Царь муравьев Плеханов Андрей
– Увидеть нас – фрагрантов. Увидеть и понять.
– Я понял вас уже давно! Вы – авторитарное общество, воображающее себя великим и избранным! И во главе подлиз – суперфюрер Ганс! Вы кладете асфальт, ремонтируете подъезды, превращаете город в конфетку. Запрещаете «обычным» пить водку и курить, отвращая их от свиноподобного состояния. Но у вас нет ни малейших моральных ограничений – ни по отношению к «обычным», ни по отношению к своим! Люди для тебя, Ганс – расходный материал, не больше чем муравьи, которых можно вытоптать полмиллиона, и наплодить еще миллион! За вами долго охотились, и вы победили. Остался ли в живых хоть один чистильщик? Сомневаюсь. Также не уверен, что жив хоть кто-то, знавший о чистильщиках. Убить губернатора – нечего делать! Воскресить губернатора – раз плюнуть! Да, я дефектный, будь я полноценным, давно бы нюхнул твоих феромончиков, рухнул бы на четвереньки, да давай лобызать твои туфли! Ах, Ганс, разлюбезный, разлюбимый, светило ты наше, царь глупых мурашей! Но вот не получается так! Потому что я, как любой «обычный», получаю большую часть информации через глаза и уши, а не через нос. И тебе легче убить меня, чем заставить поверить в то, что ты святой!
– Знаешь, я передумал! – зло заявил Ганс, наставив на меня розовую фальшивую кисть. – Надоело мне с тобой нянчиться, обойдемся без твоей крови! Пошел вон из клиники, живи как хочешь! Вон отсюда!
И тут я совершил идиотский поступок – шагнул вперед и попытался схватить Ганса за грудки. Он машинально выставил вперед правую руку, я вцепился в нее, дернул, что-то лопнуло, и в моих пальцах остался протез.
Я стоял и обалдело таращился на искусственную руку, хранящую тепло тела Ганса. Таращился, впрочем, недолго – Сазонов коротко, без размаха, въехал левым кулаком мне в челюсть и я рухнул как подкошенный.
Ганс нагнулся, поднял протез, отлетевший в сторону, и сунул его в карман пиджака. Затем уселся на кушетку и закинул ногу на ногу. Я возился на полу и никак не мог встать – нокаут был качественным, вполне профессиональным.
– Тяжело вас воспитывать, – произнес он спокойным голосом, спокойным настолько, словно ничего не произошло. – Иногда приходится прибегать к испытанным методам дедушки Макаренко. Ведь знаешь, поганец, что не могу я тебя выгнать – по той простой причине, что ты фрагрант. Вот и позволяешь себе наглость. Может быть, ты такой сверхиндивидуалист, что не можешь терпеть ни малейшего насилия над своей личностью? Черта с два! Ты не лидер, ты рабочая лошадка, всего лишь способный исполнитель. Когда-то безропотно ходил под бандитами, и под медицинским начальством, а когда пришло время, смотрел в рот Родиону – делал все, что он тебе приказывал, и не проявлял ни малейшей инициативы. И сейчас ты спорил со мной только из-за глупейшей ревности. Если бы я сказал, что губернатор свое отработал, и можно спокойно отключать его от ИВЛ, ты набросился бы на меня, доказывая, что нужно немедленно перелить ему кровь подлиз. Ты ревнуешь меня. Ревнуешь к Жене, к остальным подлизам. Ревнуешь по-дурацки, как закомплексованный подросток. Мне действительно противно иметь с тобой дело. Сейчас – противно. Но я терпелив, я подожду, пока ты изменишься.
– Не изменюсь! – прохрипел я, вытирая кровь с губ.
– Изменишься, изменишься. Все в этом мире изменится.
– И что же ты хочешь изменить?
– Я же говорю: все.
– А смысл в этом есть?
– Тебе нравится существующий порядок в мире?
– Да ничего, все вроде нормально…
Опять во мне заговорило чувство противоречия. А может, обывательский конформизм. На самом деле: у меня было все, чего мне хотелось. К чему устраивать глобальный кавардак, переделывать все по-новому? Кто знает, к чему это приведет?
– И что же нормально? – поинтересовался Сазонов. – То, что мы качаем в диких количествах нефть и продаем ее на запад? То, что вырубаем леса и загаживаем воду? То, что бесконечное потребление заменяет нам самосовершенствование? То, что цивилизованная раса вырождается на глазах, и ее вытесняют дикари с юга? И куда же идут наши нефтяные денежки? Идут на то, чтобы избранной тысяче нуворишей поехать в Куршавель и на Лазурный берег, обмазать морды свои икрой, облить своих шлюх самым дорогим шампанским с макушки до пяток? Мы делаем это на глазах у уставшего цивилизованного человечества, и гордимся – вот мы, русские пришли! Шли, шли, и пришли! Тебе нет дела до наших свиней, Дима? А мне есть! Потому что люди не должны становиться свиньями!
– Ты что, коммунист? Слыхали мы такие слова… Геннадий Андреич Зюганов, случаем, не записался еще в подлизы?
– Я не коммунист, даже не социалист. Мы, фрагранты – новые. В принципе новые.
– Ага, новые… А идеи все те же: совершить революцию, захватить мосты, почту, телеграф и что-то там еще, все отнять и поделить. И сразу станет всем хорошо…
– Никаких революций, – Ганс усмехнулся. – Новая революция не даст ничего, как и раньше не дала, и не могла дать. Романтика Троцкого выгнали из страны, заменили его супер-Лениным, потом супер-Сталиным, потом супер-Хрущевым, супер-Брежневым и прочими супербюрократами. Ты, кажется, любитель поговорить о насекомых, Дима? Так вот, советские коммунисты вылепили самый гигантский улей на земле…
– Об этом я и говорю! А теперь ты строишь муравейник, еще более гигантский, судя по твоим планам! И чем это лучше? Мы только сделали первые шаги в современное общество, осваиваем рыночную экономику, встраиваемся в Европу…
– Перестань! – Ганс раздраженно махнул пустым рукавом, лишенным протеза. – Европа становится похожа на Америку – миллионы сытых бюргеров, работающих лишь челюстями и отвыкших думать головой. И мы мчимся туда же, задрав штаны, и нас охотно пускают в приличное общество, потому что у нас есть нефть и газ. А что будет, когда они закончатся? Нынешняя цивилизация создает вид процветания, но сгнила почти до самого дна – стоит лишь толкнуть, и все рухнет. Только нельзя толкать, потому что под обломками мало кто выживет. Выживут самые неузкоспецилизированные – индийцы, африканцы, и, вероятно, китайцы, а благополучный запад утонет в собственном дерьме, разом лишившись не только электроники, но и вообще энергоснабжения. Вымрут как динозавры, которых шарахнуло астероидом. Нам такое не подойдет.
– А что вам подойдет?
– Только эволюция. Изменения в первую очередь на биологическом уровне, и только затем – в экономике. В нашем мире создано много прекрасного и полезного, и мы не собираемся выкидывать сокровища на свалку. Нужно лишь вычистить гниль.
– Думаешь, тебе это дадут сделать?
– Не мне, а всем нам, фрагрантам. Мы – новая раса, и мы победим.
– Нас просто растопчут! Неужели «обычные» без сопротивления отдадут контроль над обществом?
– Пока нас еще можно растоптать, но лет через пять-десять это станет невозможным, помяни мое слово. Потому что сделать «обычного» фрагрантом – несложно. Новая кровь подлиз подобна заразной инфекции, но не вредной, а полезной, несущей человеку добро и здоровье…
Я сидел на полу, слушал слова Сазонова, и думал, думал, думал… Ганс недоговаривал многое – мне, «бунтарю и разрушителю», говорить о некоторых фактах было преждевременно и опасно. Но я и сам представлял, что ждет человечество в перспективе. Новая биологическая раса, значит. Понятно… Она смоет грязь, наслоившуюся за последние века – от церковной реформации до провалившегося по всем статьям социализма. Она исправит огрехи человечества, избавится как от непрерывно возникающего в мире авторитаризма, так и от охлократии, примитивной и бездумной власти толпы. Доминирование главной особи в «муравейнике» и проистекающая из этого новая иерархия будет восприниматься уже совсем по-другому, без обид и претензий каждой низшей особи на «демократию». Подлизы переделают людей, поглотят их, ассимилируют и сделают фрагрантами. И настанет новый порядок.
С точки зрения истории – ничего особенного. Сколько великих империй, стоявших незыблемо века и тысячелетия, рухнули под напором «новых» людей, появившихся, казалось бы, неизвестно откуда? Что написал бы на сей счет уважаемый мною историк Лев Николаевич Гумилев, будь он жив спустя сотни лет, ретроспективно обозревая нашу эволюцию? Наверное, что-нибудь подобное: «Этнос фрагрантов, возникший в начале XXI века в России, находился в фазе подъема, необычно быстро перешедшей в акматическую фазу. Меньше, чем за пятьдесят лет фрагранты установили контроль над большинством государств, изменив их идеологию и социальный строй»…
В век научно-технического прогресса все делается на удивление быстро. Кажется, только вчера некий модельер выдумал купальник «бикини», едва закрывающий девичье тело, и католическая церковь выступила категорически против, и протестанты были против, о мусульманах просто молчу, они до сих пор против женщин в принципе. А теперь многие девушки предпочитают бегать по пляжу вовсе без лифчиков, и даже без трусов, и никакая церковь не в силах запретить сие безобразие, благословленное самой природой. Потому что то, что естественно, то не постыдно.
Думаю, что всесторонне образованный Иван Сазонов прекрасно знал теорию Гумилева. У Ганса не было ни малейших оснований ждать, пока пройдут триста лет, предписанных для смены фазы мудрым Львом Николаевичем. Все переменилось со времени жизни Гумилева, и продолжало меняться еще быстрее. Не нужно даже смены поколений – ее заменит смена крови.
Умный Ганс выразился на удивление точно: новая раса, и ни в коем случае не новый биологический вид. Потому что скрещиваются подлизы и «обычные» без малейших проблем, и производят потомство – не только жизнеспособное, но и превосходящее своих родителей по многим признакам. И это значит: фрагранты и «обычные» принадлежат к одному биологическому виду.
И мне, как представителю медицины, было куда интереснее, что произойдет с нами, подлизами, в биологическом отношении, чем то, как мы скрутим генеральных директоров финансовых корпораций и прочую олигархию.
Кровь в на моем подбородке уже свернулась и высохла. Я проверил пальцем зубы – ни один из них не шатался после столь сокрушительного апперкота. Я стал фрагрантом, со всеми вытекающими последствиями. Мои десны восстанавливались с удивительной скоростью, любой профессиональный боксер мог мне позавидовать.
Я поднялся на ноги и обнаружил, что ничего не болит. Кроме души – болела она довольно заметно, как фурункул, из которого выпустили гной и наспех залепили пластырем.
– Прости меня, Иван… Ганс, – пробормотал я, опустив глаза в пол. – Ты прав, Ганс, мне надо быть умнее и уступчивее. И я буду таким, буду стараться изо всех сил.
– Я прощаю тебя, – произнес Ганс, и я не уловил в его голосе ни нотки сочувствия, только холодный рационализм. – Ты слеп и глух, Дима. Я надеюсь, что время исправит твои недостатки. Нельзя жестоко наказывать глупых кусачих щенков – из них могут получиться хорошие рабочие особи, даже друзья. Но если еще раз потеряешь голову, наказание последует немедленно, и не покажется тебе малым!
Был позыв поднять руки в жесте безоговорочной капитуляции. Но, конечно же, я не так не поступил – это выглядело бы по-фиглярски. А я не хотел снова раздражать Ганса, не хотел сердить его, и просто боялся. Он пришел, чтобы сломать меня, и сломал без особых усилий. Зря я его недооценивал. «Щенок» – Ганс выразился точно. По сравнению с ним я был щенком.
Хотя… Он сказал, что я – драгоценность. В чем, интересно? Спрашивать об этом не имело ни малейшего смысла – не ответил и не ответит.
– Спасибо, Ганс, – сказал я. – Еще раз прошу прощения.
Ганс достал левой рукой из кармана протез правой руки. Повернулся спиной и пошел прочь из комнаты. И, уже выходя через дверь, помахал мне протезом. Беззвучно, не оборачиваясь, без объяснений.
Мы расстались врагами. Не знаю почему, но я чувствовал это.
Я изгадил все, что только можно, и никакие извинения не могли искупить мою вину. Я болтался на ниточке, и только от Ганса зависело – перерезать ее или нет.
***
Я собрался рассказать Жене обо всем в тот же вечер, признаться в своей глупости и попросить совета. Но она не пришла домой. Не пришла и на следующий день. Это было лишь малым наказанием, но тогда я не осознавал этого. Мне повезло, что я был до предела занят. За два дня губернатору сделали еще три операции, и я участвовал в них, и отдал ему два литра своей крови – скажу прямо, это было не слишком приятной процедурой, хотя восстановился я уже через пару дней.
Я искупал вину своей кровью.
Глава 30
Губернатор выжил. Женя вернулась только через неделю, сердитая и неразговорчивая. Конечно, она знала о нашей ссоре с Гансом. Кровь для губернатора, насколько я понял, она не сдавала, где была – так и не объяснила. «Так, дела всякие». Достойный ответ человеку, с которым живешь и за которого собираешься замуж.
Я стал неврастеником чуть больше, чем раньше. Лучше сказать: «еще больше, чем раньше». Откровенно говоря, сравнивать меня прежнего, до «расстрела», и теперешнего язык не поворачивался. Подлизья кровь, текущая в моих венах, должна была сделать меня устойчивым существом, но я этого не чувствовал. Наоборот, любой пустяк легко выбивал меня из колеи.
Я заласкал Женю до полуобморока, закормил ее конфетами с руки до обжорства, отмыл в душе до красных пятен на коже, залюбил в постели до потери сознания. И моя снегурочка оттаяла. Она действительно любила меня, – если уж об этом сказал сам Ганс, то сомневаться не приходилось. Но она не была полностью моей – отдавалась мне телом и душой, но мыслями была где-то на стороне, в запретной зоне, соваться в которую мне не дозволялось.
Она безвылазно жила дома целых десять дней, и каждый из этих дней был наполнен счастьем. А когда собралась уезжать, заплакала.
Случилось это, как всегда, неожиданно. Вечером зазвонил ее телефон, Женя сказала в него: «Да, да, да, да, да». А потом села на кровать, спрятала лицо в руках, и слезы полились сквозь ее пальцы.
Я сел рядом, обнял ее за плечи, прижался губами к теплой шее. Женька плакала сначала тихо, затем зарыдала громко, почти в истерике. Сердце мое словно полосовали острой бритвой, я не знал, что делать. Знал лишь, что все равно она ничего не объяснит, не скажет лишнего слова. Вообще ничего не скажет.
Раньше моя девочка была специалистом добывания денег посредством электронной сети; это не доставляло мне особого удовольствия, но я привык. В последние месяцы, похоже, она стала кем-то вроде спецагента. К компьютеру почти не подходила – спала после командировок целые сутки, часами безмолвно отмокала в ванне, или гуляла со мной под ручку по сосновому бору, не произнося почти не слова. После каждой из отлучек я находил на ее теле красные полосы – следы царапин, заживших быстро, как и положено подлизам. Что происходило с Женькой? Чем она занималась?
Война в нашем городе закончилась. Неугомонный Ганс начал новую войну?
– Белочка, – шепнул я тихо, почти беззвучно, – не плачь. Что случилось?
– Мне нужно уехать.
– Надолго?
– Надолго.
– Почему ты плачешь?
– Из-за тебя.
– Я сделал что-то не так?
– Нет… Просто там мне будет плохо без тебя.
– Где – там?
– Далеко. Не могу сказать…
– Скажи.
– Нет, нельзя!
– Это несправедливо! Почему они не могут послать меня вместе с тобой? Они же знают, что такое любовь фрагрантов, как подлизы привязываются друг к другу. Я мог бы принести там пользу… не знаю, какую… не важно, в любом месте для меня найдется работа! Скажи Гансу, чтобы он послал нас вместе!
– Я говорила, он против. Говорит, что твое место здесь.
– Мое место – рядом с тобой!
– Димка, я тебя люблю! – крикнула она, повернулась ко мне, оторвала руки от лица, глаза ее покраснели от слез. – Прости меня, пожалуйста!
– За что?
– За то, что влюбилась в тебя, присушила тебя, втянула во все это! Я не принесла тебе ничего хорошего!
– Ты принесла самое лучшее, что есть в мире. Принесла себя.
– Если бы не я, твоя жизнь была бы совсем другой, нормальной!
– Мне не нужно другой жизни. Ты – моя жизнь!
– А если я исчезну навсегда?
– Тогда и я исчезну.
– Куда?
– Да никуда. Просто умру, убью себя. Смерть не так страшна, я навидался ее достаточно. Есть много безболезненных способов. Короткий прыжок, и ты на том свете. Жить без тебя – вот что действительно страшно.
– Не делай глупостей, Дим, прошу тебя! – она заломила руки в жесте отчаяния. – Дождись меня, пожалуйста!
– И насколько же ты исчезнешь? – поинтересовался я холодно, на самом же деле кипя внутренне.
– Не знаю. Недели на две. Может, на три.
– О боже! И опять до тебя не дозвониться?
– Извини… Связи не будет, это запрещено.
– Белочка, я буду ждать тебя сколько угодно! Только помни что я у тебя есть. Не забывай меня!
– Да что ты?! – она обхватила меня за шею. – Не слушай никого, Димка! – горячо зашептала она мне в ухо. – Ты самый лучший! Только не доставай Ганса, умоляю тебя! Держись от него как можно дальше!
– Достал меня этот урод! – заявил я. – Пусть сам держится от меня подальше!
– Ганс не урод! Просто вы не можете найти с ним общий язык.
– Ничего себе просто… Какой язык? Язык феромонов?
– Причем тут феромоны? Обычный человеческий язык. Ты ведешь себя с ним как глупый мальчишка! Нельзя себя так вести!
– Спасибо, это я уже слышал – от самого Ганса.
– Почему ты постоянно цепляешься к нему?
– Ты знаешь, почему – из-за тебя. Из-за того, что он владеет тобой как личной вещью. Откуда у тебя столько царапин, Женька? Куда тебя посылают? Что ты там делаешь?
– Пока не могу сказать.
– Пока?
– Да, пока. – Женя вдруг оживилась, на лице ее появилась слабая, неуверенная улыбка. – Если все получится, то, может быть, в следующий раз мы поедем туда вместе. Там еще очень много работы, но… Нет, я не могу тебе сказать! Ты должен верить, что у нас с тобой все будет хорошо!
– А я не верю!
– Ты должен, должен!
– Никому я ничего не должен!
– Ты должен мне!
Наш разговор был прерван звонком в дверь. Женя помчалась открывать, но я опередил ее – очень было интересно, кто пришел забирать ее в столь позднее время.
Я открыл дверь, на лестничной площадке стоял Агрба. Вот уж кого не ожидал встретить – не видел его сто лет.
– Привет, док, – он протянул руку. – Какой-то ты встрепанный. Не спится?
– Уснешь тут с вами, – проворчал я. – Значит, именно ты забираешь Женьку?
– Именно.
– И куда?
– Пока не скажу.
Опять «пока»… Черт бы побрал всех подлиз!
– Ты поедешь вместе с ней?
– Поеду.
– И будешь с ней там все время?
– С первой до последней минуты.
– Обещаешь охранять ее?
– Само собой, док. Не мандражируй, все будет нормально, – Родик улыбнулся пиратской своей улыбкой, шутливо ударил меня в бок. Я с трудом удержался, чтобы не ответить в полную силу.
В первый раз случилось, что за Женей кто-то приехал. Обычно она исчезала незаметно, в то время, когда я находился на работе. И я не знал, радоваться появлению Агрбы или тревожиться. С одной стороны, я доверял Родиону и уважал его – встречайся мы почаще, могли бы стать близкими друзьями. С другой стороны, задания, достающиеся ему, всегда были рисковыми, экстремальными. И, значит, Жене грозила там настоящая опасность.
– Это далеко? – спросил я, не рассчитывая получить ответ.
– Совсем рядом. Куда ближе, чем Австралия.
– Хохмач, блин…
– Не психуй, у каждого – своя работа. У Жени своя, у тебя твоя.
– У меня есть шансы сменить место работы? Можно написать заявление на имя Сазонова Ивана Алексеевича? Попрошу, чтобы меня послали на спецзадание вместе с Женей и с тобой. Возможно такое?
– Не валяй дурака, Дима. И не трогай Ганса, даже не попадайся ему на глаза. Тебе осталось перетерпеть немного, несколько месяцев, и ты узнаешь все, что тебе положено. Но ты бьешь копытами и бросаешься с кулаками на хороших людей. Напрасно, док! Ты гробишь свою репутацию. Мы все знаем цену твоим рукам. Но если руками управляет долбанутая голова, мало кто захочет иметь дело с таким человеком.
– Я не знаю, что мне делать, – удрученно сказал я. – Не знаю, Родик!
– Работай. Оперируй. Жди Женю. Оставь в покое боксерский мешок – размолотишь себе пальцы, а злости не убавится. Вместо этого ходи в бассейн – три раза в неделю, плавай по полторы тысячи метров, будешь красив и победителен. От лысины, правда, не помогает, но от всего прочего – запросто. И думай больше о воде, чем об огне.
– Я попробую, спасибо за совет…
– Это не совет, а приказ. Пойдем, Женя.
Женя поцеловала меня в щеку. Она оделась достаточно легко для зимы и не взяла с собой ровным счетом ничего, даже маленькой сумки.
– Держись, милый, – шепнула она. – Будь молодцом.
– Пока, – ответил я. – Пока.
Глава 31
Я снова остался один. На работе особых проблем не наблюдалось – честно говоря, пребывание в клинике было самым лучшим временем, и я старался проводить в больнице как можно больше времени. Начал осваивать пластическую хирургию – три врача в нашем стационаре с энтузиазмом вспахивали сию специфическую ниву, но количество заказов превышало разумные пределы. Как и велел Родион, я перестал ходить в боксерский зал и взял абонемент в бассейн. Что там полтора километра – я плавал часами, до изнеможения, и все время старался думать о воде, воде, чертовой воде, холодной и мокрой… Но, конечно же, мысли мои постоянно переключались на Женю. По утрам я еще и бегал. Вечерами смотрел кино или рыбачил на озере. Рыбешка попадалась мелкая, но кошке Маруське на ужин хватало. Почти идиллический, здоровый образ жизни…
Хватило меня ровно на две недели. Потом навалилась чернейшая тоска.
Я знал, что беспокоиться пока рано – Женя дала мне сроку три недели. И все равно потерял сон, покой, аппетит, силы, и все остальное, что можно потерять. Пытался обзвонить всех знакомых подлиз, кто мог что-то знать. Не отозвались ни Мулькин, ни Майор, ни Полина; говорить о Жене и Родионе не имело смысла – их номера перестали существовать, просто исчезли.
Тогда я решил выспросить что-то у Благовещенского – как-никак, он приходился Жене ближайшим родственником, и наверняка был в курсе происходящего.
Благовещенский меня удивил. Несмотря на то, что профессор стал звездой национального масштаба, это не помешало нашим отношениям – они остались близкими и доверительными. На сей раз я обнаружил, что шеф начал скрываться от меня. Секретарша неизменно отвечала, что Михаил Константинович вышел из кабинета, уехал из клиники, что у него важная встреча в городе, и так далее. На четвертый день я отодвинул плечом секретаршу, пытавшуюся перекрыть мне дорогу, открыл дверь и шагнул в кабинет.
Благовещенский был на месте, сидел за своим столом, обложенный кипой бумаг. Глянул на меня, как показалось, с некоторым страхом.
– Добрый день, Михаил Константинович! Извините, что отрываю вас от дел.
– Привет, Дмитрий. – Благовещенский махнул рукой. – Извини, я страшно занят.
– Можно с вами поговорить?
– Думаю, сейчас вряд ли получится. – Он начал рассеянно перелистывать блокнот. – Дел очень много накопилось. Давай, запишу тебя на следующий четверг. Ага, вот свободное времечко, в семнадцать тридцать…
– Думаете, Женя к этому времени уже вернется?
– Причем тут Женя? Я думал, ты по рабочему вопросу…
– Как это причем Женя? – я не заорал, хотя очень этого хотелось. – Ее нет уже почти три недели, и вы о ней не беспокоитесь?
– Беспокоюсь, – сказал шеф. – Я всегда о ней беспокоюсь, тебе ли об этом не знать.
– С ней все в порядке?
– Думаю, что да.
Ничего себе! «Думаю, что да»! Хорош ответ, а?!
– То есть точно вы не знаете?
– Точно не знаю, – профессор кивнул, растрепанная борода его мотнулась. – Но ведь Женя там не одна. Ее прикрывают вполне надежно.
«Вполне»! Что это значит? То есть, если ее убьют, будут очень сожалеть об ошибке, и говорить, что всякое бывает?
– Кто ее прикрывает? Агрба?
– Там работает большая бригада – не меньше двадцати фрагрантов, а также наши доверенные люди – в общей сложности около сотни человек. А может, и две сотни. Я пока не имею свежей информации.
– А кто имеет информацию?
– Перестань, Дмитрий! Может быть, ты хочешь напасть на меня, как на Ивана? Ударить меня?
– Я хочу узнать только одно: где Женя?
– В командировке.
– Где именно?
– Прекрати, прошу тебя! – Профессор стукнул жилистым кулаком по столу. – Ты же знаешь, что я ничего тебе не скажу! И знаешь, почему! Потому что ты психически неуравновешен, склонен к импульсивным поступкам. Мне страшно за Женю, но не из-за того, что она где-то в командировке, а потому, что она выбрала тебя! Она любит только тебя и слышать не хочет о других! А ты ненавидишь Ганса! Более того, ты напал на Ганса! Как ты мог, как у тебя рука поднялась? Ты увечишь свою жизнь, Дмитрий! Ты давно знал бы все, если бы не вел себя столь по-дурацки! Неужели ты не можешь успокоиться, понять, что ты не в компании бандитов, а в обществе здравомыслящих людей, детально рассчитывающих каждый свой поступок? Да, мы постоянно рискуем, такова нынешняя ситуация, и Женя находится на острие риска. А ты… Ты благополучно отсиживаешься в глубинке.
– Я просил отправить меня вместе с Женей! Они даже не захотели слушать.
– Никто не пойдет на это, и виноват только ты! Ты ведешь себя как идиот, расшатываешь тем самым работу, проделанную сотнями людей. Огромную работу, предназначенную для того, чтобы Женечка могла безопасно исполнять то, что ей предназначено! Чего ты хочешь знать – когда Женя вернется? Я сам не знаю! Может, через неделю, а может, через два месяца! Там все очень непросто… Я сам ужасно беспокоюсь! Все, все, хватит!.. – Профессор яростно дернул себя за бороду, побагровел лицом. – Больше я ничего тебе не скажу! Иди, иди… Занимайся своим делом! Каждый должен заниматься своим делом, и тогда все будет в порядке…
Я вылетел из кабинета, едва не сшибив дверью секретаршу. И отправился в бассейн – поплавать, охладиться. Хотя сказать по правде, мне хотелось утопиться.
***
Я знаю, что вы обо мне думаете. «Ну и дурачок ты, Дима!» – думаете вы. И это ты хвалился крепкими нервами? Хвастун ты, к тому же, значит. Тебя приняли в хорошую компанию, дали отличную работу и большую зарплату. К девушке твоей, отправленной на секретную миссию, приставили сотню помощников. А ты дергаешься, как ненормальный, не находишь себе места, и никакие доводы на тебя не действуют. Мэра города пытался избить, это ж надо… Самое место тебе в психушке! Ну, рассказывай, фрукт, что ты там еще натворил, будет над чем посмеяться…
Не смейтесь надо мной, пожалуйста. На город опять свалилась ночь, в психбольнице полумрак, и я снова лежу на койке под протертым до дыр пододеяльником – колючее одеяло скомкано и валяется в ногах. Гляжу на отблеск желтой лампы на шершавых стенах и не могу сомкнуть глаз. Все кончается, подходит к логическому завершению. Я слышу, как их машина подъезжает к воротам больницы, как открываются одна за другой двери, как мерно стучат кожаные подошвы их ботинок по рассохшимся половицам госпитальных коридоров. Они идут за мной жесткой сосредоточенной вереницей – всего лишь одно из тысяч их дел, не должное занять много времени. Может быть, нет уже в живых Жени, и некому защитить меня, замолвить за меня словечко. Я стал совсем не нужен, совсем никому. Меня выведут из больницы и пустят в расход.
Я не нужен нигде, даже на больничной койке.
Они идут.
***
После разговора с Благовещенским я непостижимым образом продержался еще неделю. Все это время оживал только тогда, когда появлялся в своем отделении. Спасало то, что почти все пациенты были старичками-европейцами, и много приходилось болтать по-английски, по-испански, порою вворачивать словечки по-немецки и даже по-голландски, хотя то, что я знал по-голландски, было сплошь ненормативной лексикой. Но когда я возвращался домой, в темную и пустую квартиру, где только кошка жалась к моим ногам и просила очередной порции рыбы, депрессия накатывала на меня двадцатиметровым цунами и топила с головой, поднимала вверх ногами и с размаху шмякала о стену.
Я начал употреблять алкоголь. Сначала пил потихоньку, в крошечных дозах, но и это действовало с отвычки убийственно, валило с ног и приносило блаженные часы бесчувственного, без кошмаров, сна. Я знал, что подлизам нельзя спиртного, потому что они начинают выделять какие-то ненормальные феромоны… Но что я знал о феромонах? К тому же, тяпнув виски, я не выходил из дома, а сразу же принимал душ, и голым падал в постель, навалив на себя два одеяла, и прятал голову между двумя подушками.
Виски в моей квартире было полным-полно – впору напоить роту ирландских солдат. Само собой, я не купил ни бутылки. Всего лишь подарки от иностранных пациентов. Наше начальство смотрело на это сквозь пальцы – ясно, что нормальный подлиза пить спиртное не будет.
Я был ненормальным подлизой. И вообще я становился все более ненормальным. И Женя не возвращалась, чтобы спасти меня. И ответ на вопрос, когда она вернется, и вернется ли вообще, мог дать только Ганс, к которому мне было строжайше запрещено подходить ближе, чем на сто тысяч километров.
Я выживал из последних сил. Пил все больше и больше – заливал из горла сразу по полбутыли «Блювокера», а потом, через час, вторую половину бутыли. И, не поверите, по утру от меня даже не пахло – фрагрантский организм перерабатывал всю спирто-торфяную дрянь без остатка. Я перестал доползать до постели, спал голым прямо на полу, на расстеленном одеяле, и кошка согревала меня своим тощим облезающим тельцем. По утрам я находил время, чтобы кое-как побриться, позавтракать бутербродами с рыбой и запить их горчайшим черным чаем. Перестал ходить в бассейн и в лес, забросил рыбалку – надоело все до смерти. Мне казалось, что я умираю. Я жил за гранью нервного срыва – двигался, питался, делал свою работу автоматически, как зомби. Даже алкоголь перестал приносить облегчение – только лишь временное забытье, пустое и беспросветно черное.
Ганс предупредил меня о том, что влюбленные подлизы не могут долго жить друг без друга. Я умирал здесь, а что было с моей Женькой там, в неведомом далеком месте? Может быть, ей было еще хуже, чем мне?
Доза моя все увеличивалась, а алкоголь не кончался. Виски, водка, коньяк, текила, всякая экзотика вроде абсента, кальвадоса и мескаля. И в конце концов случилось то, что неизбежно должно было случиться. Я напился до такой степени, что потерял всякий контроль.
С утра. Если хочешь угодить в большие неприятности, лучше напиваться с самого утра – рекомендую. Со времени ухода Жени прошло ровно пять недель. Я отметил эту дату достойно – встал с пола в восемь утра, метким пинком послал кошку в верхний угол ворот, схватил рукою бутылку кальвадоса, и, слегка закрутив, вылил ее содержимое себе в глотку.
В десять меня ждала первая операция – богатая дамочка из Венгрии заплатила, чтобы я переделал ее бюст. Чтобы ушил восьмой размер ее молочных желез до четвертого, уменьшил ареолы в полтора раза, и произвел то, что называется «лифтингом», то есть переместил соски вверх и сделал грудь бабушки возрастом под шестьдесят относительно похожей на упругие грудки калифорнийских силиконовых старлеток. Раз плюнуть, в общем-то, полтора часа работы.
Дамочка меня не дождалась, я занялся куда более важными делами. Шатаясь, добрался до второй бутылки кальвадоса, ополовинил; шатаясь еще больше, дошел до двери, открыл ее, запер за собою и побрел куда-то.
Минут за десять я дошел до своей машины (обычно это занимало в два раза меньше времени). Плюхнулся на сиденье, завел двигатель и поехал.
Какие-то остатки разума еще обитали во мне, поэтому, криво допилив до окраины города, я причалил к обочине, поставил машину на сигнализацию и начал ловить такси. Понял, очевидно, что не смогу проехать мимо первого попавшегося автоинспектора.
Пять автолюбителей отказались сажать меня в тачку, настолько ужасно от меня пахло. Они дергали носом, быстро закрывали стекло и еще быстрее уезжали. Шестой согласился. Он был профессиональным таксистом, на крыше его «Волги» стоял желтый фонарь в клеточку. Видимо, он привык ко всему.
– Куда?
– В мэрию.
– Что, работаешь там? – водила, видимо, решил продемонстрировать чувство юмора.
– Я лучший приятель мэра, – развязно заявил я, густо дыша перегаром.
– К мэрии не подъедешь ближе, чем на километр. Вокруг пешеходные зоны и менты на каждом шагу.
– Плевать! Вези, докуда можно! Дальше сам дойду!
– На четвереньках?
– Не твое дело! – гаркнул я. – Как надо, так и дойду!
– Деньги вперед.
– Сколько?
– Пятьсот.
Я вытащил из кармана джинсов кипу смятых бумажек, выловил из нее пятисотку и молча шлепнул на приборную панель.
Поехали. По пути я дремал. Не стоило столько пить с утра. Не стоило пить вообще – я же подлиза. Этот тип за рулем мог войти в состояние неконтролируемой агрессии и пришибить меня монтажкой во сне.
Не пришиб, повезло. Хотя лучше бы пришиб. Меньше бы я мучился впоследствии.
Есть в русских селеньях пешеходные улицы – вроде Арбата в Москве и Большой Покровки в Нижнем Новгороде. Замечательное изобретение. На западе я почему-то такого не замечал – даже на узких улочках Монмартра, где и велосипедисту развернуться проблема, вплотную к домам припаркованы маленькие машинки неизвестной в России породы, длиною чуть больше крупного сенбернара, – выведенные, видимо специально для передвижения по Монмартру и прочим подобным местам. А в нашем областном городе – пожалуйста, все для вас, люди! В самом центре города – широченная улица, где не ездят машины. Там есть не только где развернуться, но даже где упасть и валяться. Долго, правда, не проваляешься – придет ближайший мент, попинает тебя носком ботинка на предмет живости, наклонится и обнюхает, дабы определить степень алкогольного опьянения, и уже через полчаса ты будешь обслужен сотрудниками медвытрезвителя, заботливо поддерживаемого мэром Сазоновым. Про вытрезвители, кажется, я уже рассказывал, не буду повторяться.
Я здорово нахрюкался, но вовсе не собирался падать, и тем более валяться. Внутри меня кипело все – и подлизья кровь, и лимфа, и адреналин, и даже мозги кипели, скворчали и плевались жиром, словно их жарили на сковородке. Соображали мозги на удивление неплохо, но как-то отдельно от меня. Пустились, образно говоря, в собственное плавание. Поэтому я, совершенно себя не контролируя, остановился у одного из лотков, торгующих всякой китайской непотребщиной, и купил сумку для ноутбука. Вы видели такие – синенькая, за семьсот пятьдесят рублей, с ремнем через плечо, с молниями, которые перестают работать через неделю, и с липучками, которые не работают сразу, и с надписью «Kristyan Deor». Китайцы пишут по-французски так же смешно, как и по-русски. Самая дешевая сумка – четырнадцатидюймовый ноутбук входит туда спокойно, а пятнадцатидюймовый влезает посредством основательного удара кулака, после чего сумка становится ощутимо больше, а комп как бы меньше. Но я не собирался таскать в сумке компьютер – вернее, мозги мои, ставшие временно самостоятельными, имели на этот счет собственные планы. Мозги подтащили меня к следующему лоточному развалу и купили три толстенных тома какой-то энциклопедии. Книги легли в кейс, заняли его весь, и весили вместе не меньше чем полпуда.
Зачем я это сделал? Сам не знаю. Невидимые черти, хитро подмигивая друг другу, раскатывали передо мною ковровую дорожку к психбольнице, и я шагал по ней – едва покачиваясь, но в целом достаточно бодро.
Я шел к Гансу – выпрашивать для себя Женьку. Я уже не мог больше жить без нее – перегорел, как лампочка. Я был готов к тому, что меня вывинтят и разобьют, но лелеял надежду хотя бы вспыхнуть перед тем, как перегореть окончательно.
Здоровяки-охранники в пропускной мэрии были фрагрантами. Они унюхали меня в долю секунды, поняли, что я подлиза, до ушей налившийся алкоголем.
– Стоять! – крикнул один из них, крупный представитель человеческой породы, верхней челюстью напоминавший боксера Фрейзера, нижней челюстью – боксера Тайсона, а лбом и ушами – то ли Шрека, то ли боксера Валуева, что, в принципе, выглядит одинаково. – Встань к стене и подними руки, брат! Ничего не делай, прошу тебя! Просто встань и подними руки!
Вот так-то, он назвал меня братом. Он боялся навредить мне, хотел лишь успокоить, обезвредить и отправить в специальное место для лечения подлиз, перебравших спиртного. Скорее всего – в «Клинику жизни». В то место, откуда я только что прибыл. Хе-хе… Привет трудящимся медицинского фронта!
У охранника был пистолет, висел в кожаной кобуре, но он не сделал попытки дотронуться до оружия. Он жалел меня, – подлизу, брата, берег меня, хотя мог свернуть мне шею как цыпленку, голыми руками. Со мной надлежало обращаться особым образом. Второй охранник немедленно кинулся к входной двери и закрыл ее на тяжелую латунную задвижку. Очевидно, я был не первым спятившим фрагрантом, вламывавшимся в мэрию, и эта парочка действовала по особой инструкции. Стекла были зеркальными, и вряд ли кто-то с улицы мог увидеть, что происходит в небольшом пропускном пункте. Мы решали внутренние проблемы подлиз. Вернее, должны были решить…
Читать бесплатно другие книги:
