Благовещенский. – Трех лет не прошло после того, как меня собрали по частям после автомобильной катастрофы и позволили выжить – по настоятельной просьбе моей племянницы, влиятельной фрагрантки с многолетним стажем. Я еще не умею пользоваться феромонами, и непроизвольное их выделение доставляет мне больше неприятностей, чем хоть сколько-нибудь заметную пользу. Но положение мое завидно по сравнению с вами, Дмитрий Андреевич. Вы – совсем недавний фрагрант, только что, с позволения сказать, приобщенный к высшей касте. Только что инициированный. Смею предположить, что в голове вашей творится абсолютный сумбур – вы понимаете, что жить так, как вы жили доселе, больше не удастся, а как жить по-новому, не имеете ни малейшего понятия.

– Приблизительно так, – согласился я.

– Вы ненавидите Ганса.

– Нет, – произнес я настолько голосом настолько лживым, что не поверил бы сам себе, будь даже абсолютным тупицей. – За что мне его ненавидеть?

– Вы его ненавидите, – профессор утвердительно кивнул головой, – и не одиноки в этом. Многие из нас, новоявленных фрагрантов, когда-то терпеть не могли Ганса. Сообщество фрагрантов разделено на две половины. Первая часть, теперь уже меньшая по численности – это, так сказать, «первичные» фрагранты – те, кого детьми вылечил от рака Кондратьев, и кого Сазонов воспитывал в летней коммуне. Причины их тесной привязанности к Гансу объяснять не нужно – здесь и любовь, и благодарность учителю, и особенности феромонного общения, ставшие за многие годы устоявшимися рефлексами. Вторая половина – те, кто стал фрагрантом по самым разным причинам: кто-то из-за тяжелой болезни, кто-то по личному желанию. Все «вторичные» фрагранты прошли тщательную проверку на моральные качества. Лишь некоторые из «вторичных» имеют достаточный стаж, и уже «дозрели», научились владеть языком феромонов. И многие из «вторичных», особенно те, которые до своей инициации не были знакомы с фрагрантами, приходили в ужас и негодование, узнав особенности функционирования фрагрантского «муравейника»…

Я слушал Благовещенского и жмурился от удовольствия – как кот, получивший в качестве лакомства порцию рыбки. В кои-то веки высокопоставленный подлиза соизволил заговорить со мной откровенно и назвать вещи своими именами. Профессор был отлично образован, глубоко разбирался в вопросе и использовал адекватную терминологию, похожую на ту, которую я придумал сам для себя. «Высшая каста», «Феромонное общение», «Язык феромонов», и, наконец, как логическое завершение всего и вся – «Муравейник». Женя и прочие подлизы приходили в немедленную ярость, стоило хотя бы намеком сравнить их с насекомыми. Михаил Константинович понимал, что язык феромонов не является человеческим, но нисколько не комплексовал по этому поводу – он лишь изучал явление и делал прагматические выводы.

– …Не думайте, что фрагранты не осознают истинных причин своей привязанности к Гансу, основанной на подсознательном уровне, – продолжал тем временем мой собеседник. – Пока вы сами не стали фрагрантом, вам не открывали многих секретов, и даже постоянно искажали информацию. Но теперь все изменилось, теперь вы – НАШ, и должны знать все, чтобы, извините, элементарно выжить. Иван Алексеевич лично попросил меня поговорить с вами.

– Попросил или приказал? – уточнил я.

– А есть какая-то разница?

– Для меня – есть!

– А для меня – нет. – Профессор долил в чайник кипятка и набулькал себе новую чашку напитка, ставшего уже почти бесцветным. – Я мог бы спросить вас, Дмитрий Андреевич, о ваших проблемах, но не буду спрашивать. Лучше изложу их сам.

– Вы настолько о них осведомлены? Имеете на меня подробное досье?

– Кое-что знаю, но дело не в этом. Когда-то я сам прошел через подобные душевные мучения, и ваше нынешнее состояние хорошо мне знакомо.

– Вы справились с этим?

– Справился.

– Здорово. Завидую вам, Михаил Константинович.

– Да, мне можно позавидовать, потому что справиться было нелегко. Для этого потребовалось выполнить большую работу – прежде всего, по самовоспитанию, по перелому всех устоявшихся жизненных стереотипов. Вы готовы к такой работе, коллега?

– Понятия не имею, – честно признался я. – Не хочется мне ничего менять. Не хочу подчиняться ни Гансу, ни его муравьиной иерархии. Хочу, чтобы меня с Женей оставили в покое, дали возможность спокойно жить и работать. Что будет, если я продолжу жить как обычный человек?

– Вы погибнете, – без тени сомнения произнес Благовещенский. – Не сейчас, но года через три-четыре – точно. А может, и раньше.

– Ганс прикажет меня убить?

– Убить? Вас? – Профессор приподнял правую бровь, словно оценивая, достоин ли я такого приказа Ганса. – Конечно, нет, вы же не преступник, вы достойный человек. Но через определенное время у вас начнется выброс феромонов, непроизвольно сопровождающий каждую эмоцию, и кончится это тем, что вас разорвет на улице толпа озверевших людей, совершенно себя не контролирующих.

– Но три-то года у меня есть!

– Есть. И вы должны потратить их не впустую.

– То есть я должен немедленно начинать трудиться на благо подлиз в целом и Ганса в частности?

– Да, безусловно.

– И тогда заработаю право на методику овладения языком феромонов? И ко мне приставят учителя, и, когда пробьет час «Ч», я буду готов стать суперчеловекомуравьем?

– Вы удивительно догадливы, Дмитрий Андреевич. С вами приятно иметь дело.

– Послушайте, вы обещали, что расскажете о моих проблемах. Не сказали до сих пор ни слова.

– Извольте, скажу. Главная проблема в том, что вы находитесь вне круга феромонного общения. Вы в некотором роде глухи и слепы, и ваш дискомфорт в общении с фрагрантами вполне объясним. Иван Сазонов на самом деле является чем-то вроде матки, царицы, возглавляющей наш муравейник. Но, поскольку он у нас мужского пола, пожалуй, я буду называть его Царем. Царем муравьев, если точнее. Он успешный, обаятельный мужчина, обладающий недюжинным интеллектом, бульдожьей деловой хваткой и жестким характером. В то же время он абсолютно гуманен, ставит главной своей задачей улучшение человеческого общества, не ворует и не берет взяток – даже не из-за того, что у нет для этого необходимости, а из-за моральных принципов. Словом, перед нами – идеальный политик, к счастью людей, обитающих в нашем городе.

– Ну и?.. – доспросил я. – Почему же мне так не нравится идеальный царь муравьев? Вы обещали объяснить.

– Ганс безусловно авторитарен. Он ставит благие цели, но не удосуживается разъяснять своим солдатам, для чего производится то или иное действие. Его приказы часто кажутся абсурдными, но не выполнять их нельзя… просто нельзя, потому что если откажешься от выполнения – значит, ты больной – возможно, подлежащий лечению, а может быть, даже и устранению, как негодный и забракованный. Ганс, один из богатейших людей в городе, находящийся в лучах известности, заставляет жить в условиях жесточайшей конспирации более трех тысяч людей – либо принадлежащих к его «муравейнику», либо обслуживающих «муравейник». И, наконец, самое главное: ваша любимая девушка, Женя Нештакова, – тут профессор шмыгнул носом и зачем-то опять дернул себя за бороду, – принадлежит больше Гансу, чем вам. Нет, конечно, она не имеет с Сазоновым интимных связей, об этом речи не идет, но стоит ему издалека, неслышно для вас, позвать ее, и она исчезает – надолго, неизвестно куда, без объяснения причин. Это – ваша главная причина ненависти к Гансу. Я прав?

– Правы, – пробормотал я, опустив глаза.

Мне нужно было сказать еще что-то, но что? Благовещенский бесцеремонно раздел меня донага, с моего же собственного соизволения. И почему он так нервно вел себя, когда говорил о Жене? Нет, просто интересно…

– Как вы относитесь к Жене? – спросил я. – Мне кажется, вы к ней не совсем равнодушны. Извините…

– Я люблю Женьку, обожаю, – быстро проговорил профессор, – уткнувшись взглядом в чашку. – Она – свет в моем окне. Если бы не она, меня давно не было бы в живых. Женька, я просто не могу без нее жить…

Вот черт! Этого только не хватало!

– Значит, мы с вами соперники? – осторожно начал я тему, которую вовсе не хотелось трогать. – В таком случае хочу сразу сказать…

– Не говорите ничего, Дмитрий! – Благовещенский поднял руку. – Помните, я говорил вам про автомобильное столкновение, в котором едва выжил? Меня спасли, да… Успели, благодаря моей племяннице, Женечке. Она замолвила за меня слово Гансу, ей разрешили, она дала мне свою кровь, много больше литра. Но ведь там, в машине, был не только я! Там была вся моя семья! Жена, дочь, сын… Степка был за рулем… Ну почему я не сел сам, дурак самоуверенный, я бы успел вывернуть, а ему было всего шестнадцать, он и вел-то машину пятый раз в жизни! Степка влетел в этот чертов «КАМАЗ», и все погибли сразу, их не спасла бы никакая волшебная кровь, а я сидел сзади, читал документы и меня выкинуло через заднее стекло…

Благовещенский снова шмыгнул – на этот раз откровенно замаргивая слезы. Потом вытер глаза сгибом локтя, рукавом пиджака, совсем не по-профессорски, по-простецки. Мне хотелось броситься к нему, хоть как-то утешить, попросить прощения – неизвестно за что…

– Ужасный рок преследовал нашу семью, – глухо продолжил Михаил Константинович. – Сперва болела Женька: рак почки, печень, под завязку нашпигованная метастазами… Ее спасло чудо. Я понятия не имел, что это же чудо много лет спустя спасет самого меня. Через три года разбились на машине родители Жени – моя сестра, Машенька, и женин отец, Паша. Какой был чудесный мужик Паша… Женька – вся в него, такие же у нее глаза, такая же умница… Мы похоронили их, и Женечка переселилась к нам. Она стала мне как дочь. Знал ли я, что спустя лишь несколько лет то же самое случится с моей собственной семьей, и Женя останется единственной моей дочерью… С тех пор я не могу ездить на автомобиле. То есть иногда приходится, но всегда боюсь – безумно, до колик. Эта клиника – спасение для меня. Я живу здесь, в «Сосновом раю», и крайне редко выбираюсь за его пределы. Я получил новую жизнь, и знаю, на что стоит ее потратить. Можно сопротивляться стилю руководства Ганса, но за все годы я не увидел ни одного его действия, которое можно было бы назвать бесчестным. Думаю, я ответил на ваши вопросы, Дмитрий.

– Мы с вами одной крови – вы и я, – тихо произнес я. – Жениной крови. Она спасла нас обоих.

– «Мы с тобой одной крови, ты и я», – так точнее. – Благовещенский поднялся в полный рост и протянул мне руку – тонкую, длиннопалую, аристократическую. – Я мог бы сказать тебе многое, Дмитрий. Например, что уважаю выбор Жени и вижу, что ты неплохой человек, хоть и не без некоторых особенностей. Или совсем другое: что я размажу тебя, убью без колебаний, если ты сделаешь Жене что-то плохое. Но не скажу ни того, ни другого, потому что ты уже слышал это от других фрагрантов, и сколько же можно повторяться? Давай лучше сделаем две действительно полезные вещи. Первое: перейдем на «ты», потому что так положено между фрагрантами. И второе: ты перейдешь на работу в мою клинику, потому что я хочу видеть тебя каждый день – и как хорошего хирурга, и как будущего мужа моей Жени. Я буду держать тебя под контролем – предупреждаю сразу. Но выбора у тебя нет – либо согласишься, либо пойдешь на все четыре стороны, чтобы наслаждаться мнимой свободой, и навсегда лишишься возможности общения с фрагрантами, в том числе с Женей.

И я кивнул головой.

А вы бы не кивнули? Или вопрос более точный: а чем бы кивнули вы?

Все вопросы о Гансе отпали сами собой. У меня появился новый шеф, и нравился он мне куда больше, чем господин Сазонов. Я был готов подчиняться Благовещенскому – сразу, и даже с удовольствием. По-настоящему хорошие шефы, знаете ли, встречаются не так часто. Под ногами не валяются.

А Ганс – он был так далеко и высоко… Чуть ниже, чем президент Российской Федерации. Какое, право, мне было до него дело?

Глава 28

Мы основательно задержались, и открыли детский онкологический корпус только через полтора месяца, в середине декабря. Эти шесть недель были наполнены для меня действием – плотным, забивающим под завязку каждый час и каждую минуту. Я не жалею о каждой из этих минут – бывает в жизни время, когда ощущение счастья становится настолько осязаемым, что можно резать его ножом и намазывать на хлеб вместо масла. И нет в мире еды вкуснее.

Женька жила со мной. Нам не дали отдельный коттедж, да и не был он нам нужен – небольшая двухкомнатная квартирка в корпусе для медперсонала стала нашим семейным гнездышком. Она была совершенно пустой, когда мы впервые ступили внутрь, крепко держась за руки. Кошка Маруська переступила порог первой и по-хозяйски побежала вдоль стен, обнюхивая углы. Не смейтесь, пожалуйста, в предвкушении повтора – именно повтор сюжета случился к ближайшему вечеру, и я совершенно не возражал против него. Грузовик привез два компьютерных стола, два навороченных, кто бы сомневался, компьютера – со всеми сопутствующими прибамбасами, один двуспальный диван, газовую плиту и небольшой, но вполне приятный кухонный гарнитур. Рабочие, матерно крича, затащили все на наш второй этаж и немедленно, отодвинув меня грубыми плечами, подключили все, что положено. Всего лишь час я колдовал на кухне, сооружая блюдо из рыбы, запеченной с зеленой фасолью, горошком, луком и майонезом, а Женька, привычно уподобившись зомби, сидела, вперив взгляд в оба монитора сразу. Пальцы ее порхали по клавиатуре и двигали мышь с такой энергией, что от несчастного электронного устройства исходил красный лазерный дым.

А потом мы лежали на двуспальном диване. Он был обтянут натуральной кожей и слегка попахивал мебельным цехом, но обладал замечательной упругостью, и нисколько не мешал делать нам то, что мы делали. Даже помогал.

Жизнь продолжала неуклонно налаживаться.

Иногда Женя пропадала – как всегда, без объяснения причин, но, слава богу, ненадолго, дня на два, не больше. Я справлялся с ее отсутствием без особых мук, потому что работы у меня было хоть отбавляй. Три раза мотался в Москву и один раз в Калининград. Оборудование мы закупали в Германии. Здесь можно было бы вставить замечательную историю, что нас с Женей послали в командировку в Дюссельдорф, и мы нашли денечек, чтобы удрать в Париж, и как следует погулять по нему, и посетить тот самый ресторанчик, поесть в нем недожаренных бифштексов и пресловутой манной кашки… Увы, истории не будет, потому что ничего такого не случилось. Впрочем, платили мне теперь столько, что к Рождеству я мог бы позволить себе поездку во Францию за собственный счет. Что, кстати, и планировал.

На фоне предельной занятости я нашел-таки время познакомить Женю с родителями. При этом заявил, что Женечка – моя невеста, и мы скоро поженимся. Вредная Женька молчала почти весь вечер, только кивала головой в такт непрерывному щебетанию мамаши и басовитому гудению отца. Тем не менее очаровала родителей до невозможности. А как еще могло быть?

Я женился бы на ней немедленно, безо всякой пышной свадьбы – к чему излишества? Но Женя заявила, что свадьба будет, и такая, как положено – в том самом особняке, принадлежащем олигарху Дрыгайлову, в присутствии важных персон, и всех наших лучших друзей, и с костюмированным балом. И состояться она может только в следующем году, в мае, потому что так положено. Что я мог противопоставить ультимативному «так положено»? Заставить объяснить причину? Бесполезно, я уже знал это по собственному опыту. Да и какая мне разница, в конце концов? Может быть, подлизы роятся только в мае, подчиняясь своим биологическим особенностям? Положено, так положено…

А потом я снова увидел Ганса.

Не очень-то хотелось его видеть, мне и без него прекрасно жилось. Но пришлось. Случилось это при открытии нового онкологического корпуса.

Помните помпезное посещение Житником моей старой больницы? Вот уж мерзкий спектакль… Я надеялся, что на этот раз ничего подобного не случится: подлизы привыкли жить незаметно, не высовываться, ни к чему им шумиха и свет софитов. Ничего подобного, Ганс устроил грандиозное шоу. Понаехали корреспонденты со всего города, со всей страны, со всего мира. Слава всевышнему, я не участвовал в его организации никоим образом – и без меня нашлась орава профессиональных шоумейкеров. Я всего лишь стоял на улице, с краю толпы, слушающей торжественные речи и наблюдающей танцы юных талантов. А потом сидел в зале, в самом заднем ряду, и терпеливо пережидал, когда кончится вакханалия превозношения «Клиники жизни», и фондов, ее спонсирующих, и лично Сазонова Ивана Алексеевича. Оценивая ситуацию объективно, я не мог не признать, что с точки зрения пиара все было сработано профессионально, и неминуемо должно было принести фрагрантам дивиденды – и политические, и финансовые. Но меня терзал страх: каждый миг я боялся, что вдруг вскочит на ноги какой-нибудь разоблачитель и закричит, обратив лицо свое к ближайшей телекамере: «А знаете ли вы, с кем имеете дело? Шайка нелюдей-подлиз покупает нас с потрохами, чтобы заполучить наших детей, чтобы переделать их в себе подобных мутантов! Боритесь, люди, или скоро нас не останется! Убивайте подлиз везде, где их увидите, чтобы очистить землю от нечисти!»

Ганс вывел нас из тени, но вовсе не начал играть открыто. Слово «фрагрант» по-прежнему осталось табуированным, доступным лишь посвященным. Как такое было возможным? Каким образом Гансу удавалось сохранять тонкую мембрану секретности, готовую прорваться при малейшем движении любого из посвященных в тайну?

Я догадывался, как.

Житник умер быстро. Не пережил политического поражения и скончался через две недели после выборов от обширного инфаркта, что было совсем неудивительно, учитывая его тучную комплекцию, нездоровый образ жизни и изношенное сердце. Умер в считанные минуты, даже до больницы не довезли. Не было ни малейших оснований подозревать, что Ганс приложил к этому руку.

Его убил Ганс – я нискол ько в этом не сомневаюсь.

Не верите? Думаете, прав мой врач Максим Олегович? Думаете, у меня паранойяльный бред и мания преследования, я вижу зловещие фигуры киллеров там, где их нет и быть не может? Ну-ну, вам лучше знать… Но есть проблема: месяц, прошедший после выборов, не пережили многие люди, уже знакомые вам. Прилагаю траурный список:

1. Мозжухин Степан Викторович, подполковник МВД РФ. Убит ножом. Смертельное ранение в сердце нанесено мужчиной 20-25 лет на улице Чичерина, рядом с выходом из магазина «Мода». Мужчина успел скрыться, имеется его словесное описание и фоторобот, ведется следствие.

2. Валяев Валентин Валентинович, капитан МВД РФ. Покончил жизнь самоубийством, прыгнув с крыши шестнадцатиэтажного дома. Оставил предсмертную записку, в которой просит никого не винить в своей смерти.

3. Чемоданов Архип Викторович, старший лейтенант МВД РФ. Найден повешенным в подвале дома номер 17 на улице Рокоссовского. Предположительная причина смерти – самоубийство. Предсмертная записка написана чернильной ручкой, размокла в воде, содержание ее уточняется.