Джаханнам, или До встречи в Аду Латынина Юлия

Яковенко поднял голову. Глазам его представилось любопытное зрелище. Травкин лежал на снегу и спокойно разглядывал в бинокль территорию завода. Генерал Терентьев лежал тоже. Он уткнулся мордой в колесо «Хаммера» и закрыл уши руками. Видимо, начальник управления «С» испугался, что снайпер сейчас будет стрелять не по девушкам, а по тому, кто затеял с ним дуэль. И разумеется, вместо снайпера выберет человека в погонах.

Прошло с полминуты, прежде чем Терентьев покрутил головой туда-сюда, приподнялся и осторожно выглянул из-за колеса.

– А? Э? – сказал генерал.

Когда Яковенко и Травкин добрались до линии оцепления, сбежавших девушек уже вытаскивали из БТРа. Они целовали солдат и дрожали от холода, и Яковенко стащил с себя куртку, когда увидел, что на одной из заложниц нет ничего, кроме хлопковых брючек и вышитой кофточки.

В эту секунду рядом с БТРом затормозил мощный «Хаммер», и из него выпрыгнул багровый от гнева Терентьев.

– Ну, и что ты мне вешал лапшу на уши? – заорал Терентьев. – Что снайпера нельзя снять? А? Да ты… да тебя…

– Я его не снял, – спокойно сказал Яковенко.

– Почему не снял? – возмутился генерал-лейтенант.

* * *

Обе девушки были секретаршами Сурикова. Чеченцы отправили их на кухню готовить еду для заложников, и одна из них, Надя, отпросившись в туалет в подвале (туалет был мужской и ей ранее незнакомый), заметила над кабинкой крошечное вентиляционное окно.

Надя вернулась обратно в столовую и работала еще двадцать минут, а потом незаметно для отвлекшихся чеченцев выскользнула в туалет с подругой.

Девушки быстро выбили окно и протиснулись на улицу через сорванную решетку подвала. Верхней одежды у них с собой не было, да они и не пролезли бы в ней в крошечное окошко. Им повезло – щель, в которую они просочились, была скрыта от выставленных постов гаражами и сараями.

Несмотря на то, что Хасаев отпустил уже семерых человек, тяжело раненных во время захвата, штаб до сих пор не имел никакой определенной информации о том, что происходит внутри.

Врачей приводили в здание с завязанными глазами. За попытку заговорить с ранеными били раненых. И если общее число заложников, по-видимому, более или менее совпадало с цифрой «пятьсот», названной самим Хасаевым, то ни местонахождение их, ни то, находились ли они в одном или нескольких помещениях, ни, наконец, схема минирования этого помещения или помещений, – ничего известно не было.

Сбежавшие заложницы были первыми и очень толковыми свидетельницами.

По их словам, заложники были сосредоточены в одном помещении на третьем этаже, и было их там не меньше четырехсот. В качестве бомбы чеченцы использовали удлиненные заряды разминирования – десятиметровые шнуры, набитые пластифицированной врывчаткой из смеси гексогена и алюминиевой пудры. В Чечне в обиходе такие штуки назывались «змей горыныч» и использовались для расчистки минных полей. «Горыныч» выстреливался машиной разминирования; потом ИМР отползала назад, выпрямляя шнур, и его подрывали, расчищая проход шириной пять-шесть метров, достаточный для танков и БТРов. Иногда такой «змей горыныч», хранившийся на складе неведомо с какого года, оказывался с дефектом и не взрывался. Тогда он становился лакомой добычей для чеченских боевиков. Десятиметровая анаконда легко резалась на цилиндры по два-три килограмма, в отрезок втыкалась тротиловая шашка или даже просто детонатор – и готовый заряд закапывали в ведре рядом с дорогой, по которой должна была идти колонна русских войск. Иногда в ведро для надежности насыпали шарикоподшипники и прочие железяки.

На этот раз ничего на заряды не резали: оба «змея горыныча» лежали в зале целиком, прямо в тех же ящиках, в которых хранились на складе в Берикове. Оба заряда были соединены со стандартной подрывной машинкой, судя по описанию, – небольшой ПМ-4. Человек, державший машинку, всегда находился в противогазе.

Это несколько обнадеживало: Яковенко больше всего боялся взведенных самоделок, которые подрываются, едва обкурившийся боевик уберет ногу с пружины, – а то и черт знает отчего. Отсутствие граждан и гражданок в самой модной новинке сезона – поясе шахида – тоже радовало. Это если не считать того, что весь Кесаревский НПЗ стал самым большим в мире поясом шахида.

– А как шли провода от взрывчатки? – спросил Яковенко.

– В потолок, – ответила Надя.

Яковенко и Травкин вытаращили глаза.

– Разве вы не знаете? Я думала, что это известно штабу. Ими руководит Саша Колокольцев. Генеральный директор той фирмы, которая монтировала на заводе систему охраны.

* * *

Состав антитеррористического штаба был окончательно согласован с Москвой в два часа дня, и когда полпред Федоровский узнал, что заместителем руководителя штаба по гражданской обороне утвержден не он, а губернатор, раздражению его не было предела. Полпред срочно созвал пресс-конференцию.

– Власть страдает преступным бездействием, – заявил он, – наши люди обречены. Они о деньгах ведут переговоры, да-да, о деньгах. Я знаю, что террористы попросили миллиард долларов наличными.

– А вы бы заплатили свои деньги террористам? – спросил один из журналистов.

– Свои деньги? Да я бы отдал все, до последней копейки, всю свою зарплату полпреда, нищенскую, к слову сказать! Я бы дачу родительскую продал, шесть соток! Но этого мало, мы все знаем, что этого мало! Я вообще предлагаю под оперативные нужды государства создать фонд, куда обязать бизнесменов отчислять деньги. И в этот фонд вместе с деньгами можно забирать акции предприятий!

– Как вы оцениваете деятельность Вячеслава Плотникова? – спросили полпреда.

– Я вам скажу, – ответил полпред, – вот этот штаб, он ненастоящий. Вся работа по освобождению заложников происходит в другом месте. Президент знает, кому доверять, а кого посылать, чтоб вид делали. Страна катится к пропасти. И спасти ее может только одно – царь. Когда вокруг мельтешат эти Озеровы, эти Плотниковы, выход один – вся власть в руки президенту. Народу нужен закон, а не выборы! Какие выборы, если в стране теракты!

* * *

Звонок по спецсвязи раздался через пять минут после пресс-конференции Федоровского. Плотников взял трубку из рук офицера.

– Слава? – раздался в трубке тихий голос. – Что он несет?

Под словом «он» разумелся, натурально, Федоровский.

– Что у вас тут происходит?

– Ситуация под контролем. Я думаю, мы разрешим ее в течение нескольких дней.

– Вячеслав Игоревич, послезавтра в Мадриде открывается заседание Большой восьмерки. Мы не можем допустить, чтобы Россия предстала на нем беспомощной страной, которая ничего не может сделать с кучкой загнанных в угол преступников.

* * *

Разрабатывать план штурма было поручено генерал-лейтенанту Терентьеву. Генерал ФСБ Терентьев любил вспоминать молодые годы и часто говорил: «Когда я воевал в Афгане».

Генерал Терентьев действительно был в Афганистане и даже состоял при спецназе ГРУ, но он никогда не был ни на одной боевой операции. Он был в полку особистом.

Его обязанности заключались в том, что, когда группа возвращалась с боевой операции (спецназ устраивал засады на душманские караваны в пустыне Регистан, на два-три дня зарываясь в песок), Терентьев допрашивал своих агентов и по итогам допроса изымал у офицеров иноземные деньги и бытовую технику. Кроме этого, Терентьев заводил дела на тех офицеров, которые не брали с собой в засаду томик Ленина и в вещах которых отсутствовали конспекты работ классиков марксизма-ленинизма.

Поэтому начальнику особого отдела полка никак нельзя было на боевую операцию. Его бы застрелили, не доходя до места засады.

Бытовую технику майор Терентьев дарил женам начальников. А двумя самыми удачными операциями, организованными Терентьевым, стала боевая операция по походу в Кандагар за шмотками для прилетевшего главы управления и операция по строительству бассейна для командира дивизии.

Терентьева заметили; его покровитель попытался было пристроить его к процветавшему на Кушке бизнесу по переправке самогона в Афган, но вскоре с горечью заметил, что майор Терентьев шустр скорее по части начальства, чем по части коммерции. Из Афгана Терентьев перебрался за своим покровителем в ГДР, потом его пристроили в Москве.

Но небрежная наглость боевых офицеров (один из них как-то посмел разговаривать с Терентьевым, держа в руке гранату с выдернутой чекой, а всего делов-то было! Вечером на дне рождения вместе пили водку, а утром Терентьев вызвал именинника объяснить, откуда тот взял запрещенный продукт), эта наглость навсегда ранила чуткую душу чекиста. И когда его начальник стал замглавы ФСБ, генерал Терентьев выпросил у него не ХОЗУ и не отдел снабжения, а именно управление «С» и был совершенно счастлив, получив в свое распоряжение двести профессиональных убийц.

Разумеется, не все в деятельности управления показалось Терентьеву правильным, и он сразу нашел, что в нем можно улучшить.

Для начала четверо офицеров были назначены для постоянной его охраны: они сидели за рулем, сопровождали его на коммерческие встречи и носили за ним документы. После одной из таких встреч Терентьев показал офицерам на того, с кем встречался.

– Плохой человек, – сказал он, – надо б его побить.

Офицер попробовал отшутиться:

– Нас не учили – побить. Нас учили убивать с одного удара.

– И это можно, – сказал Терентьев. Офицер отказался.

Генерал Терентьев был возмущен такой несубординацией и пригрозил отправить его в Чечню. Офицер пожал плечами и сказал, что для этого он и шел в спецназ ФСБ – чтобы воевать в Чечне. Офицер уехал в Чечню, и по итогам проведенной там операции его пришлось представлять к медали.

После этого генерал Терентьев понял, что процесс злокачественного распада в управлении «С» зашел куда дальше, чем он предполагал. Генерал Терентьев принялся деятельно распад искоренять. Отныне оружие бойцам выдавалось не раньше, чем после самостоятельно написанной докладной; другой отчет надо было писать после стрельбищ. Из пяти часов тренировок теперь два уходили на составление бумаг, зато генерал мог доложить наверх о растущем уровне подготовки офицеров, выразившемся в растущем количестве писанины.

В отличие от армии, где приказы выполняются без разговоров, в управлении «С» приказы выполнялись, но обязательно обсуждались. Это было неизбежно – ведь каждый из управления «С» был офицером.

И Яковенко, и его люди замечали все. Вы не можете создать группу людей, способных заметить мельчайшую брешь в обороне противника и не замечающих очевидных глупостей собственного командования. Вы не можете поставить командовать группой людей, способных выжить в кипящем железе, человека, способного лишь допрашивать боевых офицеров, откуда они взяли самогонку, и думать, что эта группа будет уважать своего командира. Цепочка некомпетентности кончается на людях, которые сами отвечают за собственную жизнь.

К концу второй недели пребывания на посту генерала Терентьева ненавидели и презирали все офицеры.

Терентьев это почувствовал – и попытался доказать свою полезность, удвоив количество заполняемых справок. Его стали презирать еще больше – и чтобы отличиться перед начальством, он ввел в управлении обязательные еженедельные лекции – о международном терроризме, исламском мракобессии и происках империалистических разведок.

Боевые офицеры стали покидать управление «С».

Отряд, не потерявший в Грозном в 1996-м ни одного человека, за два месяца владычества Терентьева уполовинился. Генерал сделал то, что не смогли сделать чеченские боевики.

Некоторые уходили в армию, другие в частные структуры, многие спивались. Управление «С» – это вам не ГАИ и не таможня. Люди шли туда не зарабатывать и даже не убивать. Они шли в управление, чтобы почувствовать себя частью государства – могущественного государства, даровавшего им иммунитет и вседозволенность. Те, кто убивал ради государства, просто не могли переквалифицироваться в охранников мелких воров и крупных олигархов. В своих ЧОПах они были, как инвалиды – инвалиды теряли руки и ноги, а частные охранники теряли нечто еще более существенное: чувство того, что они – внутри.

Образовавшиеся вакансии заполнялись краповыми беретами, контрактниками, людьми из армейской разведки, зачастую едва дотягивавшими до стандартов управления. Теперь Терентьев мучительно завидовал славе генерала Веретенникова, чьи войска отразили атаку боевиков на город; и он твердо был намерен совершить нечто не менее героическое.

* * *

Бегство заложниц сорвало плавный ход переговоров. Было уже пять вечера, когда джип генерала Рыдника наконец выехал на площадь перед заводом.

Обе стороны, каждая по своим причинам, нуждались во встрече с глазу на глаз, справедливо полагая, что любой телефон в данных условиях превращается в громкоговоритель.

Однако на этот раз не могло быть и речи о том, чтобы генерал Рыдник вошел в захваченное боевиками здание: джип остановился в десяти метрах от второй проходной. Уже смеркалось: небо было задернуто шторками туч, темных от копоти догорающих нефтебаз. На воротах проходной был нарисован «кирпич». Надпись под ним гласила: «Стой! Здесь действуют законы шариата».

Ворота медленно распахнулись: за ними, сияя фарами, стоял черный бронированный «Мерседес», и в лобовом его стекле были проверчены дырочки для стрельбы.

Рыдник вышел из машины. Ощутимо холодало. Свежий снег хрустел под ботинками генерала и двух сопровождавших его спецназовцев, и на лбу Рыдника каплей будущей крови заплясало пятно лазерного прицела.

На капоте машины, там, куда обычно втыкают флажки дипмиссии, виднелся небольшой черный флаг. Рядом с флагом, закинув за спину «Калашников», стоял Халид Хасаев, и на лбу его плясало такое же пятнышко, как на лбу Рыдника.

– Я хочу говорить с Баровым, – сказал Рыдник.

– О чем?

– Об отраве. Баров и Федоровский утверждают, что ты используешь завод для синтеза боевых отравляющих веществ.

Халид повернулся так резко, что пятнышко со лба метнулось на капот «Мерседеса», но спустя мгновение вернулось на место.

– Видишь? – сказал Халид, указывая далеко за проходную завода, на кубик тьмы, более плотной, чем небо. – Это Артем закупил установку для синтеза полипропилена. Стоит пятьдесят миллионов долларов. Монтируется второй год. Ты представляешь себе, что такое промышленный синтез отравляющего вещества? Это пятьдесят миллионов долларов и полгода монтажа. Зачем сложные решения, если есть простые? Если я оставлю край без тепла, долгосрочный эффект не уступит фосгену.

– Что тебе нужно?

– Следующие пять миллионов. Если вы хотите доложить Кремлю, что все под контролем и переговоры идут.

– Я доложил Кремлю, – сказал Рыдник, – после этого в Кремль позвонил командующий округом и заявил, что вверенные ему войска готовы освободить завод в течение четырех минут.

– Силами одного парашютно-десантного полка? – уточнил Хасаев.

– Ему видней.

Халид молча протянул Рыднику прозрачную папку на молнии:

– Это договор между мной и командующим округом на оборудование артиллерийских и инженерных складов системами наружного наблюдения. Откат составил три миллиона долларов. Когда ты попросишь командующего заткнуться, это придаст убедительности твоим аргументам.

Сквозь прозрачную оболочку Рыднику была видна «шапка» контракта и закорючка командующего под первой страницей. Мороз невольно продрал его по коже при мысли о том, что такая же, и даже куда худшая, папка есть и на него. Потом генерал обманчиво-спокойно поглядел на своего давнего партнера:

– Плотников отказался вести с тобой переговоры. Плотников не будет платить тебе за мазут. Я уполномочен предложить тебе следующее. Мы заплатим сто миллионов. Мы откроем тебе коридор и позволим уйти. Мы позволим уйти тем, кого ты назовешь. Но остальные умрут при штурме. И завод при этом не будет взорван.

Черные глаза чеченца глядели на чекиста с плохо скрытой усмешкой.

– Дорогой мой. Мои люди пришли сюда с одной мечтой – умереть. Кто я такой, чтобы отказать им в их мечте?

* * *

Негласный критерий успешной операции по освобождению заложников гласит, что успешной считается операция, при которой погибло не больше четверти людей. С того момента, как Яковенко узнал, что террористы провели на заводе предыдущие два месяца, он понимал, что шанс на успешную операцию равен нулю.

Яковенко прекрасно знал, что бы он сделал на месте чеченца. Во-первых, он бы оборудовал камерами с детекторами движения весь периметр завода. Во-вторых, он бы получил, под предлогом проведения земляных работ, все схемы подземных коммуникаций завода и постарался бы заранее заминировать вероятные пути проникновения на объект. В-третьих, он бы расположил камеры, наблюдающие за установками, таким образом, чтобы в сектор обзора попадали выходы из кабельных каналов.

Он бы не стал устраивать никаких экзотических ловушек – из Москвы по телефону визжали, что Халид Хасаев мог закатать фугасы в бетон проложенной им внутри всего периметра объездной дороги, – просто потому, что это было лишнее. Весь завод и так был один сплошной фугас.

И хотя ни одна из мер, принятых Хасаевым, не могла бы помещать уничтожению террористов, – они становились непреодолимым препятствием на пути спасения заложников.

Было уже шесть часов вечера, когда Плотников, Терентьев и командующий округом приехали в Озлонь: там, в заводоуправлении покойного радиоэлектронного завода, выстроенном по тому же плану, что и заводоуправление НПЗ, бойцы Яковенко и Травкина отрабатывали проникновение на объект.

– Товарищи офицеры! – сказал Терентьев. – Наш противник засел на заводе. Он окружен и блокирован. Слушай мою команду – к двадцати трем ноль-ноль занять исходные позиции и после команды на штурм одновременно с уничтожением снайперских групп противника осуществить захват объекта, приложив максимум усилий для сохранения жизни людей. Выполнение задачи возлагаю на майора Яковенко.

План штурма, придуманный генералом, был прост, как все гениальное, и заключался в том, что план предстояло вырабатывать его подчиненным. В случае успеха Терентьев получал орден. В случае неудачи Яковенко нес ответственность.

– Я не смогу выполнить эту задачу, – спокойно сказал Яковенко, глядя прямо в глаза генералу.

– Что?!

– Здание превосходно укреплено, и его защищают несколько десятков бойцов, по выучке не уступающих нашему подразделению. В таких условиях штурм неизбежно кончится неприемлемо высокими потерями среди заложников.

– Для Российского государства нет неприемлемых потерь! – рявкнул Терентьев.

– Это не мне решать, – отозвался майор.

– В таком случае применяйте «Белку».

Яковенко переглянулся с Травкиным.

Кодовое название «Белка» носил нервно-паралитический газ, новейшее средство борьбы с террористами, разработанное уже после Дубровки. «Белка» была хороша тем, что отключала человека мгновенно, не давая времени ни надеть противогаз, ни привести в действие взрывное устройство. Для ее нейтрализации требовалось вколоть антидот.

Проблема была в том, что все эти замечательные качества «Белки» существовали только на бумаге, не будучи подтверждены не то что клиническими, а хоть сколько-нибудь надежными испытаниями. Газ мгновенно действовал, но отнюдь не мгновенно распространялся, и существовала стопроцентная вероятность того, что даже не защищенные противогазами боевики заметят отключившихся товарищей. Кроме того, подрывник, по утверждению двух сбежавших заложниц, постоянно находился в противогазе.

С антидотом было и того хуже. Его следовало вколоть в первые десять минут, а лучше – пять. Через пять минут заложнику гарантировались посаженные почки, через десять – вечный покой. При самой богатой фантазии Яковенко не мог себе представить, как его бойцы, выбивая противника из заранее укрепленного здания, смогут в течение десяти минут ввести антидот пятистам заложникам, – это опять же если шальной смертник не замкнет контакт, избавив их от необходимости заботиться о чем-либо, кроме рапорта всевышнему.

«Белка» была отличным средством для нейтрализации каких-нибудь трех идиотов, забежавших в квартиру и приставивших нож к горлу хозяйки. Для применения на таком объекте, как заводоуправление, она не годилась; а уж то, что при этом сгорит половина завода, было гарантировано.

– Применение «Белки» в данной ситуации считаю нецелесообразным, – спокойно сказал Яковенко.

В этот момент в кармане помощника Плотникова зазвонил телефон, тот ответил, коротко дакнул и дотронулся до плеча шефа. Оба москвича поспешно вышли в коридор. Там, под мозаичным портретом Ленина, наполовину осыпавшимся на пол, стоял Рыдник.

– Ну что? – тихо спросил Плотников.

– Он тебе позвонит.

– Он согласен или нет?

– Он согласен.

Плотников и Рыдник вернулись в зал.

Генерал Терентьев стоял посреди своих офицеров, весь белый от ярости. Если бы кто-нибудь со стороны слышал его в эту минуту, он наверняка бы решил, что Терентьев – опытный боевой командир, ибо такое богатство лексики свойственно только боевым командирам. Точнее – только им и прощается. Майор Яковенко молча переждал, пока генерал истощил свои познания в ботанике и зоологии, и спокойно сказал:

– Халид Хасаев – опытный полевой командир. Я не вижу возможности для успешного освобождения заложников.

– И что же нам делать?

– Вести переговоры. Успокаивать Хасаева, чтоб не нервничал. Добиться освобождения части заложников, что позволит применить «Белку».

Генерал Терентьев сжал губы.

– Майор, – сказал он, – вы отдаете себе отчет в том, что в это положение Россия попала только благодаря вашей преступной халатности?

– В каком смысле? – спросил побелевший Яковенко.

– У нас были данные о готовящемся теракте. Я послал вас на охрану завода, а вы самовольно покинули завод за час до захвата.

Даже командующий округом и тот оторопел. Яковенко стал совершенно белым.

– Иннокентий Степанович, – сказал Плотников, – я прошу прекратить взаимные обвинения. Мы никогда не пойдем на авантюрный план, мы начнем штурм не раньше, чем будем уверены – заложники не пострадают. У нас нет причин торопиться. Мы ведем переговоры. Люди получают еду и лекарства.

И вышел. Рыдник и командующий округом поспешили вслед за ним.

* * *

Генерал Терентьев был озадачен произошедшим. Мало того, что его собственные офицеры нахамили ему прямо в лицо, – это было не впервой, с этих отморозков станется, – но и его непосредственный начальник поддержал офицеров!

Генерал Терентьев, может быть, не очень хорошо знал тактику спецподразделения, которым командовал, но зато он очень хорошо знал политическую обстановку. И он был уверен, что с руководителя операции сейчас сдирают три шкуры, требуя как можно более быстрого штурма, любой ценой, с любыми жертвами.

Потери? Неприемлемые потери? Неприемлемые потери, господа, – это потери в материальной технике. Неприемлемых потерь среди личного состава быть не может, а среди заложников? Ну что ж, господа буржуины, извините. Это у вас первоочередная задача – спасти заложников. А у генерала Терентьева есть задача важней – уничтожить террористов. Потому что, как ни крути, если перебьешь заложников, ничего с тобой в Кремле не сделают, а вот если упустишь террористов – тут снимут стружку вместе со званием.

Все это, по мнению Терентьева, его шеф Плотников должен был даже не знать, а чуять, как породистая собака чует зайца, – и вдруг Плотников переметнулся во вражеский лагерь. Что случилось?

Должен был быть какой-то неизвестный фактор. Генерал Терентьев знал: Хасаев был бандит из Кесарева, а Плотников недолго, но возглавлял УФСБ по краю. Возможно ли, чтобы на Плотникова у Хасаева был компромат?

Тогда это должен быть бронебойный компромат. Компромат калибра 122 мм. Компроматом хиленьким, как револьверная пуля, Плотникова не возьмешь. Нынче компроматом никого не испугаешь, более того, малый компромат полезен для карьеры, тем, на кого нет крючка, не позволяют идти вверх.

Генерал Терентьев решил очень внимательно приглядываться и прислушиваться ко всему, что делал в эти часы его шеф.

Дело в том, что генерал Терентьев очень не любил генерала Плотникова. Он ненавидел его хамские манеры, тон, которым тот разговаривал с Терентьевым, как с домашним спаниелем, постоянные приказы: «Принеси то, подай то», и унизительное прозвище Подавайкин, которое сам же Плотников и придумал.

При любом другом начальстве он, Терентьев, давно бы сделал потрясающую карьеру, а здесь ему пришлось ждать десять лет, прежде чем его назначили начальником управления «С»! И мало того, что назначали – срамят перед своими же подчиненными. Сегодняшнее хамство Терентьев запомнит надолго, почти так же надолго, как он запомнил тот мерзкий случай в Саратове, когда Плотников велел достать им девочек и специально уточнил, что девочки нужны только ему и двум местным генералам, – и пока Плотников с девочками парился в бане, Терентьев сидел в прихожей, как простой охранник.

Терентьев понимал, что его карьера безраздельно связана с Плотниковым. Захочет Плотников – похвалит. Захочет – уволит. Очень приятно иметь на человека, который может тебя уволить, термоядерный компромат.

* * *

По пути в штаб генералы отужинали в местном ресторане с отличной японской кухней. Ресторан сразу же закрылся на спецобслуживание, выгнали всех, кроме двоих: высокого роста, коротко стриженных, с переломанными боксерскими носами и золотыми цепочками, выбивающимися из-под черных кашемировых свитеров.

– Помощник губернатора Ваня Сочин, – представил Рыдник Плотникову первого. – Помощник губернатора Миша Горин, – представил он второго, – отличные ребята, в наш фонд жертвуют.

Генерал-полковник расправился с жареным мясом, дерябнул стопочку саке и пришел в великолепное расположение духа.

– Нет, ты слышал, ты слышал? – громко заговорил руководитель операции, обращаясь то к Савелию, то к губернаторским помощникам. – Мол, убить террористов важнее, чем освободить заложников. Кремль, мол, говорит. Я ему дам – Кремль! Воевать разучились! Везде непрофессионалы!

– Точно так, Вячеслав Игоревич, – почтительно заметил помощник.

– Что за «Белка»? Какая «Белка»? Кто-нибудь эту «Белку» в действии видел, кто-то клинические испытания проводил? И что, я ее буду испытывать? На пятистах заложниках? Я вам что, доктор Менгеле? Почему «Белка»? Почему не «заяц»?

«Ничего, – с усмешкой подумал про себя Савелий Рыдник, – дай срок. Вот уйдет Хасаев с деньгами – будет вам и белка, будет и свисток…»

Сотовый телефон зазвенел у помощника. Тот гаркнул «але!», выслушал ответ и с внезапно изменившимся лицом протянул трубку генералу.

– Плотников слушает, – сказал замглавы ФСБ.

– Это Фатих. Ты знаешь, я передумал. Мне нужно не сто, а двести.

Саке чуть не полезло наружу из генерала.

– Хорошо. Как ты хочешь получить деньги?

– Я хочу, чтобы они были переведены на указанные мной счета со счетов люксембургской компании «Антарес».

Плотникову вдруг показалось, что он держит в руках не мобильник, а гранату с выдернутой чекой. Пальцы стали ватными. В голове мгновенно протрезвело.

– Ты меня слышишь, Вячеслав Игоревич?

– Да. Да. Я, конечно, слышу. Что это за компания?

– Ты сам знаешь.

Тишина в трубке стала такой густой, что ее можно было мазать на хлеб. Штаб прослушивал все телефонные звонки с территории завода, неважно, шли они по сотовой связи или по проводам. Плотникову было страшно представить себе, сколько ушей слушают этот разговор.

– На счетах компании, – наконец сказал замглавы ФСБ, – нет столько денег.

– Вячеслав Игоревич, у меня тут есть очень великодушный человек, которого зовут Данила Баров. Он прямо-таки рвется помочь собственной стране. Он переведет деньги «Антаресу», а «Антарес» – туда, куда мне надо. Реквизиты «Антареса» мне известны.

– Но…

– Вячеслав Игоревич, двести миллионов – это слишком большая сумма, чтобы получить ее налом. А никакие деньги, кроме нала, не исчезают бесследно. Я хочу иметь гарантии, что ФСБ не нажалуется в Интерпол по поводу этих денег. Если они будут переведены со счетов компании «Антарес», ФСБ этого не сделает.

– А… Баров?

– О, я думаю, после конца операции русским властям нетрудно будет объяснить Даниле Александровичу, что это не в его интересах – спрашивать, куда перевели деньги.

– Какие у нас будут гарантии?

– О гарантиях поговорим позже.

И в трубке зазвучали гудки, короткие, как автоматная очередь. Замглавы ФСБ растерянно смотрел перед собой. В числе прочих почетных обязанностей защитника родины Вячеслав Плотников курировал экспорт оружия. «Антарес» был его собственной компанией, на которую поступили деньги от продажи МиГов в одну из ближневосточных стран. Официальный откат, причитавшийся министру обороны страны (по совместительству приходившемуся племянником местному эмиру), составлял тридцать миллионов долларов. Но из этой суммы только пятнадцать ушли на Ближний Восток, а другие пятнадцать – в «Антарес».

Получалось, что одной рукой министр обороны поделил с ним взятку, а другой – слил информацию своим правоверным фанатикам.

То, что МиГи ушли по завышенной цене и что излишек цены был распределен между продавцами и покупателями, знали все, кому надо. Плотников был не сумасшедший – скрывать такие вещи от самого верха. Наоборот, верху было очень аккуратно доложено, что так мол, и так, стрясти с арабов некую денежку в специальный фонд, устроенный для блага государства. Но вот заявленная наверху сумма была в три раза меньше реальной. И Хасаев, коль скоро он знал реквизиты, наверняка знал и сумму. Проклятые арабы! Вот что значит международный терроризм!

Плотников аж застонал, представляя, как с него будут снимать стружку – и вдруг его осенило.

Деньги будут переведены со счетов Барова на счета «Антареса» и только оттуда – на счета, указанные Халидом. Это значит, что в течение какого-то времени двести миллионов долларов будут находиться на счетах контролируемой Плотниковым компании. Генерал думал несколько секунд, переворачивая пришедшую в голову идею и так и сяк, но идея была верная. Идея была единственно возможная в данных обстоятельствах. Рука сама набрала номер Терентьева.

– Кеша, – сказал замглавы ФСБ, – я поразмыслил тут над твоим предложением. Считаю, что ты, по существу, прав.

* * *

Вскоре после того, как Руслан ушел к боевикам, Милу отвели к остальным заложникам. Один из чеченцев принес ей одежду: длинную юбку, серую кофту и черный платок. Миле было плохо: ее знобило и подташнивало. С той минуты, как Руслан застрелил русского, он ни разу не подошел к ней и даже не взглянул в ее сторону.

После вечернего намаза Мила поднялась по лестнице к одному из чеченцев.

– Ломали, – сказала Мила, – покажи мне, как вы молитесь. Я хочу помолиться.

– За кого?

– За моего мужа.

Молодой боевик глядел на нее несколько мгновений.

– Он тебе не муж, женщина, – ответил Ломали, – я тебе это объяснял. Возвращайся на место и накинь платок на голову.

Глава двенадцатая,

в которой действия Данилы Барова обрушивают индекс NASDAQ, а майор Яковенко и полковник Травкин начинают собственное расследование

Сергей Карневич проснулся в семь утра от сосущего голода. По приказу Барова он все прошедшие сутки ничего не ел, и было это не так легко, ибо со вчерашнего дня заложников кормили вполне сытно. Правда, среди кормежки почему-то преобладали торты, шоколад и сгущенка. Карневич удивлялся, пока Баров не объяснил ему, что, согласно науке, большое количество сахара в крови уменьшает агрессивность. Видимо, в ФСБ это знали и передавали торты для террористов. Видимо, террористы тоже это знали и отдавали сладкое заложникам.

Данила Баров сидел рядом, привалившись к стене, и вполголоса беседовал с тоненькой девчушкой лет тринадцати, завернутой в бесформенный белый свитер. Детей среди заложников почти не было; только одна из работниц взяла с собой на дежурство грудничка, да ребята из соседних дворов прибежали посмотреть на демонстрацию. Женщину с грудничком и восьмилетнего мальчика отпустили вчера вечером, а тринадцатилетнею девочку не пустили.

– Тебя как зовут? – спросил Баров.

– Даша.

– У меня дочку тоже зовут Даша, – сообщил Баров.

– Вы очень ее любите? – спросила Даша.

– Да. Очень. – Подумал и добавил: – У меня, кроме нее, никого нет. Я, кроме нее, никому не верю.

– Она, наверное, счастливая.

– Я бы очень этого хотел.

– А у нее своя комната есть? – простодушно спросила девочка. Лицо Барова было как-то странно безмятежным.

– Да, – сказал Баров, – у нее своя комната. Очень большая, на втором этаже, с эркером. Стены у нее крашены в персиковый цвет, а на столике под окном стоят ее игрушки. У нее очень много игрушек, у меня так заведено, что я из каждой поездки обязательно привожу ей по игрушке.

– А вместе вы игрушки не покупаете? – спросила девочка.

– Нет. Так получилось, что игрушки покупаю только я.

– Это неправильно, – сказала девочка. – Игрушки надо покупать вместе. – Помолчала и добавила: – А нас убьют?

– Ну что ты, – улыбнулся Баров, – все будет нормально. Нам вот еду дают, воду. Все могло быть гораздо хуже.

– Не кормили бы, да?

Баров глядел на ящики с гексогеном.

– Эти люди хотят договориться. А когда люди хотят договориться о чем-то, они, как правило, договариваются.

– Они все время молятся, – сказала Даша. – Когда они не молятся, мне не страшно. А когда молятся, очень страшно. Они не боятся смерти. Они боятся только своего Аллаха.

Баров положил Даше руку на плечо.

– Видишь чеченца с машинкой?

Даша вздрогнула.

– Это стандартная армейская подрывная машинка. Нажимаешь кнопку, и происходит взрыв. А ведь они могли устроить все по-другому. Так, что отпустишь кнопку – и происходит взрыв. А знаешь почему они воспользовались стандартной техникой? Потому что Халид боится случайного сбоя куда больше, чем русского снайпера. Эти люди не хотят умирать. Они хотят выжить. А с теми, кто хочет выжить, я всегда договорюсь. А теперь иди к маме.

Даша ушла. Баров, заложив руки за голову, глядел в потолок. В темно-серой щетине, вылезшей на подбородке, отчетливо выделялся безволосый волдырь шрама, и Карневич понял, почему олигарх так чисто бреется. Свитер Барова был раздутый от бинтов и бурый от крови.

– Проснулся? – вполголоса сказал Баров.

– Да. Ты действительно думаешь с ними договориться?

– Да. Со всеми, кроме Руслана.

– Кроме Руслана?!

– Он не воин. Он попал сюда случайно. У него сорвет крышу. Я тебе говорю – опасайся Руслана больше, чем этого… маленького – Талатова.

– Случайно? Вы думаете, он не знал…

– Что-то знал. Иначе не предложил бы тебе продать танкеры. Очень удачная идея. Если НПЗ не будет, нефтеналивной флот будет на вес золота.

Баров помолчал.

– Но знал не все. И как-то надеялся отмазаться.

– Тогда зачем он остался на заводе?

– А ты не понял? Он хотел сдать мне Халида.

Страницы: «« « ... 2122232425262728 » »»