Застава на окраине Империи. Командория 54

– Ведьмы уже нет в живых.

– Да, я слышал… Что тебя сюда привело? Ну, кроме алкоголя и желания поплакать на моем плече?

– Ты мне нужен, – неохотно признался Дункан. – В настоящую минуту нам нужен каждый меч, который сможем получить. И хоть мне это горько признавать, но твой меч считается за два. А может, и за три, если протрезвеешь.

– Вот тебе раз, наш бесстрашный вождь просит у меня помощи. Видать, дело и впрямь плохо.

– Даже еще хуже. Их больше, у них больше боевого опыта, и наверняка ударят уже завтра.

– Ну что же, вот и конец нашей истории, поднимем же тост. – Натаниэль поднял кружку. Несмотря на улыбку, в его голосе пробивались горечь и разочарование. – За двоих дураков, которые думали, что станут Серыми Стражниками. Да, и один из них ведь и в самом деле этого желал… Я серьезно думал, что у нас получится. У нас двоих. Если б ты спросил несколько недель назад, я б ответил, что единственным вопросом остается только тот, кто из нас первым получит золотой перстень. И вот мы тут… Сейчас, скорей всего, эти чертовы плащи получат те, кто доживет до завтрашнего заката.

– Так что?

– Да не переживай, такой славной битвы я бы никогда не проворонил, – заверил Князь. Сарказм в его голосе казался вымученным. – Так-то вообще это достойный финал. Битва, в которой я не хочу участвовать, в месте, в которое я не хотел приезжать. Я никогда этого не хотел. Ни перстня, ни плаща. Хотел командовать армией или служить при дворе. Но мой отец решил, что Эверсонам нужен кто-то в Серой Страже. Это требуется для блага рода, а хороший дворянин всегда поступает так, как того желает фамилия. Ибо мы лучшие, а это накладывает обязанности… Зачем я тебе это говорю?

– Потому что ты пьян, а я, скорей всего, ближайшее, что у тебя есть вместо друга.

Натаниэль засмеялся.

– Взаимно.

– Я и не спорю. – Дункан допил пиво и встал. – Обороняться мы планируем тут, в Новой Сребрнице. Это значит, что тебе завтра надо будет всего лишь выкатиться отсюда и найти какое-нибудь оружие. Буду благодарен, если ты при этом не будешь слишком пьян.

– Не беспокойся, впереди еще целый вечер и ночь. Этого вполне хватит, чтоб отметить то, что нас ждет, и протрезветь. Мы, Эверсоны, всегда умираем трезвыми. Было бы страшной бестактностью предстать перед моими великими предками по пьяной лавочке. Могли бы не признать меня достойным.

Командир рекрутов двинулся на выход, но через несколько шагов остановился и взглянул еще раз на бывшего соперника.

– Ты действительно считаешь, что мы не сможем выиграть?

– Склавян победить можем. Но ты и я – мы не выиграем. Мы не можем выиграть.

– Клара тебя все еще любит.

– Я знаю. Ну, как знать, может, если доживем до завтрашнего вечера, то простит мне все, и сбежим вместе в Вольные Города и будем жить долго и счастливо.

– Звучит как хороший план.

– Звучит как цинизм.

* * *

Мрачная колонна людей и телег медленно ползла по дороге, покидая Стародуб. Магнус пропускал их, не обращая на них большого внимания. Взгляд его был обращен на обгорелые руины, которые еще неполных два дня назад представляли собой домик ведьмы. Мысли упорно возвращались к событиям той ночи. К словам и поступкам. Он упорно пробовал пробудить в себе ту уверенность, что сопутствовала ему, когда он вонзал меч в тело Илидии, Раганы, или уж как там ее звали на самом деле. Порой думал, что ему это удается, но потом его опять одолевали сомнения. А он не мог позволить себе сомнений, не сейчас, когда так мало времени оставалось до битвы.

Его внимание привлекли какие-то крики в глубине села. Медленно повернул коня в ту сторону и въехал между постройками.

– Мы не пойдем! – визжал один из крестьян.

– Прошу не глупить, – пробовал убедить его Люциус. – В Новой Сребрнице вы будете в безопасности.

– Еще одни? – спросил Магнус, подъезжая к стоящей рядом Амелии.

– Уже пятая семья, – подвела итог девушка. – Трудно им удивляться, старый Нолан тоже не хочет уходить.

– Сейчас его убедим, – заверил Великан, выдавливая из себя успокаивающую улыбку.

– Это мой дом, господин! – задирался хозяин. – С деда-прадеда! Не оставлю его каким-то дикарям.

– И я заверяю вас, что он будет тут же и стоять по возвращении. А меж тем вам действительно безопасней будет за частоколом, с сотней легионеров для обороны, – продолжал аргументацию все более раздражающийся Монах.

– Большинства вещей мы и упаковать не успеем. Мне что, половину скарба оставить и дом на сожжение? И для чего, чтоб дать себя закрыть в ловушке без выхода? Уж лучше нам в леса уходить и скрываться там, как прадеды учили.

– Нет времени! – вмешался Магнус громким, не допускающим возражений голосом. – Выбор у вас простой. Можете идти с нами, найти убежище для ваших семей и возможность защищать их, как положено мужчинам. Или можете укрыться в лесу и молиться, чтоб склавяне вас не нашли. И поверьте, смерть на поле битвы пустяк по сравнению с тем, что вас ждет, если налетчики возьмут вас живыми. Но, как я сказал, это ваш выбор! Так что или пакуйте ваши задницы на телеги, или идите подыхать в одиночестве. Но, что бы вы ни выбрали, выбирайте быстро, потому что остальные торопятся добраться до безопасного места.

Ответа крестьянин не нашел. Подозвал семью и с досадой начал грузить на телегу часть своего скарба.

– Резко ты его, – сказал Люциус. – Этот человек, конечно, дурак, но…

– Нет, не дурак, – прервал его Магнус. – Просто не хотел оставлять свой дом на добычу толпе варваров. И он не должен становиться перед таким выбором. Так или иначе, у нас нет времени на разговоры и раздумья. Время не ждет.

– Пожар, – крикнул кто-то, и все взгляды обратились на встающий над лесом столб дыма.

– Новая Сребрница горит!

– Нет, слишком близко, – оценил Люциус. – Это скорей чей-то хутор. Например…

– Ферма старого Нолана, – закончила Амелия невесело.

Магнус поднял коня в галоп и помчался трактом на восток.

* * *

Огонь угасал медленно. Траву близ сожженных построек покрывал ковер сажи. Прибывшие на помощь легионеры бесцельно кружили вокруг.

– Не выжил никто, – сказал Магнус, сдавая рапорт Дункану. – Мы нашли пять тел. Три обугленных, скорей всего это сам старый Нолан и две его младшие внучки, Юлия и Карита. Петя и Татрия лежали там.

Он указал на ближние кусты и добавил:

– Обнаженные, окровавленные. Судя по ранам, затравили их собаками. Ну и ножами добили… Хотя трудно сказать, от чего конкретно погибли. И нигде нет тела Ариты.

– Может быть, сумела сбежать. – Голос командира рекрутов звучал не особенно убедительно.

– Может быть… Если где-то укрылась, то уже бы вышла. Если убежала, то направится либо в командорию, либо в Новую Сребрницу. Скоро узнаем… Но уверен, что ей не удалось. – Голос Магнуса был как морозный ветер. – Забрали ее, чтоб поразвлечься перед битвой. А когда уже останется от нее окровавленный кусок мяса, убьют ее. Или того хуже, обратят в рабство и будут таскать за собой по Чаще, чтоб ее мучения продлились подольше. Так ведь происходит, когда эти звери кого-то похищают, верно же?

– Да, чаще всего, – неохотно признал Дункан.

– Ты много путешествовал. Скажи, везде так же, как здесь?

– Войны и грабежи бывают во всех частях Империи… Но нет. Не так часто и не так кроваво, как на Границе. В Вольных Городах и на Центральных Территориях попадаются места, где веками не видели насилия страшней, чем пьяная драка на свадьбе.

– Это должно быть… хорошо. Жить в таком месте. А не в этом проклятом кровавом захолустье.

– Не время для таких мыслей. – Командир рекрутов огляделся. – Как Амелия это перенесла?

– Она сильная, ни одной слезы не уронила. Но они были ее семьей четыре года, это должно быть… – Он заколебался. – …наверное, ужасно быть женщиной в этом мире.

– Хороним мертвых и уходим. Это наверняка был лишь отряд разведчиков, но главные силы не могут быть далеко. Наше время на подготовку истекло. Возьми десятка полтора людей и заберите остаток наших вещей из командории, вечер уже близко. – Дункан поколебался. – Магнус, мне нужно знать, что ты сосредоточен. Хватит и того, что я слишком много времени трачу, пытаясь забыть произошедшее.

– Я сосредоточен. – Великан вышел из задумчивости. – Я готов. Завтра эти твари убедятся, насколько я готов.

* * *

Эдвин сидел на верхушке башни и поглядывал на людей, суетящихся во дворе командории. Эвакуация подходила к концу и уже вот-вот они должны были тронуться в Новую Сребрницу. На войну. Эдвин никогда не считал себя воином, да и быть им никогда не хотел. Битва на жизнь и смерть хорошо звучала в балладах, но в реальном мире несла слишком большую вероятность… скажем прямо, смерти. И при этом не такой героической, о которой слагают песни. Эдвин был уверен, что когда человек умирает, то на поле битвы не появляются ни ангелы, ни валькирии, ни другие провожатые в последнюю дорогу. Только боль и пустота.

– Почти уже пора. – Голос Кассандры вырвал его из задумчивости.

– Не подкрадывайся так. Хочешь, чтоб меня удар хватил?

– Я и не подкрадывалась, ты просто меня не услышал. – Девушка оперлась о балюстраду. Все еще серьезно хромала.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Раны быстро заживают. Люциус даже говорит, что неестественно быстро. – Изобразила, что рассказывает страшную историю и вот-вот скажет самое ужасное.

– Ну лишь бы не слишком быстро, а то Дункан тебе еще велит принять участие в этой битве.

– А я и так намереваюсь.

– Что? – Бард не поверил собственным ушам.

– Намереваюсь сражаться в этой битве.

– Ты же ранена. Я серьезно думаю, что ты сделала уже достаточно для этого места. Никто не вправе требовать, чтоб ты приняла участие еще и в этой бойне.

– Я не могу сидеть без дела. Ты же сам всегда говоришь, что нужно драться за то, что любишь. За свое место на свете.

– Не я говорю, а авторы баллад. И ты сражалась уже достаточно.

– Больше нет Матильды, чтобы нас защищать. Теперь я сама должна быть сильной. – Касс кивнула головой. – Сражаться за свой дом.

– Дом? Я бы не назвал это место домом.

– Это самый лучший дом, который у меня был в жизни. Первый от самого раннего детства. И здесь моя семья.

– Никогда об этом так не думал. У меня, наверное, никогда не было места, которое я назвал бы домом. И семьи.

– Разумеется, мы семья, – не согласилась Касс.

– Ты и в самом деле не боишься битвы?

– Разумеется, боюсь. Я сумасшедшая, но не дура. Но можно сказать, что я теперь волк, а волки живут в стае.

Она улыбнулась и посмотрела на склоняющееся к западу солнце.

– Я знаю, ты со мной не согласишься, но что бы завтра ни случилось, приезд сюда был самым лучшим, что произошло со мной в жизни.

– Ну, как сказать, в моем случае он явно выигрывает у публичной казни. Хотя, пожалуй, с окончательным мнением я воздержусь до завтрашнего вечера.

* * *

Олаф глотнул из нагрудной фляжки, игнорируя выражение неодобрения на лице центуриона.

– Как насчет промочить горло? – спросил он, протягивая руку солдату.

Последние лучи солнца пробивались меж деревьев, освещая дорогу колонне легионеров, направляющейся в Новую Сребрницу. Это был уже последний отряд; все, что не удалось забрать из лагеря, закопали или уничтожили.

– Спасибо, откажусь. И вам бы не стоило, плохо влияет на мораль.

– Не у моих людей. Хотя моих тут даже и нет. Наверное, уже на месте.

– Ну извините, свернуть лагерь сотни бойцов – это подольше, чем с восемью.

– А у меня и нет претензий. Не одну я уже армию повидал. Знаю, как оно работает.

– А ваши люди? Работают? Мечом? На поле битвы? Насколько я помню, только Магнус и та погибшая женщина имели реальный боевой опыт.

– Дункан и Натаниэль хорошо обучены, – напомнил Серый Стражник. – Лучше, чем эта шайка.

– Это да, но остальные ваши люди – бард, монах, дворянка и безумная.

– Я бы сказал, все мы тут безумные, что еще не сбежали куда подальше. А за моих людей не беспокойся. Справятся в бою получше этих здесь.

– В этой части света война считается природным бедствием, похоже. Как наводнения, бураны и бури… Ты видел? – Агревиус внимательно рассматривал лес. – Засада. Стой! Направо! Развернуть строй!

Из леса посыпались стрелы. Олаф выругался и спрыгнул с коня. Под звук свистков легионеры умело выстроились в линию вдоль дороги. Прямоугольные щиты отбили большую часть стрел, но несколько солдат все же упали на мощеную дорогу. Из-за деревьев до них донесся громкий крик. Очередная волна стрел влетела в тесную стену легионеров. Центурион Эритус свалился со своего коня с пробитым нагрудником. Несмотря на всеобщий шум, Олаф смог услышать громкий треск, когда голова офицера ударилась оземь. В этот самый момент из леса высыпали склавянские воины.

– Держать строй! – заорал Серый Стражник, пытаясь удержать легионеров под контролем. – Держать, курва, строй!

Нападающие с разгона ударили в человеческую стену. В ход пошли мечи, топоры и копья. Старик с трудом перекрикивал вопли умирающих. Еще больше стрел дождем посыпалось с неба. Одна попала ему в плечо, другая в ногу. Его первой реакцией стало удивление. Он даже не почувствовал боли, сперва не почувствовал. Линия обороны не выдержала, прорвалась, склавяне выплеснулись на тракт. Олаф выхватил меч и бросился в их сторону. Налетел на исключительно мерзкого дикаря, но тут раны наконец дали о себе знать. В следующий миг его достало склавянское копье.

* * *

Дункан спрыгнул с коня и огляделся по месту битвы, освещенному факелами. Быстро увидел меж легионеров знакомое лицо.

– Велин, да? Ты бард.

– Скорей, был им. – Мужчина выглядел абсолютно измотанным. Его оружие и щит покрывала засохшая кровь.

– Что тут случилось?

– Засада, – ответил Велин тоном объяснения ребенку очевидного.

– Сам вижу, а конкретнее?

– Ну, выскочили из леса и давай нас бить. Наш центурион погиб еще в самом начале. Ему, видно, очень понравилась идея с коня командовать. Зато склавянам очень понравилась идея стрелять по мужику на коне. Кто б мог подумать!

– Меньше цинизма, больше конкретики.

– Ну, ударили по нам, мы их отбросили. У них трупов около двадцати, ну и раненых, думаю, столько же. У нас убито больше тридцати, почти двадцать раненых.

– Половина Легиона, – подвел безрадостный итог Дункан. Двинулся в сторону Люциуса. – Как там с ним?

– Выживет, – ответил Монах, заканчивая бинтовать раны Олафа. – Копье скользнуло по кольчуге, ничего важного не повредило, но он потерял много крови. Я дал ему усыпляющее средство. Сейчас ему надо отдыхать. Дункан, послушай… завтра он точно не сможет участвовать в битве, не говоря уже о командовании.

– Знаю, – мрачно ответил командир рекрутов.

– Но сейчас, когда центурион убит, это значит, что…

– Что я следующий старший из оставшихся. – Он глубоко вдохнул, пытаясь справиться с паникой. Уже по дороге сюда он знал, чего ожидать, но как-то лелеял надежду, что ранения Олафа будут не столь серьезны. Теперь от правды было уже не спрятаться. – Ладно. Вы двое, Флавиус и Зютек, соберите несколько человек и снимите с погибших снаряжение. Тела легионеров бросайте в телеги, быстро. Склавянские трупы оставляйте, пусть хоть вороны с них покормятся.

* * *

Ночь была теплой. Луна и звезды светили с небес, на которых не было ни малейшей тучки. В Новой Сребрнице царила неестественная тишина. Большинство людей собрались на улицах, у костров. Ели и пили, некоторые даже танцевали, но все это было удивительно спокойным. Лишенным радости. Чувствовалось, что некоторые использовали последний шанс, чтобы насладиться дарами жизни.

Магнус прошел вдоль баррикады, проверяя, все ли стражники на своих местах. Он очень устал, но знал, что заснуть не сможет. Пока еще не сможет. Лениво направился между кострами, не торопясь дошел до храма. Тихо проскользнул внутрь. В храме царила толчея. Люди возносили совместные молитвы Господу, просили его о милости. Большинство из них явно намеревались заниматься этим до конца битвы, каким бы он ни оказался. Магнус подошел к отцу Норберту и попросил его о беседе. Они вышли в комнату в тыльной части храма, которая служила священнику жилым помещением.

– Слушаю тебя, сын мой. Что привело тебя? – спросил служитель Господа, наполняя два грубых бокала слабым вином.

– Я хотел бы исповедоваться, чтоб попасть на тот свет с чистой совестью, – объяснил Серый Стражник.

– Смерть никого не минует, но срока ей еще не установлено, мальчик.

– Я надеюсь, но хотел бы подготовиться к худшему.

– Разумно, – похвалил священник. – Во имя Господа нашего, принимаю ныне твое признание в грехах. Пусть милость его сойдет на тебя и очистит совесть, дабы мог идти ты дале, свободный от прежних ошибок.

Минуту в помещении царило молчание; Магнус размышлял, с чего начать. Ему столько всего предстояло рассказать, что он абсолютно забыл о такой простой вещи, как начало рассказа.

– Мой отец был дурным человеком, – сказал он наконец. – Звали его Авагис, и в деревне он был известен как пьяница и неудачник. Иногда еще и преступник. Сколько себя помню, он всегда бил мать, меня и родню. И он был всегда слишком пьян, чтоб работать на земле, потому все хозяйство пришлось тащить матери. Она очень много работала, всегда была усталой и измученной. Наконец, заболела чахоткой и угасла. И после ее смерти начали мы буквально помирать от голода. А этот сукин сын, прошу прощения, пил все больше и бил нас все чаще. Иногда приходилось прятаться у соседей.

Он глубоко вдохнул и продолжил:

– К счастью, в деревне нашлось несколько добрых людей. А когда мне было двенадцать или тринадцать лет, я в первый раз дал ему сдачи. Я всегда был крупным ребенком, а он от своей пьянки совсем силу растерял. Наверное, и раньше я смог бы его одолеть, но просто как-то в голову не приходило. До того самого дня. Помню это, как вчера. Удивление в его глазах, переходящее в страх с каждым моим ударом. Бил я его, пока младшие меня не оттащили. Все кулаки разбил об эту поганую морду. Потом-то он уж пальцем нас не трогал.

Он еще раз прервал речь, как будто очень хотел на этом и закончить, но слова сами плыли дальше.

– Мы тогда поселились у маминой родни, в другой деревне. А через полгода Авагис умер. Знахарь сказал, что не по моей вине. Просто заболел, а алкоголь его ослабил. Хотя я так думаю, та трепка тоже помогла. Он меня тогда позвал к себе, на смертном одре. Всех нас. Я сам не поехал и семье запретил. Хотел, чтобы он умер в одиночестве. Думал, это для него будет справедливым наказанием. По сей день я его ненавижу. Как никого другого на свете.

Снова минуту помолчал.

– Я тебе уже рассказывал про Рикарда, убийцу, которого я казнил. И в армии князя тоже дурные вещи я вытворял. И речь даже не о войне, о битвах. Имею в виду грабежи, поджоги, убийства… Но никогда я не убивал ни женщин, ни детей. И не насиловал. Но никогда и не препятствовал, когда другие это делали. Обычно на это было согласие нашего командира, а пару раз так даже прямой приказ. Кто я такой был, чтоб противоречить словам своего господина? Так я тогда думал.

– Все это давняя история. Наверняка ты уже стократ искупил все своей службой для людей здесь, – заверил священник.

– Может быть… Но есть у меня грехи и посвежее. Это я убил ведьму Илидию. Пронзил ее мечом и поджег дом, чтоб скрыть следы.

– Почему?

– Потому что она была злом. Я это знал, мы с ней оба это знали. Она волком в овечьей шкуре была, вводила моих друзей в искушение. На погибель их вела. Я должен был ее остановить.

– Есть и другие способы. Изгнание…

– Она не ушла бы. Люди в Стародубе встали бы на ее защиту, начался бы раскол, а может быть, и насилие. Это было единственное решение. Единственная возможность. Я сам себя в этом убеждаю. Но, по правде, и сам не знаю… Я помолился над ее телом, – добавил он, сразу же осознав, как глупо это прозвучало. – Я не хотел ее смерти. Просто… не видел другого пути.

– Ты знаешь, что убийство всегда остается грехом, – спокойно сказал отец Норберт. – Иногда его можно чем-то оправдать. Когда защищаешь жизнь свою или ближних. В битве. Оно может быть обоснованным. Но все равно остается дурным.

– Я знаю. И я жалею о ее смерти, но не жалею, что остановил ее.

– Я не могу дать тебе отпущение. Даже ведьма – дитя Господа. Преступление ты можешь искупить лишь поступками. Добром, что ты принесешь в будущем.

– В будущем меня ждут еще убийства. Уже завтра.

– Ты будешь сражаться за тех, кто сам не может себя защитить. Это благородно…

– Нет, – резко оборвал Магнус. – Я буду сражаться, чтобы убивать. Потому что я их ненавижу. После того что они сделали сегодня. После всех тех боли и страха, что принесли нам и еще принесут завтра. Я ненавидел своего отца, как никого другого. До сегодняшнего дня. Это меня делает дурным человеком?

– Это делает тебя человеком.

– Я не смогу никого защитить. – Голос Магнуса захлестнула горечь.

– Послушай меня, мальчик. Послушай внимательно. Ты человек заблудший, но в сердце носишь добро. Я его в тебе видел с первого дня нашей встречи, и с тех пор ты много раз это подтверждал своими поступками. И завтра ты встанешь на этой баррикаде с мечом в руке, но поднимать его будешь не из ненависти, а из любви. – Голос священника приобрел силу, как во время неистовой проповеди. – Ты это сделаешь для всех тех, кто слишком слаб для того, чтоб защищаться самому. Всех тех, кто нашел укрытие за твоей спиной. Поскольку такую дорогу назначил тебе Господь. И он может тебя спасти. Ты должен лишь довериться ему. Ты будешь сражаться как защитник, а не как мститель, и он проведет тебя через эту бурю. Смоет твои грехи, поднимет из сердца глубоко скрытую доброту, если ты позволишь ему это сделать и отступишь от гнева. Веришь ли, мальчик?

– Стараюсь, – ответил Серый Стражник искренне.

– Иногда это все, что нужно. А сейчас отдохни, очисти сердце и успокой свои мысли. Отпускаю тебе то, что могу. И посылаю туда, чтоб ты искупил остальные грехи, защищая овец сих от алчности волков. Господь с тобой.

* * *

Первые лучи солнца влетали через завесу палатки. Снаружи уже доносился нестройный шум, нервная сутолока перед неизбежной битвой. Внутри все еще царило спокойствие. Люциус сидел на матрасе, набитом сеном, и всматривался в спокойное лицо спящей Амелии. Знал, что скоро им придется вставать и сталкиваться с действительностью, но сейчас, в эту единственную минуту, ничего не существовало. Была только она.

– Уже утро? – спросила девушка, потягиваясь и громко зевая.

– Только если мы встанем и выйдем отсюда.

– Думаешь, кто-то заметит, если мы тут останемся?

– Ну, рискнуть, конечно, можно. – Он улыбнулся и поцеловал ее в губы.

– Долго смотрел, как я сплю? – спросила она, вставая.

В первую минуту Люциус не ответил. Открывшееся ему зрелище лишило его способности к концентрации. Прошлой ночью было темно, так что он лишь сейчас впервые увидел наготу любимой. Сравнивать ему, по чести говоря, было особо не с чем, но в одном был уверен. Дух захватывало, как ничто иное.

– Люциус, – напомнила о себе Амелия.

– Некоторое время. Ты выглядела очень спокойно. Не хотелось это прерывать, принимая во внимание то, что нас ждет. – Он рефлекторно взглянул в сторону входа в палатку.

– Ну что ж, вот мы наконец и согрешили, – поспешно перебила его девушка. – И как тебе это понравилось?

– У меня нет слов.

– Это что-то новенькое. Неужели я все-таки нашла способ выигрывать у тебя в споре? – Она игриво улыбнулась.

– Не уверен, что для меня это был бы проигрыш. – Он встал и тоже начал одеваться. – Не подскажешь, где у кольчуги перед?

Внезапно он почувствовал, как она прильнула к его плечам, прижалась изо всей силы.

– Не хочу, чтоб ты шел туда.

– Я должен.

– Ты бы больше пригодился здесь, в тылу, перевязывая раненых.

– Раненые сперва должны дожить до тыла. Кто-то должен перевязывать их на месте. Кроме того, я все же Серый Стражник, мое место там, на передовой.

– Я видела, как ты тренируешься с мечом. Ты не воин.

– И Эдвин тоже нет. И Клара, и Касс. Но они там будут. Потому что мы тут на то и есть, чтоб защищать людей.

– Я больше не могу терять. – В ее голосе прозвучала тень скрытого отчаяния. – Не так быстро.

– Ты не потеряешь. – Он обернулся и обнял ее. – Обещаю, вернусь к тебе, даже если придется прорубать себе дорогу через врата всех миров.

– Клянешься?

– Поверь мне, после того, что мы вчера сделали, даже орда склавян не удержит меня от возвращения. А теперь, возвращаясь к этой кольчуге…

– Спина там, где капюшон.

– Очень мудро замечено. Потому мы и составляем такую слаженную команду.

– Можно поговорить? – донесся до них снаружи голос Натаниэля.

– Минуту, – ответил Люциус, торопливо натягивая штаны. Подхватил свой короткий меч и вышел наружу, знаком показав Амелии, чтоб осталась. – Чего ты хочешь?

– Поговорить.

– Мне не кажется, что у нас есть о чем. – Несмотря на нервную обстановку, Монах не мог не заметить, как жалко выглядел в этот момент князь Терила. Грязный, небритый, на лице синяков даже больше, чем у Люциуса.

– Я об этом реша… Извиняюсь. Привычка. – Голос молодого дворянина был слабым, лишенным обычной силы и амбициозности – Я пришел сюда затем, чтобы… Не знаю, может быть, дело в том, что мы пойдем в бой. Прости. Вот что я хотел сказать. За это.

Он указал на лицо собеседника.

– И вообще, за все.

– Ты не у меня должен просить прощения.

– Я знаю.

– Что ж, я слушаю, – сказала Амелия, выходя из палатки. Ее фигура излучала силу и достоинство. Была полным антиподом всего того, чем в данный момент выглядел Натаниэль.

– Прости. За то, что я сделал и что пытался сделать.

– Этого недостаточно.

– Я знаю, но… похоже, в эту минуту у меня больше ничего нет. Может, после битвы…

– Ты думаешь, это так просто? Что испугаешься смерти, прибежишь сюда, скажешь несколько слов и все тебе будет отпущено?

– Нет. И я не боюсь ни битвы, ни смерти. Я сам выберу свою смерть. И я знаю, то, что я сделал, было… непростительно. Член рода Эве… Я. Я должен быть лучшим. И если каким-то чудом выживу в следующие несколько часов, то, клянусь, сделаю все, чтобы расквитаться. Но сейчас все, что у меня есть, это слова. Я прошу прощения.

– Я принимаю твои извинения. Но не прощаю тебя. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас.

– Это больше, чем то, на что я мог рассчитывать. – Он поклонился и медленно двинулся меж готовящихся к бою людей.

– Князь! – крикнул вслед Люциус. – Удачи!

– Всем нам, – ответил Натаниэль Эверсон и исчез в толпе.

* * *

Клара стояла среди руин древней бани и разговаривала с Кассандрой. Натаниэль убил целое утро, решая, что ей сказать. Но сейчас, когда он наконец нашел ее, ему пришлось признаться себе в том, что слов катастрофически не хватает. Поэтому он просто стоял, опершись на одну из полуразваленных колонн, и ждал.

– И берегись лучников, – говорила Клара, поправляя ремни, удерживающие кожаную броню Касс.

– Знаю.

– И если тебя поймают, начинай говорить о духах и тому подобном. Эти склавяне, говорят, очень суеверны в этом вопросе.

– Все мне это говорят.

– И что же еще? – призадумалась Клара.

– А ты знаешь, что Князь Скотина к нам прислушивается?

– Знаю. Но, как я тебя учила, мы дамы, а дам положено ждать.

– Вы снова будете целоваться?

– Это весьма сомнительно.

– Ты вместо этого дашь ему пощечину?

– Это гораздо более правдоподобно.

Натаниэль понял, что лучшего момента ему уже не найти, поэтому решил вмешаться в разговор.