Царь муравьев Плеханов Андрей
4. Петров Леонид Афанасьевич, экс-вице-мэр. Утонул в бассейне на собственной даче. Вышел купаться в три часа ночи, температура воды в это время была пять градусов по Цельсию. Удивительно, что не оставил никакой записки…
5. Петров Герман Леонидович, предприниматель. Погиб в результате неосторожного обращения с личным охотничьим оружием. Чистил заряженное ружье, нечаянно выстрелил себе в лицо – в ту самую ночь, когда утонул его отец.
6,7. Братья Ким Сергей Викторович и Виктор Викторович – те самые братцы-охранники, у которых я выиграл в честном бою. Умерли в реанимации областного токсикологического центра. Диагноз: передозировка наркотиков амфетаминового ряда. Вы не видели этих жилистых корейских волчат… Если бы увидели хоть раз, ни за что бы не поверили, что такие могут торчать на первитине. Клянусь.
Пожалуй, на этом список закончу. Я показал лишь верхушку айсберга – то, что выглядит для меня наиболее очевидным. Возможно, кому-либо из чистильщиков и людей, знавших об их существовании, удалось выжить. Удалось лишь в том случае, если они успели быстро добежать до Сибири и более отдаленных краев России, и затеряться в глуши. Конечно, кто-то из спасшихся мог бы вынырнуть на поверхность и громко объявить, что, мол, во всем виноваты подлизы. Пока такого не случилось. Никто из тех, кто спасся, не хочет подписывать себе смертный приговор. Они прекрасно понимают, что подлизы выиграли не только выборы в этом городе. Подлизы выиграли эту страну. И это лишь первая их победа в череде многих…
«Всех, кто в тебя стрелял, положили на месте. Ни одного в живых не оставили, можешь быть доволен», – не так давно сказала Женя. Ну да, кто бы сомневался… Ганс всемерно заботился о человеколюбии, справедливости и правопорядке. Только методы, которыми он этого достигал, пугали меня.
У Ганса давно были готовы собственные чистильщики – натасканные, матерые, владеющие феромонами, не чета житниковским. Теперь пришло их время.
Впрочем, самому мне не пристало бояться и даже роптать. Прихотливая судьба вытолкнула меня в высшее общество, одарила защитой и любовью подлиз. Я сам стал фрагрантом. О чем мне было беспокоиться?
Вернусь к событиям того дня. Я сидел в заднем ряду, страдальчески ждал, когда кончится праздничное мероприятие, а заодно подслушивал двух англоязычных иностранцев, вполголоса обсуждавших интересные дела слева от меня.
– Говорю тебе, Андре, «Клиника жизни» – лишь часть медицинской суперкорпорации, и она финансируется хитрозадыми немцами, – говорил один из них, с голландским «окающим» акцентом. – В Европе и Америке все устоялось давно и беспросветно, рынок медицинского оборудования пришел в состояние стагнации. Единственный способ переломить ситуацию – строить клиники высшего разряда на территории третьих стран. Во-первых, медики самой высокой квалификации получают здесь невероятно малую зарплату. Во-вторых, аренда земли стоит здесь сущие центы – русские даже не подозревают об истинной стоимости земли в этом прекрасном сосновом лесу. Наконец, в третьих странах можно применять препараты, запрещенные в ЕЭС – высокоэффективные, хотя в чем-то токсичные, кто бы спорил. Представляешь, эти дураки-бюрократы из Нидерландской фармакологической комиссии запретили даже баралгин! И что мне делать, когда камни идут из почек – колоть опиум? Наркотики – можно, а баралгин нельзя – существует ли большая глупость?! От опиума становишься дурным, а толку никакого, камни даже не думают шевелиться, хоть на операционный стол ложись. Каждый раз, когда уезжаю из России, вывожу с собой килограмм баралгина в ампулах – и для себя, и для моих друзей, таких же бедолаг с камнями в почках. Раздаю им почти бесплатно, семь-десять евро за ампулу, а захотел бы взять полсотни за упаковку, взял бы без труда.
– Ничего подобного, дорогой Робби, – возражал второй, лысоватый, носоватый, с аккуратно выстриженной бородкой, грассирующий – скорее всего, француз. – Смотри глубже, дружок Робби, я все тебе объясню. Речь идет об универсальном лекарстве от рака. Оно придумано русскими давно, еще в конце восьмидесятых, и действует практически безотказно. У Андропова был секретный план: выстроить сеть онкологических клиник по всему Советскому Союзу и лечить пациентов со всего мира за относительно небольшие деньги. Но он не успел: умер, потом пришел Горбачев, начал свою Перестройку, все благие планы упали в бездонный колодец и утонули. Потому что Горби не знал об этом волшебном средстве – оно было глубоко засекречено КГБ, и не доступно даже генеральному секретарю.
– Но зачем Андропову нужно было лечить иностранцев за небольшую плату? – возмутился голландец Робби. – Он что, не умел считать деньги?
– Дело не в этом, Робби. Просто лекарство переделывает людей. Всякий, кто пройдет лечение, избавится от рака, но станет коммунистом. В этом все дело, Робби, я знаю точно, у меня достоверная информация, я отдал за нее кучу денег.
– Андре, извини, но тебе слили тухлятину! У нас говорят так: ты купил прокисшее пиво по цене вина.
– С какой стати, Робби?
– Как с какой? Черт возьми! Я лично знаю два десятка людей из Европы, которые прошли лечение в «Клинике жизни», и вылечились, и довольны на сто процентов, и готовы рекомендовать эту клинику любому из своих друзей. И никто из них не стал коммунистом! Никто, ты слышишь, Андре!
– Не спеши, Робби! Побочное действие препарата проявляется не сразу, а через три-четыре года. Помяни мое слово: скоро нас ждет совсем другая жизнь, потому что наши могущественные стариканы, избавившиеся в России от своих карцином, проснутся не только молодыми, но и безнадежно левыми. И тогда держись! То, что делается у нас во Франции – только начало! Русские клянутся, что отказались от коммунизма и стали нормальными людьми. Русские вошли в большую восьмерку и рассуждают о нашей энергобезопасности, но они лгут, клянусь тебе! У них свои планы, и только теперь, при Путине, они начали по-настоящему осуществлять их. Русские возьмут наших старых банкиров, издыхающих от рака и прочих болезней, вылечат их, сделают моложе на тридцать лет, и заставят работать на себя. Стариканы сделают что угодно, чтобы заполучить исцеление. И вот тогда мы поплачем!
Они перешли границу шепота и начали говорить в полный голос. Я не знал, то ли смеяться, то ли плакать над бредом, который они несли. Потому что была в нем доля правды.
Секретность подлиз была весьма своеобразной: она допускала утечку информации, но искажала ее до неузнаваемости. При этом я сам ничего не знал о масштабах экспансии, намечаемой Гансом, мог только догадываться.
Ганс работал умело и тонко. Когда он был кандидатом в мэры, можно было смеяться над его фантастическими планами, но теперь они начали реализовываться. И идти против его команды было все равно что брести по горло в водяном потоке, движущемся со скоростью курьерского поезда. Снесет, утопит в два счета.
Хотел ли я идти против течения? Конечно же, нет! Даже знать лишнего уже не хотел – наелся информацией досыта. Я получил замечательное место – место рабочего муравья в самом процветающем муравейнике леса. Я четко знал свои функции, мне не приходилось заботиться о своей безопасности и беспокоиться о будущем. И со мной была Женя. Она была незыблемым камнем, на который я мог опереться, чтобы не снесло течением.
Иностранцы вели глупые разговоры справа от меня, а слева сидела Женька, и держала руку свою на моей руке. Она слышала их треп ничуть не хуже меня, но почти не реагировала. Лишь улыбалась едва заметно, когда Андре или Робби выдавали особенно дурацкие перлы.
Она поддержала меня – пришла на это шоу. Могла и не придти – у нее было полно своих дел. И за это я был благодарен ей.
Я так и не знал до сих пор, чем в действительности занималась Женя. Но понимал, что она является одной из высших подлиз.
Смешно говорить о демократии, к примеру, у муравьев или пчел. У них своя иерархия, куда более простая и логичная, чем любое демократическое общество – ни тебе парламента, ни правительства, ни суда и прочих надстроек. В иерархии подлиз я занимал место в самом низу пирамиды – как неофит, еще не доказавший свою преданность годами верной службы. А Женя была одной из высших, как и многие из «первичных» подлиз. Мы жили с ней, спали с ней, собирались пожениться, и не было в этом ни малейшей дисгармонии. Потому что я знал: пройдут годы, и мы станем с Женей равными по статусу. Люди, в отличие от муравьев, живут долго. А фрагранты – даже очень долго…
Церемония вдруг закончилась. Именно вдруг – я так увлекся собственными мыслями, что отключился от окружающего мира, и тут все встали и начали хлопать. Аплодисменты, как и положено, перетекли в овации, я тоже оторвал задницу от стула и произвел несколько хлопков в ладоши, выражая устроителям мероприятия благодарность за окончание мероприятия. В дальнейшие мои планы входило немедленно улизнуть домой, прихватив с собою Женьку, и заняться с ней чем-нибудь действительно полезным для души и тела, потому что работы ни у нее, ни у меня сегодня не намечалось.
Не повезло. На выходе из зала нас перехватил некий мужчинка в черном костюме, уцепил под локоточки и увлек за собою, приговаривая: «Женя, Дима, не вздумайте удрать! Иван Лексеич собирает всех наших, и будет сильно расстроен, если не увидит ваших прекрасных мордашек в столь замечательный день!» Судя по обращению на «ты» и особенностям сленга, незнакомец был махровым подлизой. Мы почти бегом пересекли огромный холл, заполненный людьми, жующими фуршетные бутербродики, пьющими вино и выдающими тем свою принадлежность к «обычным»; затем поднялись на лифте на третий этаж и нырнули в длинный, хорошо уже мне знакомый коридор. В том же направлении двигались группки фрагрантов, все спешили, летели на неслышимый зов Ганса. «Сюда, сюда!» – призывно размахивал руками у одной из дверей Майор – человек, которого я всегда был рад видеть. Мы впорхнули внутрь и оказались в лекционном зале, наспех переоборудованном под зал банкетный.
Забавное получилось зрелище: зал был предназначен для лекций и для просмотра фильмов – столы уходили вверх полукруглым амфитеатром, и именно на них, на белых матерчатых салфетках, были разложены одноразовые тарелки с разнообразными, весьма аппетитными кушаньями, и стояли всякие напитки – само собой, безалкогольные. Внизу, в президиуме перед экраном, были сдвинуты два стола, и за ними сидело несколько человек. Среди них – мэр Сазонов и профессор Благовещенский. Прочих я не знал лично, хотя лица их были мне в чем-то знакомы.
Мы с Женей разыскали два свободных места в шестом ряду – большинство столов уже были заняты. Немедленно налили апельсинового сока, Женька вонзила зубки в бутерброд с сыром, я же, как всегда, предпочел семгу. Мы жевали жадно и с удовольствием запивали, наши друзья с разных рядов отыскивали нас взглядами, приветно махали руками, и мы кивали им в ответ. Через три минуты доступ в зал прекратился и Майор закрыл двери на ключ.
Поднялся на ноги Ганс. В руке, вознесенной высоко над головой, он держал хрустальный бокал с минеральной водой.
– Приветствую вас, мои дорогие! – микрофон раскатисто разнес его голос по залу. – Сегодня у нас особый день! Некоторые уже знают, в чем его особенность, многие еще не в курсе, но сей недочет сейчас будет исправлен. Предоставляю слово истинному виновнику торжества – замечательному нашему Мише Благовещенскому!
Как это мило, по-фрагрантски – назвать профессора Мишей…
Ганс выпил воду одним глотком – залихватски, словно тяпнул водки, шлепнулся в кресло и закинул ногу на ногу. Профессор встал, откашлялся и скрутил бороду в кулаке. Выглядел Благовещенский, в отличие от сияющего Ганса, весьма озабоченно.
– Мы, фрагранты, выходим на всеобщее обозрение, – начал он. – От этого никуда не деться, но делать это нужно крайне осторожно и продуманно. Обычным людям рано знать о нашем существовании. Более того: окончательная легализация фрагрантов станет возможна только тогда, когда мы будем полностью контролировать ситуацию в политике и силовых структурах, а до этого пройдут еще многие годы. Также напомню важнейший постулат: каждый фрагрант должен помнить, что нашей главной целью является не собственное процветание, а благополучие всех людей. Всех! Речь не идет о том, чтобы переделать все человечество во фрагрантов, хотя, вероятно, в отдаленном будущем именно так и случится. Речь идет не об революции, а об эволюции – не слишком быстрой и максимально безопасной. И тут перед нами встает новая проблема: мы становимся слишком заметны. Финансовые компании и фирмы, принадлежащие фрагрантам и нашим друзьям из «обычных», контролируют большую часть рынка в нашем городе и области. Замечу, что значительного передела собственности не произошло – большая часть владельцев предприятий либо стала нашими близкими друзьями, благодаря особой помощи, оказанной нами, либо целиком и полностью поддерживает разумную и взвешенную политику, проводимую нашим мэром.
В зале захлопали. Ганс встал и поклонился, приложив руку к сердцу.
– Все, что я сказал, для вас не ново, – продолжил профессор. – Как видим, в экономике и финансах у фрагрантов особых трудностей не возникает. Но есть специфическая область, в которую мы должны направить новые силы – политический пиар. Думаю, всем вам известно, что это такое.
Благовещенский прервался и посмотрел на Ганса. Ганс довольно кивнул головой: продолжай, мол, Миша.
Странно, почему сей доклад делал доктор медицины, а не сам Сазонов, главный фрагрантский спец по политике? Впрочем, выяснилось это довольно скоро.
– Методы политической рекламы во всем мире приблизительно одинаковы, – сказал профессор. – Финансовые олигархи вкладывают в партии большие деньги – взамен на поддержку своих интересов в бизнесе. Депутаты обещают тем, кто за них голосует, все что угодно, вплоть до манны небесной. Однако они не спешат выполнять обещания, данные избирателям – куда больше заняты собственным обогащением и лоббированием интересов тех, кто их спонсирует. Такая избирательная политика малоэффективна и не устраивает нас. Мы не хотим присоединяться к лидирующим партиям – в них давно поделены все командные высоты, и вряд ли кто-то уступит место по своей воле. Мы не будем проводить в парламент нескольких независимых депутатов – их голоса не решат ничего. В то же время мы намерены заняться широкой благотворительной деятельностью, и не хотим, чтобы она осталась незамеченной. Нам нужно, чтобы люди в этой стране знали о нас, любили нас за то, что мы для них делаем, и в то же время не подозревали о существовании фрагрантов, считали нас «обычными». Как решить эту непростую задачу? Мы долго анализировали ситуацию, и наметили путь ее осуществления. В чем фрагранты могут проявить себя наиболее ярко, чтобы завоевать народную любовь? Ответ несложен – в медицине. Мы построим филиалы «Клиники жизни» по всей стране. Половина мест в больницах и санаториях останется платной – это необходимо не только для зарабатывания денег, но и для престижного статуса клиники. Вторая же половина будет обслуживать население бесплатно. И основной упор в бесплатном лечении будет сделан на детей. Думаю, вам не нужно объяснять, почему. – Благовещенский кашлянул в кулак. – Пожалуй, я сказал все, что хотел. Благодарю за внимание.
Профессор сел, с облегчением вздохнул и промокнул вспотевший лоб платком.
В зале повисла недоуменная тишина. В самом деле, Благовещенский прервал свою речь неожиданно, даже как-то бессовестно, не удовлетворив любопытства присутствующих. Ну, откроем мы клиники, ну полюбит нас народ – понятное дело. А дальше что?
Ганс поднялся на ноги.
– Я предоставляю слово Николаю Никифоровичу Лисачеву, – сказал он. – Он живет и работает в Москве, но любезно согласился переселиться в наш город, ибо для него здесь появилось много работы. Давай, Николай, говори.
Ганс назвал гостя из Москвы на «ты» – стало быть, Лисачев тоже был подлизой. Лисачев встал, и я наконец-то узнал его физиономию, обрамленную аккуратной светлой бородкой. Известный политтехнолог, близкий к партии власти и команде самого президента. Ого, высокого полета птица залетела в нашу сеть! Впрочем, планы Ганса вполне соответствовали таким масштабам.
– Я – фрагрант, – без обиняков заявил Лисачев. – Или, как некоторые говорят в вашем городе, подлиза. Забавное словечко… Как ни странно, оно вполне соответствует теперешнему моменту. Нам предстоит как следует подлизаться, и я – один из тех, кто будет руководить этим процессом. Феромоны – вещь хорошая, если, конечно, уметь ими пользоваться. Вот я, к примеру, не умею, не научился еще, да и всю жизнь прекрасно обходился и без них. С экрана телевизора, сами понимаете, феромонами никому голову не задуришь. И ни к чему это – дурить головы, сколько можно? Пусть болтают те, кто к этому привык, а мы займемся реальным делом. Создание сети благотворительных клиник – только первый этап, и он наиболее выигрышен в плане имиджа. Все лавры за столь доброе дело должны достаться нам! Кто наши конкуренты? Существующая система здравоохранения? Возможно, чиновники высшего звена, участвующие в распределении государственных и страховых средств, будут ставить нам палки в колеса, но мы с этим справимся, я вас уверяю. Партия власти? Тоже не конкуренты. Пусть себе правят, они нисколько нам не мешают, мы договоримся с ними без труда – сразу же, как только придет для этого время. У нас другая проблема: мы хотим выглядеть добрыми, славными и всеми любимыми, но как это сделать, если нас официально не существует?! Мы лишь группа странных людей, мы питаем самые благие намерения, но отчаянно боимся, что о нас узнают. Что нам делать, что?
Лисачев оперся рукою о стол, прищурил глаза и устремил взгляд, как мне показалось, именно на меня. Впрочем, это же показалось не одному десятку подлиз в зале.
– Создать партию! – крикнул я. То же самое одновременно крикнуло еще несколько голосов.
– Партию? – переспросил хитрющий Лисачев, как бы недоумевая от нашей глупости. – Да зачем же нам партия? Что мы будем с ней делать? Участвовать во всеобщем спектакле для умиротворения дураков, именуемом выборами? Профессор только что объяснил вам, что это неэффективное разбазаривание средств. – Лисачев сделал паузу, недолгую, но многозначительную. – Хотя в чем-то вы правы, друзья мои, – он поднял указательный палец и помахал им перед носом. – Нам нужно обозначить себя, позиционировать себя грамотно и абсолютно определенно, чтобы никто не спутал нас ни с кем другим! И вот как мы это сделаем…
«Создадим всемирную корпорацию «Sazonoff’s Remedy Inc.», – чуть было не ляпнул я. Но, конечно же, не ляпнул. Мало ли что может привидеться, когда валяешься в коме в реанимации?
– Все здесь знают доктора Рошаля? – громко спросил Лисачев. – Думаю, все! Более того – его знают все люди в нашей стране! Ни один человек в стране не скажет, что Леонид Михайлович Рошаль преследовал какие-либо корыстные цели, когда лез в бандитское пекло и вел переговоры с выродками, захватившими людей в театральном центре на Дубровке. Никому не придет в голову мысль, что доктор Рошаль думает о личной выгоде, когда спорит с нынешним министром здравоохранения или лезет в юридическое дело о захвате заложников в Беслане. Доктор Рошаль – воплощенная совесть России, идеальная харизматическая личность. Его обожают миллионы людей всех классов и сословий – и интеллигенция, и голытьба, не привыкшая работать, но все еще видящая советские сны о социальном равенстве. Леонид Рошаль – известный и влиятельный человек, член Общественной палаты Российской Федерации. Почему бы ему не создать свою партию, а? Да потому что потому что он понимает, что, создав партию, растворится в ней и увязнет с головой в ежедневных политических дрязгах. Сохраняя свою индивидуальность, он имеет куда большие шансы быть увиденным и услышанным, в том числе первыми лицами нашего государства!
Я начал понимать, куда клонит Лисачев. Единственное, что меня безусловно радовало, то что НАШИМ, фрагрантским Рошалем никогда не смог бы стать я. Никто не предложил бы мою кандидатуру, а если бы предложил, я пришиб бы его на месте, несмотря на мир, любовь и прочие штучки-дрючки.
– Мы создадим не партию, а общественный благотворительный фонд! – провозгласил Лисачев. – И возглавит его доктор медицинских наук Благовещенский! – При этих словах все взгляды обратились на профессора, и тот снова полез за носовым платком, чтобы вытереть пот. – Вы могли бы спросить, почему фонд возглавит не наш лидер Иван Сазонов, но думаю, ответ вам и так понятен. Давайте же поприветствуем Михаила Константиновича – будущую совесть великой России!
Все дружно вскочили и начали хлопать, свистеть и орать всякие слова. И я тоже хлопал, свистел и орал. Я был по-настоящему счастлив. Благовещенский поднялся на ноги и раскланивался – как мне показалось, довольно смущенно, но с достоинством.
Не встал только Ганс. Он тоже аплодировал, но при этом сидел, положив ногу на ногу, и качал в воздухе носком начищенного до блеска ботинка.
Все шло по его сценарию.
Глава 29
Общественный фонд, придуманный Лисачевым, назвали «Благовест» – разумеется, в честь Благовещенского. По-моему, звучало это довольно смешно, однако никто не думал смеяться. Вначале пиаровская раскрутка «Благовеста» шла неспешно, но два события изменили все в корне.
Сперва случилось страшное землетрясение в Дагестане, и многие врачи из «Клиники жизни», в том числе и ваш покорный слуга, отправились на помощь. Неделю мы провели в Дагестане. Я не вылезал из палаточного госпиталя – раненых было очень много, трудиться приходилось день и ночь. А Благовещенский не вылезал из телевизора, даже с президентом успел пообщаться и, кажется, подружиться. Кроме того, мы привезли в Махачкалу два трейлера с новейшим оборудованием и подарили их местным больницам. О фонде «Благовест» говорили много, в том числе в зарубежных новостях – я сам видел, у нас была спутниковая «тарелка».
Через месяц террористы захватили в Москве детский сад и затребовали для переговоров Благовещенского. Это настолько напоминало историю с доктором Рошалем, что можно было заподозрить фарс и бессовестную инсценировку. Ничего подобного: теракт был самым настоящим, детсад нашпиговали взрывчаткой до самой крыши. Я видел, как тряслись поджилки у бедняги профессора, когда он собирался в Москву. Михаил Константинович был замечательным человеком, не зря Лисачев назначил его в народные любимцы, но вот героем он не был, и опыта переговоров с бандитами не имел не малейшего. Однако дело прошло настолько удачно, что можно было назвать его чудом. После первых же переговоров террористы отпустили всех детей и самого Благовещенского! Потом спецназ начал штурм, в ходе которого здание, само собой, взорвалось, не оставив в живых ни одного преступника. Ни один заложник не пострадал.
Об этом я могу рассказать вам достаточно подробно. Сам Михаил Константинович молчал о произошедшем как рыба, но дружок мой Майор, летавший в составе нашей команды в Москву, кое-чем поделился. Благовещенский вошел в здание детсада не один, он катил перед собою в инвалидном кресле безногую мусульманскую девушку – якобы, одну из его пациенток. Официальная информация гласила, что некогда она пострадала от террористов, и ее рассказ, и ее несчастный вид должны были разжалобить бандитов – что, фактически, и произошло. На самом же деле девушке было далеко за тридцать лет, была она не только мусульманкой, но и чистейшей воды подлизой. Ноги ей ампутировали еще в детстве – сами догадываетесь, из-за онкологического заболевания. Одна из «первичных» подлиз, она великолепно владела языком феромонов. Рисковали ли они с профессором? Невероятно рисковали, скажу я вам. За такие подвиги нужно ордена давать! Террористы были пьяными – не в стельку, но основательно, к тому же многие из них были «вмазаны» наркотиками. Чтобы контролировать их реакцию на феромоны, нужно было проявить высший пилотаж. Девушка справилась, хотя переговоры шли полтора часа. Сразу же после беседы она потеряла сознание и профессор вынес ее на руках. Майор сказал, что она наизусть читала суры из Корана, и под конец переговоров некоторые из бандитов стояли на коленях, молились вместе с ней и рыдали. Удивительно, что она не заставила их сдаться. Впрочем, сдача террористов вряд ли входила в чьи-либо планы – террористы хороши только мертвые.
Вот такое экстраординарное, но, в общем-то, типичное для фрагрантов дело. Орден профессору почему-то не дали, но известен он стал не меньше, чем доктор Рошаль. Место в Общественной палате РФ просто плакало по нему.
А я жил спокойно. В мои обязанности не входило высовываться на широкую публику, вот я и не высовывался. Освоил эндоскопическую технику и вовсю оперировал богатеньких пациентов, в том числе иностранцев. Удалял им всякие ненужные для организма штуки, вроде опухолей, грыж, аппендиксов и желчных пузырей, забитых камнями. Конечно же, движимый долгом врача и внутренним благородством, я пытался перевестись на самый трудный участок – в детскую онкологию. Но меня туда не пустили. Благовещенский объяснил, почему. Не из-за того даже, что я не детский хирург, а потому, что в детском отделении «Клиники жизни» почти не делают операций, применяют современные и щадящие методы лечения.
Вот как, значит… Я сделал из этого прямые выводы. Дело покойного доктора Григорьева не пропало – в раковом корпусе нашей клиники вовсю переливали больным детям подлизью кровушку. Готовили новые ряды фрагрантов.
Почему именно детям, да еще тяжелобольным, первым предоставлялось право стать совершенными людьми? Кроме проявлений гуманности, тут нетрудно уловить особую логику. Эти дети навсегда сохранят благодарность и верность своим спасителям, и, когда вырастут, будут уже сформировавшимися фрагрантами, владеющими языком феромонов. Не зря Благовещенский произнес фразу: «Основной упор в бесплатном лечении будет сделан на детей. Думаю, вам не нужно объяснять, почему». Да уж, чего тут объяснять?..
Я не переживал по этому поводу – привык уже к тому, что сам стал фрагрантом, и к тому, что все люди когда-то станут фрагрантами. У меня была отличная работа, я жил с любимой девушкой, и был твердо уверен, что все неприятности в моей жизни закончились. Очень радовало то, как у Жени сложились отношения с моими родителями. Мы часто ходили к ним в гости, и они заглядывали к нам, и искренне восхищались нашей парой, только вот вопросами о свадьбе и внуках замучили. Не объяснишь же им, что у подлиз особые брачные порядки, и просто так в ЗАГС не побежишь. Однажды Женя призналась мне, что любит моих родителей так же как своих, погибших, и я совершенно растаял, едва не зарыдал от счастья. Такой вот я сентиментальный…
Кстати, оба моих родителя быстро оказались на работе в фонде «Благовест». Я не только не прикладывал к этому усилий, но даже был против – хотел, чтобы мои близкие держались подальше от всего, к чему имеет отношение Ганс. Однако, оказывается, его высочество Сазонов лично позвонил маме и папе, наговорил кучу слов, какой я у них замечательный, и предложил им, пенсионерам, непыльную работенку в газете фонда. Вряд ли можно было этого избежать. Ганс считал необходимым контролировать не только подлиз, но и все их окружение.
***
Я не часто выезжал из «Соснового рая» – здесь было все, что нужно для жизни. И каждый раз, когда бывал в городе, удивлялся переменам. Прошла осень, наступила зима, но на улицах почти не было снега. Улицы словно вылизали – складывалось впечатление, что не только дворники регулярно убирают мусор, но и жители отучились от скверной привычки бросать под ноги всякую дрянь. Я ставил машину на парковку и гулял по городу пешком – удовольствие того стоило. Начало зимы стояло теплым, я неспешно бродил по знакомым улочкам и порою не узнавал их. Иногда мне казалось, что я не в России, а снова где-то в Голландии. За месяцы осени успели положить новый асфальт на большинстве дорог, а в центре города вымостили их камнем. Фасады старых домов, еще недавно изъеденные лишайными язвами, были аккуратно отштукатурены и покрашены. Канули в вечность покосившиеся заборы из черных гнилых досок, их заменили ажурные ограды литого чугуна. Заметно меньше стало аляповатой рекламы, совершенно исчезли полотняные растяжки, бултыхающиеся на ветру там и сям. На транспортных развязках, вечно забитых автомобильными пробками, шло строительство эстакад. Новый мэр знал свое дело.
Еще более удивительным было то, что почти не встречались пьяные. Я уже знал про драконовские меры, введенные против появления в пьяном виде в общественных местах. Неугомонный Ганс построил два новых вытрезвителя, а за открытую бутылку или банку пива в руке на улице полагался штраф в пятьсот рублей. Знал я и другое, известное немногим – всем, кто попадал в вытрезвитель, под видом физиопроцедур проводилось кодирование. По сути, это было противозаконным лечением без согласия больного, однако на поверхность сей волюнтаризм не выплывал. Дело в том, что кодированный алкоголик бросал пить не сразу – он лишь усваивал, что надираться следует дома, и пьяным на улицу нельзя выходить ни в коем случае. Через пару недель тяга к выпивке начинала ослабевать. Половина из кодированных начисто бросала пить через пару месяцев, а еще половина переходила к умеренному употреблению алкоголя, несравнимому с прежним.
Интересно, сколько подлиз жило в нашем городе, и сколько новых появлялось с каждым днем? Немного, в общем-то, по сравнению с абсолютным большинством «обычных». Но, даже будучи в меньшинстве, фрагранты уверенно наводили свои порядки, и сопротивляться им было невозможно. Попробуй, посопротивляйся, если тебе дают феромонную установку, действующую на подсознание. Собрали к примеру всех жильцов подъезда, объявили им: «Мы сделали вам ремонт, на стенах больше не писать, на пол не гадить, мусор не бросать!» И все, не будут гадить, сами не зная почему. Здорово, скажете? Ужасно, скажете? Я и сам не знаю, здорово это или ужасно. Знаю только, что никогда не видел свой родной город таким чистым и красивым.
Порою мне чудилось, что город наш превращается в гигантскую колонию муравьев. Когда-то я смотрел фильм про муравьев-листорезов. Оказывается, их колония – самоорганизующаяся система, сложная и упорядоченная. Здесь есть разделение на касты, и каждый занят своим делом. Одни муравьи вырезают из листьев аккуратные кружочки и таскают их в подземные хранилища. Другие выращивают на этой биомассе съедобные грибы. Третьи кормят личинок, муравьи-солдаты охраняют муравейник, ну и так далее… И, конечно, главная особь – матка. Не подумайте, что она просто так лежит, пожирает пищу и рожает тысячи яиц одно за другим. Она управляет всем царством, используя неслышимый язык феромонов.
И все же нельзя сравнивать муравейник с городом, управляемым фрагрантами. Фрагранты не насекомые, фрагранты – люди. Они совершеннее обычных людей, и глядя со стороны, кажется, что будущее за ними, будущее лежит уже безропотно в их кармане. Только вот справятся ли подлизы с будущим? Я не склонен разделять напористый оптимизм Ганса, не склонен ни на йоту. Генетика – сложная штука, и неизвестно, как полимутагенный синдром, вызванный экспериментами профессора Григорьева, поведет себя в дальнейшем. Вполне вероятно, что через несколько поколений фрагранты утратят феноменальные способности и вернутся к нормальному человеческому генотипу. Также возможно, что фрагранты вымрут, оставив потомство, неспособное к продолжению рода. И еще неприятный момент: при скрещивании фрагрантов с «обычными» возможен ряд дополнительных вторичных мутаций, и во что это выльется в конечном результате, не предскажет сам господь бог. Я стараюсь не думать об этом – в конце концов, я не профессиональный генетик, я лишь хирург.
Можно строить на этот счет сотни теорий. Если хотите, стройте сами, я не буду. Знаю лишь одно: жизнь покажет. Жизнь не моя, жизнь наших детей.
Я желаю им добра, дай бог, чтобы у них получилось. Получилось так, чтобы не угробить при этом остальное человечество.
***
Как видите, все шло совсем неплохо. Но счастье не бывает вечным. Равновесие нарушилось не сразу. Первый удар я нанес по нему сам, когда открыто поцапался с Гансом.
Это случилось ночью, звонок Благовещенского поднял меня из постели.
– Дмитрий, живо в шестую операционную! Бегом!
– Что-то случилось, Михаил Константинович? – я так и не научился называть профессора на «ты» и обходиться без отчества.
– Случилось, еще как случилось!
– Что там? – сонно пробормотала Женя.
Что я мог ей ответить? Я и сам не знал.
Шел второй час ночи. Перед входом в хирургический корпус меня остановили два незнакомых мордоворота в милицейской форме, обыскали и потребовали пропуск. Я предъявил, они сверились со списком и пропустили. Происходило что-то нештатное – людей из УВД на территории клиники не жаловали, предпочитали собственную охрану, состоящую в основном из подлиз. Далее я попытался промчаться по коридору, но был немедленно схвачен очередной парочкой дюжих ментов – хорошо хоть на пол не бросили, руки не выкрутили. Опять затребовали пропуск… Короче, пока добрался до оперблока, проверили меня раза четыре.
В ординаторской сидел Благовещенский, крайне невеселый – бледно-серого цвета. Также присутствовало шесть человек из высшего руководства области, я знал их лица по газетам и телевидению – тоже все бледные-серые. И был Ганс, вполне из себя розовый.
– Федор Николаевич попал в автомобильную аварию, – тихо произнес профессор, глядя на мою оцепеневшую физиономию. – Случай очень тяжелый. Сейчас в операционной Ледяев и Иванько, сделали трепанацию черепа, но там еще обширный разрыв кишечника. Это твоя специализация, Дмитрий. Иди в шестую, тебя ждут.
– Дима, я не говорю тебе: постарайся справиться, – добавил Ганс. – Я говорю: справься. Сам понимаешь…
О да, еще бы я не понимал! К имени-отчеству Федор Николаевич прилагалась фамилия Галактионов. И фамилия эта принадлежала нашему губернатору.
Так-так… В числе моих последних пациентов были бывший сенатор США, известная французская актриса и министр из Индии. Но во внутренностях главного человека нашей области я еще не копался. Ручаюсь что для Ганса они были важны куда более, чем, к примеру, кишки президента Соединенных Штатов Америки.
Впрочем, думаю, что президент США вряд может попасть в аварию, подобную случившейся. Это вам не коржиком за телевизором поперхнуться до полусмерти, или навернуться с велосипеда, что так характерно для Джоржа Буша-младшенького. Русские боссы любят адреналин, их хобби – ездить на диких скоростях на машинах, летать на вертолетах в неподходящую погоду, всегда в вечной спешке – никому, по большому счету, не нужной. Всегда спешить и в конечном счете героически разбиваться всмятку.
В предбаннике меня живо переодели, продезинфицировали, и я шагнул в операционную. В атмосфере витало паническое настроение, его было видно даже по спинам хирургов у стола. Я приблизился вплотную, коротко буркнул слова приветствия. Ледяев сосредоточенно ремонтировал голову губернатора, Иванько по локти торчал в животе. Живот, замечу, был преизрядных размеров, немногим меньше, чем у Житника. Под маской я не мог наблюдать выражение лица Иванько, но глаза у него были такие… Видно было, что ему отчаянно хочется вынуть руки из разверстого чрева, сказать: «Все, что мог, я уже совершил», и уйти – быстро, не оборачиваясь.
Однако губернатор – это, знаете ли, не обычный пациент. В борьбе за его жизнь положено совершать не просто подвиги, а чудеса. И главным кудесником, похоже, предстояло стать мне.
– Он фрагрант? – первым делом спросил я.
– Шутишь?
– Шучу.
– Шутник, блин…
Ясно, что Галактионов не был подлизой – и по возрасту, превышавшему шестьдесят, и по бегемочьей комплекции. Хотя мужиком он был неплохим, я испытывал к нему симпатию, и это несколько увеличивало его шансы на выживание. К примеру, если бы я оперировал Житника, он не прожил бы и пяти минут, даже если бы речь шла об удалении бородавки.
– Как его угораздило?
– Ехали на «Волге», – начал объяснять Ледяев, – скорость под сто семьдесят. В машине три человека – Галактионов, шофер, и еще один из областных боссов. Губернатор на переднем месте, и не пристегнут, паразит… (тут мне показалось, что Ледяеву хотелось плюнуть на раскуроченную черепушку Галактионова, только маска мешала). Мчались в районе Ртищевского заказника – с охоты возвращались. И тут на дорогу выбежала корова.
– Корова? – усомнился я. – В лесу? Ночью? Может, лось?
– Точно говорю тебе – корова! Водитель протаранил ее, улетел с дороги и со всей дури вписался в дерево. Сам – насмерть тут же, тому, кто сзади сидел, практически ничего – так, пара переломов. А губернатор пробил лобовое стекло, вылетел из машины и умудрился насадиться брюхом на сук. С субдуральной гематомой я разобрался, хотя часть височной доли пришлось резецировать. Если выживет, как минимум полгода будет на дурака походить, такое восстанавливается долго. А что в кишках – пусть тебе Леша расскажет.
– Хреново тут, – пробасил Леша Иванько, лысый крепыш, один из «первичных» подлиз, известный в городе полостной хирург. – Значит, уточняю: Федор Николаич вылетел через лобешник, далеко не улетел, потому что машина въехала капотом прямо под здоровенный обломленный сук. Федор Николаич насадился на эту деревяшку весьма основательно. Разрыв – от грудины до таза. В кашу все – и желудок, и тонкий кишечник, и поперечная ободочная, и сигма, и мочевой пузырь. Селезенка кровила, я ее уже удалил, но сам понимаешь, селезенка – не проблема. Проблема в том, что шить тут практически нечего – сплошные лохмотья и кал.
– Почки, аорта, сердце?
– Ничего не тронуто – повезло. Но от этого ничуть не легче.
– Ну и чего?
– А ты не знаешь, чего? Половину дыр я зашил, какие можно было. Теперь дренажей наставим не меньше шести штук, стенты в мочеточники, и в реанимацию. Пусть течет все наружу, посадим на антибиотики и будем ждать – может, выживет.
– И как ты думаешь? Выживет?
– Нет, конечно. Сердце плохое, атеросклероз, да еще и череп пробит. Дня три, может, протянет, если очень стараться будем.
– Дай-ка я сам посмотрю…
Леша с облегчением вынул окровавленные конечности из губернатора, я суеверно перекрестился и полез в живот. Там было как в неприличном анекдоте: не просто ужас, а «ужас, ужас, ужас»! Каловые массы Леша уже вычерпал, спасибо ему, от крови кишки относительно отмыл, восстановил крупные сосуды и прижег мелкие. Зашил несколько дыр и наметил места для дренажей. Все правильно… Почти правильно.
– Вот от сих до сих, – показал я, – уберем немедленно. Большая часть перфораций на коротком отрезке тонкой кишки. Вырезать и сшить. Будет у губернатора кишечник на полтора метра короче, а у нас проблем – в два раза меньше. С желудком нечего церемониться – уберем его, ничего тут уже не спасешь. В поперечной ободочной всего одна дыра. Зря ты ее заштопал – шов не выдержит и будем качать жижу литрами. Разошьем и поставим дренаж, вернемся сюда через пару недель, не раньше. Сигма и прямая целые – сказочное везение! Мочевой ты не доделал, – я зацепил тонкую щепку, торчащую из мочевого пузыря, и вытащил ее, остановив фонтанчик крови пальцем. – Не так уж и порван, слава богу. Сейчас наложим шов, проведем ревизию через цистоскоп, заодно поставим стенты. Мочеточники точно целые?
– Сам смотри…
– Не надо гонора, Леш! Давай по делу!
– Даю гарантию. Проверил от и до, не сифонят.
– Значит, все не так уж и плохо.
– Да ладно ты… Оптимист нашелся!
– Оптимист? – я качнул головой. – Тут еще часа на четыре работы. Ты как, продержишься?
– Час еще простою, не больше – честно предупреждаю. А лучше меняй меня сразу.
– Кого рекомендуешь на смену?
– Подоляна.
– Я его почти не знаю.
– Вот заодно и узнаешь.
– Даешь на него гарантию?
– Он классный хирург – говорю точно. Не хуже тебя. В Краснодаре на него разве что не молились. Ну а что этот выживет, – Иванько ткнул пальцем в губернатора, – кто тебе даст такую гарантию? Небесная канцелярия не даст. Разве что Ганс – он у нас главный спец по чудесам…
***
Подолян не подвел, хотя и преподнес мне несколько сюрпризов. Во-первых, он не был фрагрантом (хотя, само собой, знал о подлизах все, что положено). Во-вторых, он был гинекологом, что не мешало ему оперировать кишечник поистине виртуозно. В-третьих, он был хохлом. Я почему-то решил, что Подолян – армянская фамилия, ан нет. Оказывается, чисто украинская фамилия, да и выглядел Игорь Подолян так, что хоть сейчас вставляй его в картину «Казацьки дохтура пишут письмо министру здравоохранения» – в качестве того дохтура, который кажет министру большую фигу и при этом имеет бицепсы, как у культуриста.
Не подумайте, что я имею что-то против армян. Если бы Подолян оказался армянином, я бы нисколько не возражал. Главное – он был отличным хирургом.
Мы управились за два с половиной часа, и эти часы показались мне сущим адом. Хирурги – исполнители операции, скульпторы, работающие на живом материале. А вокруг бегают, суетятся и делают свою работу люди, следящие, чтобы живой материал не стал за считанные минуты материалом мертвым. Кому нужен мертвый губернатор? Разве что могильным червям. За время операции сердце Галактионова останавливалось три раза, и запускали его каждый раз с немалым трудом. В третий раз вскрыли грудную клетку, и кардиохирург Блинов проводил прямой массаж сердца, то есть сжимал его собственной дланью, пока оно не начало биться самостоятельно.
Здоровье у меня крепкое, но, когда я вывалился из операционной, содрав с себя шапку, маску, перчатки, халат и бахилы, то не прошел и десяти шагов. Голова закружилась, я зашатался и тяжело приземлился на кожаную банкетку в коридоре. Перед глазами все плыло и качалось. В жизни не участвовал в столь тяжелой операции… Мимо меня провезли на каталке тушу губернатора – в реанимацию его, любезного, черт его дери, любезного, в реанимацию его… Потом подошел Гоша Подолян, уже почти родной после совместной работы, но все равно ужасно расплывчатый… спросил, нужна ли помощь, и я гордый, всегда самостоятельный, едва нашел сил сказать, что нужна. Он дотащил меня до комнаты отдыха медперсонала и аккуратно уложил на диван. Потом притащил бутылку коньяка, тяпнул рюмку сам, занюхал лимоном, и спросил, не хочу я ли с устатку? Смешной мужик, коньяк предлагает… знает же, что я подлиза. Он, наверное, жмет в спортзале штангу, каждый его палец толщиной в полтора моих, и все равно он прекрасный хирург и любимый женщинами гинеколог. Может, все дело в толщине пальцев?..
Я уже спал.
***
Разбудил меня Сазонов – не прошло и трех часов с тех пор, как я уплыл в царство Морфея. Безжалостный Ганс затеребил меня за плечо и спросил:
– Как ты, Дима?
И вы спрашиваете после этого: есть ли у людей совесть?
Я обвел комнату безумным невыспавшимся взглядом. На столе стояла пустая бутылка от коньяка – очевидно, полностью выпитая Игорем, а также валялись корки от лимона – вероятно, полностью съеденного им же. Самого Подоляна не было. Был Ганс. Опять был.
– Как Галактионов? – спросил я в ответ.
– Жив.
– Отлично. Можно, я посплю еще часок?
– Нельзя.
– Почему? Я свое дело сделал.
– Что ты сделал – дал ему отсрочку на пару дней? А нам нужен здоровый, хорошо соображающий губернатор Галактионов!
– Иван Алексеевич, я вам не господь бог! Того Федора Николаевича, которого вы знаете, больше не увидите. То, что он выживет, вполне вероятно – даю ему процентов тридцать, даже сорок, не меньше. Но он будет глубоким инвалидом. Пролежит в больнице месяца четыре, а то и полгода, перенесет еще кучу операций. И даже если встанет на ноги, то соображать будет очень плохо. Правая половина тела навсегда останется парализованной, потому что мозг тяжело травмирован. И ЭТО вы называете губернатором?! Он хороший человек, мне его искренне жалко, хотелось бы, чтоб выжил… Но губернатора вам придется подыскивать нового. Вы, вроде бы, специалист по адекватному подбору кадров…
– А я не хочу нового, – напряженно произнес Ганс. – Галактионов – любимчик нашего президента, личный его приятель. Если мы спасем Федора Николаевича и поставим его на ноги, то считай, президент у нас в кармане…
– Да причем тут президент?! – я в ярости вскочил с дивана. – Иван Алексеевич, чего вы от меня хотите? Я не Иисус Христос, не могу воскрешать наложением рук! Я же не суюсь в вашу политику, так какого черта вы лезете в хирургию, в которой ничего не соображаете…
– Во-первых, не Иван Алексеевич, а Иван!!! – заорал Ганс мне в лицо. – И зови меня на «ты», иначе не буду тебе доверять – бзик у меня такой! А, во-вторых, ты прекрасно знаешь, как его поставить на ноги: так же, как поставили тебя, когда на тебе живого места не было! Доволен, тем что жив? Для тебя это естественно? Друзья-подлизы не дали тебе сдохнуть – ах да, это их моральный долг перед доктором Бешенцевым, лучшим другом фрагрантов, геройским вызволителем Жени Нештаковой из бандитских лап… А Галактионов пускай катится на тот свет, Ганс сделает нам нового губернатора, ему это раз плюнуть! Так, да?
– Ты хочешь перелить губернатору фрагрантскую кровь? – завопил я, на этот раз без труда перейдя барьер обращения на «ты». – Так зачем же спрашиваешь у меня разрешения? В чем проблема? Крови у вас не хватает? У вас ее хоть залейся! Галактионов слишком стар, чтобы стать подлизой? Я не специалист по омоложению! Он может откинуть копыта в ходе воскрешения? Никто не обвинит вас в этом, потому что он и так, считай, на том свете! Чего тебе от меня нужно?!
Ганс, нужно отметить, неплохо владел нервами. Он отвернулся, подошел к двери, подергал ручку, затем повернул защелку и запер замок. Постоял некоторое время молча, остывая, сгорбив плечи, и даже по лысому его затылку я видел, как мучительно и напряженно он размышляет. Наконец, повернулся ко мне и окатил ледяным взглядом.
– С тобой непросто, Дима, – сказал он. – Ты не совсем нормальный, не зря у тебя такая фамилия – Бешенцев. Уточняю: для «обычного» ты вполне нормален, но в рамки фрагранта вписываешься плохо.
– Я – дефектный муравей?
– Дефектный, – согласился Ганс. – Одна из причин этого лежит на поверхности – у тебя нет обоняния, ты не понимаешь даже основ нашего языка. Я был против того, чтобы сделать тебя фрагрантом, но Женя настояла. А я, увы, не могу сопротивляться ее требованиям.
– Она была твоей любовницей? – спросил я, сжимая кулаки в ожидании отвратительного для меня ответа.
– Никогда, – холодно сказал Ганс. – И никогда не будет.
– Почему же ты согласился?
– Женя – особый человек. Особый фрагрант, если точнее.
– Что это значит?
– Когда-нибудь узнаешь сам.
– Не соизволишь объяснить?
– И не подумаю, – надменно ответил Ганс.
– Почему?
– Потому что ты тоже необычный фрагрант. Вместе с Женей вы составляете гремучую парочку, что-то вроде бинарной взрывчатки. Не стоит смешивать взрывчатые ингредиенты раньше времени. Тем более, не следует втыкать детонаторы куда попало – разнесет все в клочья, никто не уцелеет.
– Ты хочешь избавиться от меня?
– Хочу, и избавлюсь.
– Убьешь, как Мухина?
– Дурачок ты, – усмехнулся Ганс. – Малейшего представления не имеешь, каким сокровищем являетесь вы с Женькой. Убить вас – все равно что выкинуть драгоценный изумруд в болото. С тебя стоило бы сдувать пылинки, но ты, чертов индивидуалист, не дашь заключить себя под опеку, и, тем более, под жесткий контроль. Поэтому живи, как живешь – авось повезет, и дотянешь до самопознания и гармонии.
– Знаешь, за что я не люблю тебя, Иван?
– Знаю, знаю. Я говорю загадками, и научил этому всех наших, включая твою ненаглядную девочку Женю.
– А она знает, в чем дело?
– Пока нет. Скоро узнает.
– И скажет мне?
– Вряд ли.
– Но ведь она любит меня…
– Любит, – кивнул Ганс. – Любит искренне, а любовь подлизы – более сильная привязанность, чем любовь «обычных». Она тебя выбрала, а не ты ее – помни об этом. Но не жди от нее информации – она не скажет больше того, что разрешу ей я, потому что так устроены фрагранты, так они воспитаны. Я царь этого муравейника, и все здесь будет так, как скажу я.
– Чего ты хочешь от меня сейчас, Царь муравьев?
– Твоей крови.
– Всей?
– Два литра, не больше. Ты нужен мне живым.
– Чтобы перелить кровь Галактионову?
– Я потрясен твоей интуицией, доктор.
– Почему именно моя кровь? Я же «недавний» подлиза! Благовещенский говорил, что чем больше стаж у фрагранта, тем целебнее его кровь.
– Нужна кровь не только твоя. Нужна кровь Жени, и моя кровь, и кровь многих из «первичных» фрагрантов. Благовещенский сказал тебе неправду: дело не в стаже подлизы, а в качестве его крови.
Ага, значит, и профессор врет. Господи, можно ли найти среди подлиз хоть одного не лжеца?
– Моя кровь – качественная? – спросил я.
– Очень качественная. Правда, необходимо учесть один нюанс: у тебя нет своей крови. Теперь в тебе течет только кровь Жени, и ни капли своей. А если точнее – моя кровь. Не всех фрагрантов бог одарил такой милостью, лишь десять процентов из подлиз начинают воспроизводить мою кровь в точности; у остальных – нечто среднее между собственной и мутировавшей. Такого состава достаточно, чтобы фенотипически[40] стать полноценным фрагрантом, включая овладение языком феромонов. Но лечить такой кровью нельзя – толку не будет.
– Именно поэтому Женька настаивала, чтобы меня лечили ее кровью?
– Именно. Она надеялась, что ты воспроизведешь ее кровь и войдешь в эти десять процентов – так сказать, в высшую касту.
– И я вошел? – спросил я в робкой, почти несбыточной надежде.
– Нет, Дмитрий. – Слова Ганса прозвучали как приговор. – Ты воспроизвел кровь Жени, и теперь у тебя царская, самая качественная кровь. Но ты не вошел ни в какую касту. По сути, ты остался «обычным», неполноценным, потому что не слышишь запахов. Ты всего лишь донор, Дима. Твоя кровь – драгоценность, но сам ты не сможешь ужиться в сообществе фрагрантов.
– Смею заметить, что я прекрасно уживаюсь со всеми фрагрантами, кроме тебя.
– Ты не уживаешься со мной, и это перечеркивает все, – жестко сказал Ганс.
– По-моему, до сих пор мы находились с тобой в нейтральных отношениях…
– Ты терпеть меня не можешь, и мне это известно.
– Откуда? Профессор Благовещенский донес?
– Михаил тут не при чем, мне не нужны информаторы, я все узнаю сам. Я ясно вижу, что ты – бунтарь и разрушитель. Ты мыслишь рационально, но, когда тебе кажется, что посягают на твою личную свободу, то теряешь разум и начинаешь совершать дурацкие поступки. Сообщество фрагрантов – не коммуна хиппи, запомни это, Дмитрий! Нет здесь вольницы! Я здесь главный, и главнее меня быть не может. Как ты изволил про себя выразиться… – Сазонов прищурился, – «дефектный муравей»? Забавно, но точно.
– Крови моей хочешь? – крикнул я в запале. – Два литра? Да хоть десять литров! Хоть целую ванну моей кровищи! Одно только объясни: зачем вам нужно реанимировать умирающего старикана? Неужели на его место нет достойной кандидатуры?
– Пока нет. Мы не можем слишком быстро убирать «обычных» и заменять их фрагрантами. Более того: нам необычайно выгодно сделать фрагрантом действующего губернатора, к тому же записать в актив его чудесное исцеление в «Клинике жизни».
– Это ты организовал автокатострофу? – спросил я, хотя очень не хотелось спрашивать.
– Что ты имеешь в виду? – Ганс недовольно скривился.
– Корова. Там, в заказнике, ночью на дорогу выбежала корова. Тебе это не кажется странным?
– Нисколько. Милиция уже разобралась – корова принадлежала одному из егерей. Он не уследил, не закрыл ворота, она вышла из загона и добрела до шоссе.
– Загон зимой? – ехидно переспросил я. – Это что, особая арктическая корова, которая ночует зимой на улице? Лучше скажи, сколько ты заплатил егерю. И вообще, жив ли он?
– Жив. Слушай, Дима, ты парень догадливый, но безмерно болтливый. Неужели ты не понимаешь, что такие вопросы нельзя задавать лично мне? И никому их нельзя задавать! Ты наглец, пользуешься тем, что Женька ткнула в тебя пальцем и сказала: «Диму не трогать, Дима мой!» И мы прыгаем вокруг тебя, наглеца, ни черта не понимающего и не желающего понимать, и ублажаем тебя, выскочку, лишь бы только Жене было хорошо…
– Кто такая Женя?! – завопил я. – Почему она так важна для вас? Она зарабатывает для вас кучу денег, да?
– Ты тупица, Бешенцев! С тобой противно разговаривать!
– Что, угадал я? Угадал?
– Ни на полпроцента. Воображаешь себя великим следователем, но не видишь истины, ни малейшего ее следа.
– Что я должен увидеть?
Читать бесплатно другие книги:
