Фантомы Кунц Дин
— С тех самых пор, — говорила она Брайсу, — я непрерывно, изо всех сил работала — быть может, гораздо больше, чем надо было, — чтобы доказать матери, что я сожалею обо всем случившемся и, несмотря ни на что, все-таки достойна ее любви. Я работала даже по выходным, отказывалась от всех приглашений на вечеринки, за последние двенадцать лет считанные разы бывала в отпуске, и все это во имя самосовершенствования. Домой я приезжала гораздо реже, чем следовало. Но я не могла смотреть в глаза матери. Я постоянно видела в них укор, упрек в свой адрес. А сегодня вечером Лиза сказала мне нечто такое, что меня просто поразило.
— Что ваша мать никогда ни в чем вас не винила, — предположил Брайс, снова выказав те поразительные проницательность и чуткость, которые Дженни уже подметила в нем раньше.
— Да! — подтвердила Дженни. — Она действительно никогда и ни в чем меня не обвиняла, ничего не держала против меня за душой.
— Скорее всего она вами даже гордилась.
— Опять угадали! Она никогда не обвиняла меня в смерти отца. Это я сама себя во всем винила. Мне казалось, что в ее глазах стоит постоянный укор, а на самом деле я сама все время переживала чувство вины. — Дженни задумчиво покачала головой, горько усмехнулась. — Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Во взгляде Брайса Хэммонда она увидела сочувствие и понимание, которых ей так не хватало все эти годы, что прошли со дня похорон ее отца.
— Мы с вами во многих отношениях очень похожи друг на друга, — сказал Брайс. — По-моему, мы оба страдаем комплексом мученичества.
— У меня его уже нет, — возразила Дженни. — Жизнь слишком коротка. Сегодня вечером я это поняла совершенно ясно. Отныне я намерена жить, жить полной жизнью — если, конечно, мы сумеем отсюда выкарабкаться.
— Выберемся, — проговорил Брайс.
— Хотела бы я разделять вашу уверенность.
— Знаете, — сказал Брайс, — если у нас будут какие-то планы на будущее, если нам будет на что надеяться, то нам всем будет и легче отсюда выбраться. Я на что-нибудь могу надеяться, как вы думаете?
— ???
— Давайте условимся о свидании. — Он наклонился в ее сторону, и густые, песочного цвета волосы упали ему на глаза. — Сходим в ресторан Джирваджо, в Санта-Мире. Закажем минестроне[10], его там чудесно готовят. Омара в чесночном масле. По бифштексу или хорошему куску телятины. Большое блюдо макарон на двоих. А еще там делают отличную вермишель с овощами и острым соусом. И возьмем хорошего вина.
— Неплохая идея, — улыбнулась Дженнн.
— Да, забыл: и еще чесночный хлеб.
— Ой, я его так люблю!
— А на десерт забаглионе[11].
— Нас придется выносить оттуда, — засмеялась она.
— Ничего, заранее закажем носильщиков.
Они поболтали еще немного, стараясь сбросить с себя напряжение минувшего дня, а потом отправились спать.
* * *
Пам!
В темной кладовке, той, где на столе лежало тело Стю Уоргла, вода снова начала капать из крана в металлическую раковину мойки.
Пам!
Что-то крадучись двигалось в темноте, кружа вокруг стола. Оно издавало странные чавкающие звуки, как будто кто-то, скользя, шлепал по густой грязи.
В кладовке слышались и другие звуки: их было много, все они были низкие и негромкие. Тяжелое дыхание уставшей собаки. Шипение рассерженной кошки. Тихий, легкий, серебристый смех — так смеются маленькие дети. Похныкивание женщины, как будто от ноющей боли. Чей-то стон. Вздох. Щебетание ласточки — оно прозвучало совсем отчетливо, но негромко, так, чтобы не привлечь внимания часовых, дежуривших в вестибюле. Предупреждающий стук гремучей змеи. Глухое и низкое жужжание шмелей. Более высокое и энергичное зловещее гудение ос. Рычание собаки.
Звуки прекратились так же внезапно, как возникли.
Снова установилась тишина.
Пам!
На протяжении примерно минуты абсолютную тишину нарушал только звук равномерно капающей воды.
Пам!
Потом в кромешной тьме кладовка послышалось шуршание ткани. Шуршало покрывало, которым был накрыт труп Уоргла. Оно соскользнуло с мертвого тела и упало на пол.
Снова как будто бы что-то заскользило по комнате.
Раздался резкий звук, напоминающий треск раскалываемого полена. Приглушенный, но, несомненно, сильный. Сухой хруст ломающейся от удара кости.
Снова тишина.
Пам!
Тишина.
Пам. Пам. Пам.
* * *
Лежа в ожидании, пока к нему придет сон, Тал Уитмен размышлял о страхе. Именно о страхе: можно сказать, что это чувство и борьба с ним выковали его характер и привычки, саму его личность, как выковывает кузнец самые сложные узоры из податливого раскаленного металла. Страх. Вся жизнь Тала была одной долгой отчаянной попыткой избавиться от этого чувства, опровергнуть само его существование. Он отказывался подчиняться страху, позволять ему унижать себя, руководствоваться страхом в своих словах и поступках. Он не желал даже в мыслях допускать возможность того, что его удалось бы запугать. Трудный жизненный опыт, приобретенный еще в самом раннем детстве, научил его: стоит хотя бы только признать страх — и ты неминуемо станешь жертвой его ненасытного аппетита.
Тал Уитмен родился и вырос в Гарлеме, где страх пронизывал все: страх перед уличными бандами, перед алкашами, наркоманами и прочей мразью, перед бессмысленным и слепым насилием, перед нищетой, перед угрозой оказаться выброшенным за борт жизни. В домах, что стояли на серых улицах Гарлема, страх готов был поглотить любого и в любой момент, стоило только человеку чуть-чуть уступить и поддаться этому чувству.
В детстве Тал не чувствовал себя в безопасности даже в квартире, где жил вместе с матерью, братом и тремя сестрами. Отец Тала был социопатом, любил бить жену и появлялся в доме один-два раза в месяц исключительно ради удовольствия избить до беспамятства ее и потерроризировать детей. Конечно, мамаша сама была немногим лучше. Она пила, злоупотребляла наркотиками и обращалась со своими детьми почти так же безжалостно и жестоко, как и их отец.
Однажды, когда Талу было девять лет, в одну из тех редких ночей, которые отец проводил дома, многоквартирное здание, где они жили, вспыхнуло и в считанные часы сгорело дотла. Из всей их семьи уцелел один только Тал. Отец с матерью сгорели прямо в постели, задохнувшись в дыму. Оливер, брат Тала, и все их сестры — Хэдди, Луиза и Франческа, которая была еще грудным младенцем, — исчезли без следа, и теперь, по прошествии стольких лет, Талу иногда даже с трудом верилось, что у него действительно были когда-то брат и сестры.
После того пожара его взяла к себе сестра матери, тетушка Ребекка. Она тоже жила в Гарлеме. Однако Бекки не пила и не употребляла наркотиков. Собственных детей у нее не было, но зато была работа. А еще она посещала занятия в вечерней школе, была твердо убеждена, что человек сам кузнец своего счастья, и верила, что у них с Талом все в жизни сложится к лучшему. Она часто повторяла Талу, что на свете нечего бояться, кроме Самого Страха, а Сам Страх — это всего лишь пугало, тень, призрак, и уж его-то бояться нечего. «Бог дал тебе здоровье, Талберт, и хорошие мозги. И если ты все это растратишь понапрасну, на глупости, то виноват будешь только ты сам, и никто другой». Под воздействием наставлений тетушки Бекки, любящей, но требовательной и строгой, молодой Талберт начал в конце концов считать себя вовсе непобедимым. Он перестал бояться чего бы то ни было в и жизни, не боялся он теперь и самой смерти.
Вот почему много лет спустя он, не кривя душой, смог — после того как уцелел во время перестрелки в продовольственном магазине в Санта-Мире — сказать Брайсу Хэммонду, что это была всего лишь прогулка.
Но сейчас, впервые за долгую череду лет, его охватило сильнейшее чувство страха.
Тал мысленно возвращался к судьбе, постигшей Стю Уоргла, и страх его от этих размышлений становился все сильнее, от него в полном смысле слова цепенели внутренности.
Глаза Уоргла били выедены прямо из головы, заживо.
Вот уж воистину Сам Страх.
На этот раз не пугало, а настоящий.
На тридцать втором году жизни Тал Уитмен обнаружил, что еще способен испугаться, как бы рьяно сам он ни отрицал это. Бесстрашие до сих пор здорово помогало ему в жизни. Но вопреки всему, во что он привык верить, только здесь и только теперь он понял: бывают обстоятельства, когда трусить — значит просто умно себя вести.
* * *
Лиза проснулась почти перед самым рассветом. Проснулась от приснившегося ей кошмара, хотя какого именно, вспомнить она не могла.
Она посмотрела на Дженни и на других, кто спал на соседних матрасах, потом повернулась и взглянула в окно. Ночь близилась к концу, и предрассветная Скайлайн-роуд казалась обманчиво мирной и спокойной.
Лизе надо было сходить в туалет. Она поднялась и тихонько прошла между рядами матрасов. Возле широкой и большой арки, отделяющей эту часть ресторана, дежурил полицейский. Лиза, проходя мимо, улыбнулась ему, он приветственно подмигнул ей в ответ.
Еще один полицейский дежурил в другой части зала, в той, где была устроена столовая. Он сидел, неторопливо листая журнал.
В вестибюле, перед дверями лифта, стояли сразу двое. Еще один пост был выставлен возле двустворчатой двери главного входа в гостиницу, хотя сейчас ее дубовые полированные створки с овальными оконцами из наборного стекла были заперты. Этот полицейский был вооружен автоматом и, глядя в овальное окошко, внимательно наблюдал за подходами к зданию.
В вестибюле находился еще и четвертый полицейский — лысый, с нездоровым румянцем на лице помощник шерифа. Звали его Фред Тэпнер, Лиза познакомилась с ним еще вечером. Он дежурил возле телефона, сидя за самым большим из собранных тут столов. По-видимому, за ночь телефон звонил довольно часто, потому что две машинописного формата страницы из блокнота лежали рядом, густо исгзщренные записями. Когда Лиза проходила мимо стола, телефон зазвонил снова. Фред поднял руку, помахал Лизе, потом поспешно схватил трубку.
Лиза направилась прямо в тот угол вестибюля, где были двери в туалеты, помеченные табличками:
ЗАЙЧИШКИ
КРУТЫЕ
Эти обозначения совершенно не вязались с общим стилем гостиницы «На горе».
Лиза толкнула дверь с табличкой «ЗАЙЧИШКИ» и вошла внутрь. Туалеты считались безопасным местом: тут не было окон, а попасть в них можно было только из вестибюля, где постоянно дежурили несколько полицейских. Женский туалет представлял собой большое и чистое помещение с четырьмя кабинками и таким же числом умывальников. Пол и стены его были отделаны белой керамической плиткой, а в верхней части стен и внизу, вдоль самого пола, были выложены полоски из узкой темно-синей плитки.
Лиза воспользовалась самой первой кабинкой и ближайшим к входной двери умывальником. Уже домывая руки, она взглянула в зеркало и тут увидела его. Это был действительно он, Тот самый мертвый полицейский. Уоргл.
Он стоял у Лизы за спиной, в весьма или десяти футах от нее, прямо посередине комнаты. И ухмылялся.
Она резко обернулась, уверенная, что увиденное ею в зеркале — мираж, игра света в неровностях стекла, на худой конец чья-то дурацкая шутка. Не мог же он и в самом деле оказаться здесь.
Но он и вправду был тут. Совершенно голый. И грязно ухмылялся.
Лицо у него полностью восстановилось: тяжелый подбородок, с толстыми губами рот, поросячий нос, маленькие бегающие глаза. Каким-то непостижимым образом все это снова оказалось на своих местах.
Невероятно.
Лаза не успела даже пошевелиться, как Уоргл встал между ней и входной дверью. Голые его ступни громко и влажно прошлепали по каменному полу туалета.
Кто-то изо всей силы колотил в дверь.
Но Уоргл, казалось, не слышал этого.
Колотили, колотили, колотили...
Почему они просто не откроют дверь и не войдут?
Уоргл протянул руки вперед и стал шевелить ладонями, как бы подзывая Лизу к себе. И по-прежнему ухмылялся.
Лиза невзлюбила Уоргла с той самой минуты, когда впервые увидела его. Несколько раз, когда он полагал, что ее внимание отвлечено чем-то другим, она ловила на себе его взгляды, неприятные и вызывавшие у нее какое-то беспокойное, тревожное чувство.
— Иди-ка сюда, красоточка, — проговорил Уоргл.
Лиза взглянула на дверь и тут воняла, что никто в нее не колотят. Это стучала ее собственное, бешено бившееся сердце.
Уоргл облизал губы.
Лиза вдруг громко вздохнула — и сама удивилась. Оказывается, ее настолько поразило это воскрешение из мертвых, что, незаметно даже для себя, она на какое-то время перестала дышать и только сейчас задышала снова.
— Иди сюда, сучка!
Она попыталась закричать, но не смогла.
Уоргл выразительно потрогал себя:
— Хочешь попробовать эту штуковину, а? — сказал он, по-прежнему ухмыляясь и непрерывно, жадно облизывая мокрым языком губы.
Она снова попыталась закричать, и опять у нее ничего не вышло. Каждый глоток воздуха давался ей с неимоверным трудом. О том, чтобы крикнуть, не могло быть и речи.
Он не настоящий, сказала себе Лиза.
Если закрыть глаза, плотно зажмурить их, досчитать до десяти, а потом открыть, он исчезнет.
— Сучка!
Нет, это иллюзия. Мираж, сон. Наверняка весь этот кошмар ей только снится. Даже и то, что она пришла в туалет.
Но она не решилась проверить свои предположения. Не закрыла глаза и не стала считать до десяти. Она просто не осмелилась этого сделать.
Уоргл, выразительно поглаживая себя все в том же месте, сделал шаг в ее направлении.
Он не настоящий. Это мираж.
Еще один шаг.
Он не настоящий, это мираж.
— Иди сюда, красоточка, дай-ка я пощупаю твои сиськи!
Он не настоящий это мираж он не настоящий это...
— Тебе это понравится, моя сладенькая.
Лиза попятилась от него.
— Какое у тебя хорошенькое тельце, красотка! Очень хорошенькое!
Он подступал к ней все ближе и ближе.
Вот он уже подошел так близко, что лампа, освещающая туалет, оказалась у него за спиной, и его тень упала на Лизу.
Приведения и призраки не отбрасывают теней.
Ухмылка застыла на лице Уоргла, словно приклеенная. Время от времени он как-то странно подхихикивал. Но голос у него становился все более хриплым и мерзким.
— Глупая ты девчонка. Сейчас я тебя заделаю. Как надо заделаю, по-настоящему. Не то что твои одноклассники. А так, красотка, что ты у меня потом неделю ходить не сможешь.
Теперь ужа Лиза вея целиком очутилась в тени Уоргла.
Сердце у нее билось так часто и сильно, что, казалось, вот-вот оборвется совсем. Лиза пятилась все дальше и дальше, пока наконец не уперлась в стену. Теперь она была в ловушке.
Она оглянулась по сторонам, ища что-нибудь, чем можно было бы воспользоваться как оружием или хотя бы кинуть в него. Но ничего подходящего не было.
Каждый новый вдох давался ей труднее предыдущего. Она ощутила нарастающую слабость и головокружение.
Он не настоящий. Это мираж.
Но дольше обманывать себя она уже не могла, в мираж верить становилось все труднее и наконец — невозможно.
Уоргл остановился на расстоянии вытянутой руки от нее и стоял, упершись в нее взглядом. Он раскачивался на пятках голых ног из стороны в сторону и взад-вперед, как будто бы в такт какой-то слышной ему одному мрачной, дикой музыке, заставлявшей его тело извиваться.
Он закрыл налитые ненавистью глаза и продолжал раскачиваться, словно в трансе.
Прошла секунда.
Что он делает?
Две секунды, три, шесть, десять.
Глаза его были по-прежнему закрыты.
Лиза чувствовала, что в ней нарастает неудержимая истерика.
Может быть, удастся проскочить мимо него? Пока он так качается с закрытыми глазами? О Господи, нет, он слишком близко. Невозможно проскочить, не зацепив его. Боже, коснуться его?! Нет, только не это, Боже упаси! Это выведет его из транса, или в чем еще он там находится, и тогда он поймает ее своими холодными, ледяными, совсем как у мертвеца, руками. Она бы не смогла заставить себя коснуться его. Нет.
Тут она обратила внимание, что в глубине его закрытых глаз, под опущенными веками происходит нечто странное. Словно там что-то корчится или извивается. Но линия век не соответствовала больше выпуклости глазного яблока.
Уоргл поднял веки.
Глаз не было.
Прямо за веками начинались пустые глазницы.
Лиза наконец-то закричала, но вопль, который она сумела выдавить из себя, не смогло бы расслышать ни одно человеческое ухо. Выдох получился молниеносным, она почувствовала, как горло ее стало сводить судорогами, но крика, такого, чтобы его услышали и пришли на помощь, так и не получилось.
Его глаза.
Эти его пустые глаза.
Почему-то она была уверена, что, хотя глазницы Уоргла и пусты, он ее все равно видит. И эта пустота его глаз непонятным образом притягивала ее к себе.
Ухмылка по-прежнему держалась у него на лице.
— Кошечка ты моя, — проговорил он. Она опять молча, беззвучно вскрикнула.
— Кошечка, Поцелуй меня, кошечка.
Непонятно как, но в черных как ночь, обрамленных по краям обнаженной черепной костью глазницах все еще светилось, мерцало сознание и было видно выражение нескрываемой злобы.
— Поцелуй меня.
Нет!
«Позволь мне умереть, — молилась она, — о Боже, позволь мне умереть прежде, чем...»
— Дай-ка мне пососать твой теплый язычок, — требовательно произнес Уоргл и дико захихикал.
Он протянул к ней руки.
Лиза изо всех сил вжалась в стену, но отступать больше было некуда.
Уоргл дотронулся до ее щеки.
Она попыталась уклониться, сбросить со щеки его руку.
Он провел рукой по щеке, легко касаясь ее кончиками пальцев.
Пальцы были холодные как лед и скользкие.
Она услышала слабый, сдавленный, еле различимый стон — «О-о-о-...оооой!» — и поняла, что это стонет она сама.
В лицо ей пахнул какой-то странный, острый и раздражающий запах. Что это такое — его дыхание? Зловонное дыхание трупа, извергаемое его разлагающимися легкими? Но разве ходячие трупы дышат? Вонь была слабая, но невыносимая. Она зажала себе рот и нос.
Уоргл наклонился к ней, и его лицо оказалось прямо напротив нее.
Лиза уставилась в его выеденные глаза, в их колышущуюся, переливающуюся черноту, и ей показалось, что через две эти темные дыры она заглядывает сейчас в самые сокровенные глубины Ада.
Рука Уоргла с силой сжала ей горло.
— Подари-ка мне... — сказал он.
Она испустила... нет, не крик, но лишь горячий выдох.
— ...хорошенький поцелуй.
Она попыталась крикнуть снова.
На этот раз крик ее не был беззвучным. На этот раз вопль ее был такой силы, что, казалось, от него должны были бы лопнуть все зеркала, треснуть и осыпаться все керамические плитки.
Мертвое безглазое лицо Уоргла медленно склонялось к ней; Лиза слышала, как ее крик эхом отражается от стен; водоворот истерики, уже начавший кружить ее раньше, все разрастался и разрастался, превращаясь в водоворот мрака, который затягивал ее и уносил куда-то в пустоту и забвение.
20
Похитители тел
Лиза лежала на диване цвета ржавчины, стоявшем в вестибюле гостиницы «На горе», в самом дальнем от туалетов углу. Рядом, обнимая ее, сидела Дженифер Пэйдж.
Брайс, держа в руках Лизину ладонь, присел перед диваном на корточки. Как он ни сжимал и ни растирал ее, рука Лизы по-прежнему оставалась ледяной.
За спиной у Брайса, образовав полукруг, собрались все остальные. Тут не было только тех полицейских, которые стояли на постах.
Вид Лизы был ужасен. Глаза глубоко ввалились и смотрели отрешенно и настороженно. Лицо своей белизной напоминало плитку, которой был выложен пол в женском туалете — где они обнаружили ее лежащей без сознания.
— Стю Уоргл мертв, — снова и снова уверял девочку Брайс.
— Он х-хотел, чтобы я ег-го... поцеловала, — твердила она, упорно и настойчиво повторяя то, что уже успела рассказать и что всем им показалось более чем странным.
— В туалете не было никого, кроме тебя, — убеждал ее Брайс. — Ты была там совершенно одна, Лиза.
— Нет, он там был, — стояла на своем девочка.
— Мы примчались, как только услышали твой крик. Ты была одна...
— Он там был!
— ...и лежала в углу, на полу, без сознания.
— Он был там.
— Его труп в кладовке, — проговорил Брайс, успокаивающе поглаживая ее по руке. — Мы положили его туда еще с вечера. Ты же сама это помнишь, верно?
— А он все еще там? — спросила девочка. — Может быть, стоит проверить?
Брайс посмотрел на Дженни. Она утвердительно кивнула. Вспомнив, что в этом городке сегодня действительно можно ожидать чего угодно, в полном смысле этих слов, Брайс отпустил руку девочки, встал и повернулся в сторону кладовки.
— Тал?
— Да?
— Пойдем со мной.
Тал вытащил револьвер.
Брайс достал из кобуры свой и скомандовал:
— Всем остальным оставаться на месте!
Он пересек вестибюль, подошел к двери кладовки и остановился. Тал стоял рядом с ним.
— По-моему, она не из тех девиц, что любят придумывать невероятные истории, — сказал Тал.
— Да, она не из таких, это точно.
Брайс припомнил, что тело Пола Хендерсона и вправду исчезло из полицейского участка. Но, черт возьми, там ведь все было совсем иначе, чем здесь. Тело Пола никто не охранял, в участке никого не было, туда мог свободно зайти кто угодно. Но к трупу Уоргла никто не смог бы подойти — и сам он не смог бы запросто встать и уйти, — без того чтобы хоть один из стоявших в вестибюле часовых не увидел этого. Но никто из них ничего не видел.
Брайс сделал еще шаг вперед и встал слева от двери, жестом показав Талу, чтобы тот встал справа.
Они постояли так немного, внимательно прислушиваясь. Но в гостинице все было тихо и спокойно. Из кладовки тоже не доносилось ни звука. Стоя возле левого косяка, Брайс осторожно наклонился вперед, дотянулся до круглой ручки двери и стал медленно и тихо поворачивать ее, пока она не дошла до упора. Он замер, взглянул на Тала, тот взглядом показал, что готов. Брайс сделал вдох, задержал дыхание, резко толкнул дверь внутрь, распахивая ее, а сам мгновенно отпрянул в сторону, освобождая проход.
Но из темной комнаты никто и ничто не выскочило.
Тал подкрался к самому краю дверного проема, запустил внутрь руку и осторожно нащупал на стене выключатель.
Брайс слегка пригнулся и напружинился в ожидании момента, когда надо будет действовать. В тот самый миг, когда в кладовке вспыхнул свет, он рванулся вперед, выставив перед собой револьвер.
Из расположенной под потолком флюоресцентной лампы лился мертвенный холодный свет, отражавшийся от бортиков металлической мойки, от бутылей и банок с чистящими и моющими средствами.
Простыня, в которую они накануне завернули тело, бесформенной кучей лежала на полу возле стола.
Труп Уоргла исчез.
* * *
Полицейского, который стоял на посту при входе в гостиницу, звали Дик Кувер. Большую часть времени он провел, наблюдая за Скайлайн-роуд, спиной к вестибюлю, и потому не мог сказать Брайсу ничего вразумительного. Труп Уоргла вполне могли протащить через весь вестибюль, и Кувер этого бы даже не заметил.
— Вы приказали мне наблюдать за подходами к гостинице, шериф, — оправдывался Дик. — А у меня за спиной Уоргл вполне мог бы прокрасться на цыпочках, один или с кем-нибудь. Он мог бы даже держать в каждой руке по флагу и размахивать ими. И если бы он при этом не шумел и не пел, я бы и внимания не обратил на то, что происходит в вестибюле.
* * *
На посту у лифтов, совсем рядом со входом в кладовку, стояли Келли Мак-Хит и Донни Джессуп. Им было лет по двадцать пять, и в подразделении Брайса они были, пожалуй, самыми молодыми. Но оба они уже обладали кое-каким опытом и доказали свое профессиональное умение и то, что им можно доверять.
— Нет, за всю ночь в кладовку никто не заходил и никто не выходил из нее, — ответил, отрицательно покачав головой, Мак-Хит, здоровенный блондин с бычьей шеей и мощными широкими плечами.
— Никто, — подтвердил Джессуп, гибкий жилистый парень с вьющимися волосами и глазами цвета чая. — Мы бы увидели.
— Дверь же вот она, прямо перед нами, — сказал Мак-Хит.
— И мы всю ночь были здесь, никуда не отходили.
— Вы же нас знаете, шериф, — добавил Мак-Хит.
— Мы же не сачки какие-нибудь, сами знаете, — сказал Джессуп.
— Если нам приказано дежурить...
— ...то мы и дежурим. Как положено, — договорил Джесеуп.
— Но ведь труп Уоргла как-то исчез, черт возьми, — возразил Брайс. — Не сам же он встал со стола и прошел через стену!
— Не знаю, как он вставал со стола, но из двери кладовки он не выходил, это точно, — продолжал стоять на своем Мак-Хит.
— Сэр, — вмешался Джессуп, — Уоргл был мертвый. Сам я его тела не видел, но, насколько я могу судить по тому, что мне довелось слышать, он был очень мертвый. Мертвецы обычно лежат там, где их оставили.
— Не обязательно, — ответил Брайс. — В этом городке бывает и по-другому. По крайней мере сегодня.
* * *
— Отсюда же нет другого выхода, кроме как через дверь, — сказал Брайс Талу, когда они вдвоем снова зашли в кладовку.
Они медленно обошли ее всю, тщательно осматривая.
Читать бесплатно другие книги:
