Фантомы Кунц Дин
Скопившаяся на кончике неисправного крана капля оторвалась и с негромким пам! ударилась о металлическое дно раковины.
— Отопительная вентиляция, — сказал Тал, показывая на расположенную прямо под потолком решетку в стене. — Может быть, через нее?
— Ты это серьезно?
— Давайте-ка лучше посмотрим.
— Она слишком маленькая, человек через нее не пролезет.
— А помните ограбление ювелирного магазина Крыбинского?
— Разве такое забудешь?! Оно до сих пор не раскрыто. И Крыбинский мне об этом подчеркнуто напоминает всякий раз, когда мы где-нибудь встречаемся.
— Парень, который это сделал, пролез в подвал магазина через оконце чуть побольше этой решетки.
Как всякий полицейский, которому приходилось сталкиваться с ограблениями и квартирными кражами, Брайс хорошо знал, что человеку обычного роста и телосложения достаточно на удивление маленького отверстия для того, чтобы забраться в дом. Если в отверстие пролезает голова, то в него протиснется и все тело. Конечно, плечи шире головы, но их можно приподнять вверх или скосить как-нибудь так, чтобы они пролезли. А там, где прошли плечи, всегда смогут пролезть таз и бедра. Но Стю Уоргл не был человеком обычного телосложения.
— Его живот застрял бы здесь, как пробка в бутылке, — проговорил Брайс.
Но он все-таки взял стоявшую в углу стремянку, подставил к стене, взобрался на нее и заглянул в вентиляционное отверстие.
— Решетка не привинчена, — сказал он Талу. — Она просто вставляется и защелкивается. Так что ее в принципе можно было поставить изнутри на место, если, конечно, Уоргл смог сюда пролезть и если он залезал ногами вперед.
Брайс легко снял решетку.
Тал протянул ему электрический фонарь.
Брайс направил луч фонаря в темный вентиляционный колодец и нахмурился. Узкий металлический короб уходил чуть-чуть вглубь и сразу же заворачивал вверх под углом в девяносто градусов.
— Нет, это невозможно, — проговорил Брайс, выключая фонарь и возвращая его Талу. — Чтобы тут пролезть, Уоргл должен быть и карликом, и гуттаперчевым мальчиком одновременно.
* * *
Брайс Хэммонд сидел в центре вестибюля за большим столом, выполнявшим тут роль командного центра, и просматривал записи о поступивших за ночь телефонных звонках. Здесь-то к нему и подошел Фрэнк Отри.
— Хотел бы сообщить вам кое-что об Уоргле, сэр.
— Что именно? — Брайс оторвался от бумаг и поднял глаза на полицейского.
— Н-ну... мне не хочется плохо говорить о мертвом...
— Мы все его не любили, — с грубоватой прямотой заявил Брайс. — Так что попытка посмертно польстить ему была бы чистой воды лицемерием. Если знаешь что-то такое, что может оказаться полезным, то выкладывай, Фрэнк.
— В армии вы бы наверняка пришлись к месту, там таких любят, — улыбнулся Фрэнк, усаживаясь на край стола. — Вчера вечером, когда мы вместе с ним разбирали радиостанцию в полицейском участке, Уоргл несколько раз прохаживался насчет доктора Пэйдж и Лизы.
— По части секса?
— Угу.
Фрэнк постарался как можно точнее воспроизвести все, что тогда говорил ему Уоргл.
— Вот черт. — Брайс покачал головой.
— Больше всего меня насторожило то, что он говорил насчет девочки, — сказал Фрэнк. — Его слова, что хорошо бы подъехать к ней, если появится возможность, звучали вроде как шутка, но все-таки не совсем. Не думаю, что он решился бы ее изнасиловать, но сделать очень серьезную попытку заставить ее согласиться он мог. Пригрозил бы ей и своей властью, и значком полицейского — на это он тоже был способен. Не думаю, что девочка бы согласилась, она не из пугливых. Но полагаю, что попытаться Уоргл мог.
Шериф сидел, задумчиво глядя перед собой и постукивая карандашом по крышке стола.
— Но Лиза не могла ничего знать об этом, — добавил Фрэнк.
— Она не могла как-то случайно услышать, о чем вы говорили?
— Никак.
— Может быть, она что-то подозревала, предчувствовала, ловила взгляды, которые бросал на нее Уоргл?
— Но знать-то она не могла. Никак, — возразил Фрэнк. — Понимаете, что я хочу сказать?
— Да.
— Когда подростки выдумывают всякие истории, — продолжал Фрэнк, — они обычно не стараются приукрашивать эти истории разными подробностями. Они могут сказать, что за ними гнался мертвец, но не станут расписывать, как этот мертвец приставал к ним.
— Да, на это у них ума не хватает, — согласился с подчиненным Брайс. — Они, как правило, врут попроще, без сложностей.
— Совершенно верно, — продолжал Фрэнк. — И поэтому, когда она говорит, что Уоргл был совсем голый и что он приставал к ней... н-ну... я как-то больше верю, что она говорит правду. Конечно, всем нам хотелось бы думать, что кто-то пробрался в кладовку и выкрал тело Уоргла. И всем нам хотелось бы думать, что этот кто-то подложил труп в женский туалет. Лиза его там увидела, впала в истерику, а все остальное просто напридумывала. И всем нам хотелось бы думать, что потом, когда она свалилась в обморок, этот кто-то пока еще непонятным нам образом вытащил труп из туалета и где-то его припрятал. Но в таком объяснении масса слабых мест. На самом же деле произошло что-то гораздо более странное и необычное.
Брайс бросил карандаш и откинулся в кресле.
— Черт возьми, Фрэнк, ты что, веришь в привидения? Или в воскрешение мертвых?
— Нет. У всего этого есть какое-то реалистическое объяснение, — ответил Фрэнк. — Не набор суеверий, а настоящее, реалистическое объяснение.
— Согласен, — сказал Брайс. — Но ведь лицо Уоргла...
— Знаю. Я видел.
— Каким образом оно могло восстановиться?!
— Не знаю.
— И Лиза говорит, что его глаза...
— Да. Я слышал, что она говорила.
Брайс тяжело вздохнул.
— Ты когда-нибудь пытался сложить кубик Рубика?
— Нет, а что? — удивленно замигал Фрэнк.
— Я пробовал, — сказал шериф. — Эта чертова штуковина чуть не свела меня с ума, но в конечном счете я с ней все-таки справился. Всем она кажется очень трудной головоломкой. Но по сравнению с тем, чем мы тут занимаемся, кубик Рубика — это задачка для детского сада.
— Есть еще одно отличие, — добавил Фрэнк.
— Какое?
— Если не справишься с кубиком Рубика, никто тебя не убьет.
* * *
Флетчер Кейл, убийца жены и сына, проснулся в камере окружной тюрьмы в Санта-Мире незадолго до рассвета. Он лежал не шевелясь на тонком поролоновом матрасе и смотрел в окно, где взору его представал небольшой прямоугольный кусок серого предрассветного неба.
Нет, он не намерен заканчивать свою жизнь в тюрьме. Не намерен.
Ему уготована исключительная, великолепная судьба. Вот чего никто не может понять. Все они видят перед собой только того Флетчера Кейла, который есть сейчас, и не способны разглядеть того, кем он станет. У него будет все: бессчетное количество денег, невообразимая власть, слава, почет и уважение. Так предначертано свыше.
Кейл знал, что отличается от толпы, этого огромного человеческого стада; и это знание давало ему силы выдерживать любые удары и повороты судьбы. Посеянные в его душе семена великого предназначения уже прорастали. Со временем он им всем докажет, как они в нем ошибались.
«Проницательность, — думал он, глядя в зарешеченное окно, — проницательность — вот мой величайший дар. Моя проницательность, способность постижения не знают себе равных».
Насколько он мог судить по собственным наблюдениям, каждым человеком, без единого исключения, движет в жизни его личный интерес. В этом в общем-то нет ничего плохого. Такова уж природа человеческая. Такими люди созданы. Но большинство из них не способно посмотреть в лицо этой истине, признать и принять ее. Люди наизобретали всяческие так называемые вдохновляющие теории — всю эту любовь, дружбу, честь, честность, веру, доверие, всякое там личное достоинство. Они утверждают, что якобы верят во все это и многое другое, подобное, но в глубине-то души они знают, что это — муть, чушь. Они просто не способны признать такое открыто. И потому сами, как дураки, морочат себе головы этими елейными правилами поведения, этими чувствами, внешне красивыми и благородными, но лишенными всякого реального смысла, заглушая тем самым свои подлинные чувства и желания, обрекая самих себя на несчастья и неудачи.
Идиоты. Господи, как же он их всех презирает!
Со своей, особой точки зрения Кейл видел и понимал, что на самом-то деле род людской — самый безжалостный, опасный и хищный из всех живущих на Земле. Он упивался сознанием этого, наслаждался им. Его распирало от гордости при одной мысли о собственной принадлежности к столь выдающемуся роду.
«Я опередил свое время, — подумал Кейл, садясь на край койки и опуская голые ноги на холодный пол камеры. — Я — это следующий этап эволюции. Я поднялся в своем развитии настолько, что мне уже нет необходимости задумываться о морали. Вот почему все смотрят на меня с такой ненавистью. Не потому, что я убил Джоанну и Денни. Меня ненавидят за то, что я лучше их всех, за то, что я гораздо полнее, чем они, олицетворяю собой истинную природу человека».
Ему пришлось убить Джоанну, у него просто не было иного выхода. Ведь в конце концов она отказалась дать ему денег. Готова была унизить его в профессиональном отношении, разорить в финансовом, разрушить все его будущее.
Ему пришлось ее убить. Она стояла у него поперек дороги.
Плохо, что с Денни так получилось. Об этом Кейл даже вроде бы и сожалел. Не всегда. Время от времени. Плохо. Пришлось это сделать, он в общем-то не хотел, но все равно плохо.
Правда, Денни всегда был обычным маменькиным сынком. А от отца был всегда далек, не испытывал к нему никакой привязанности. Это все работа Джоанны. Это она ему полоскала мозги, настраивала ребенка против отца. Вот и получилось, что в конечном итоге Денни оказался Кейлу вовсе не сыном. Стал ему чужим.
Кейл лег на пол камеры и начал отжиматься.
Раз-два, раз-два, раз-два.
Он должен держать себя в форме, быть постоянно готовым к тому моменту, когда представится возможность бежать. Он знал совершенно точно, куда он направятся, когда сбежит отсюда. Не на запад, не подальше от своего округа, не в сторону Сакраменто. Это они его станут там искать.
Раз-два, раз-два.
Он знал, где сможет спрятаться. Отличное место. Прямо здесь, неподалеку. Прямо у них под носом, и никто не станет его там искать. Когда за первые день-другой после побега его не обнаружат, то решат, что отсюда он ускользнул, и перестанут искать в своем округе. Потом пройдет еще несколько недель, и о нем позабудут. Вот тогда-то он и выйдет из своего укрытия, проберется через город и отправится на запад.
Раз-два.
Но на запад — это после. Первым делом он направится в горы. Там-то и находится его укрытие. Когда он убежит, то лучшее место, чтобы скрыться от копов, — это горы. Так подсказывает ему внутреннее чутье. Горы. Точно. Он чувствовал, что его тянет туда, словно магнитом.
* * *
Рассвет пришел в горы, и на небе появилась первая яркая полоска. Она постепенно расширялась, вытесняя собой темноту, растворяя в себе мрак.
В лесах, покрывающих склоны гор над Сноуфилдом, было тихо. Очень тихо.
Трава, цветы, старые листья — все, что росло и лежало на земле, было усеяно капельками утренней росы. От влажной лесной почвы исходил приятный и сильный пряный запах.
Воздух был холодный, как будто последние остатки ночного тумана все еще окутывали землю.
На груде известняка, белевшей на склоне горы, там, где лес только начинался, неподвижно застыла лиса. Ветерок слегка вздыбливал ее серебристый мех.
Ее дыхание застывало крошечными сверкающими льдинками в холодном и прозрачном утреннем воздухе.
Лисы обычно не охотятся по ночам, но эта вышла на охоту примерно за час до рассвета. Она ничего не ела почти два дня.
Ей никак не удавалось никого поймать. Все это время в лесу было как-то неестественно тихо и совершенно отсутствовали запахи какой-либо живности, которая могла бы стать ее добычей.
За всю свою жизнь, за все годы, что она провела, охотясь в здешних местах, лиса ни разу еще не видела такого пустого и тихого леса. В самые худшие из тяжелых дней, которые случались иногда в разгар зимы, не бывало такой пустоты, как сейчас. Даже в январе, когда ветер наносил горы снега, всегда откуда-нибудь да пахло кровью, откуда-нибудь манила запахом возможная жертва.
А сейчас — ничего.
Впрочем, не так чтобы совсем уж ничего.
Казалось, смерть прибрала все живые существа, что обитали раньше в этой части леса, — за исключением одной-единственной маленькой, голодной лисички. Но не было даже запаха смерти, даже терпкого духа скелета, гниющего где-нибудь под кустами.
Перепрыгивая по грудам известняка и стараясь при этом не попадать лапами в трещины и отверстия, через которые можно было угодить прямо в находящиеся под горой пещеры, лисица наконец заметила, что впереди, на склоне горы, что-то движется. Не просто колышется под порывами ветра, а вправду движется. Она замерла на невысоком камне и стала всматриваться вверх, в тени, что лежала под стволами этого нового участка леса.
Белка. Две белки. Нет, больше, гораздо больше — пять, десять, двадцать. Они сидели рядышком друг с другом, вытянувшись в одну линию вдоль еще накрытой тенью опушки леса.
Вначале не было вообще никакой добычи. Теперь вдруг ее оказалось полно, и это было не менее странно, чем недавняя пустота.
Лиса принюхалась.
Белки сидели всего в пяти или шести ярдах от нее, но запаха их лиса не чуяла.
Белки смотрели прямо на нее, в упор, но, похоже, совершенно не боялись.
Лиса наклонила голову вбок и искоса посмотрела на белок. Осторожность боролась в ней с чувством голода.
Белки вдруг все сразу, плотной кучкой, устремились влево, а потом высыпали из-под тени деревьев, из-под защиты леса на открытое место, прямо навстречу лисе. Они прыгали, резвились, наскакивали друг на друга, кувыркались, и в порыжевшей осенней траве их бешено мелькающие рыжие хвосты слились в один вращающийся шар. Этот вертящийся шар приближался, а потом вдруг остановился сразу, мгновенно, всего в трех или четырех ярдах от лисицы, и распался. Но теперь это были уже не белки.
Лиса судорожно вздрогнула и зашипела.
Двадцать маленьких белочек превратились в четырех крупных енотов.
Лиса негромко, но угрожающе зарычала.
Не обращая на нее никакого внимания, один из енотов встал на задние лапки и принялся умываться.
Шерсть на спине у лисицы вздыбилась.
Она понюхала воздух.
Никакого запаха.
Лисица низко пригнула голову и стала внимательно наблюдать за енотами. Все ее лоснящееся тело напряглось, напружинилось каждым своим мускулом — но не потому, что лиса готовилась к нападению. Нет, она собиралась удирать.
Что-то здесь было здорово не так.
Все четыре енота уселись вдруг на задние лапки, скрестив передние на груди и выставив напоказ мягкие незащищенные животы.
Все они наблюдали за лисицей.
Лисы обычно не охотятся на енотов. Еноты слишком агрессивны, у них слишком острые зубы, и они умеют очень быстро орудовать когтями. Но и еноты, хотя и чувствуют себя в безопасности по отношению к лисице, сами никогда не ввязываются в противоборство с ней. И уж во всяком случае никогда не ведут себя в ее присутствии так, как эта четверка. Не рисуются и не подставляются.
Лисица высунула язык и как будто полизала им холодный воздух.
Она снова принюхалась и на этот раз действительно уловила какой-то запах.
Уши ее мгновенно прижались к голове, и она зарычала.
Это был запах не енотов. И не один из великого множества тех запахов, с которыми лисица сталкивалась в здешних лесах множество раз в своей жизни. Это был какой-то незнакомый, резкий, неприятный запах. Слабый. Но отвратительный и отталкивающий.
Этот омерзительный запах исходил не от сидевших перед лисицей четырех енотов. Лисица не могла даже толком разобраться в том, откуда он на самом деле исходит.
Почуяв смертельную опасность, лисица круто отвернулась от енотов, хотя ей было очень не по душе подставлять им спину.
Царапая и стуча ногтями по плоским, отшлифованным ветрами камням, лисица, вытянув в линеечку хвост, устремилась вниз по склону. Впереди в камнях была трещина шириной примерно с фут. Лиса прыгнула через нее и...
...и в самой середине прыжка, прямо в воздухе ее перехватило что-то темное, холодное, пульсирующее.
Это что-то вырвалось из трещины с неукротимой силой, с потрясающей быстротой и энергией.
Лисица издала короткий и резкий предсмертный вопль.
Ее утянуло внутрь, в трещину, так же мгновенно, как она была схвачена. Там, внутри, примерно в пяти футах от поверхности, на дне неглубокой расщелины было отверстие, которое вело в подземные пещеры. Отверстие было слишком маленьким для того, чтобы лиса могла в него пройти, но, хотя она и попыталась сопротивляться, кости ее затрещали и ее затянуло внутрь.
Все было кончено.
И глазом не успела моргнуть. Даже еще быстрее.
Лисицу всосало под землю раньше, чем ее предсмертный крик успел отразиться эхом от ближайшей горы.
Еноты тоже исчезли.
Теперь по гладкому известняку струился ручеек мышей-полевок. Их было несколько десятков. Пожалуй, не меньше сотни.
Они подошли к краю трещины.
Заглянули в нее.
Потом одна за другой стали съезжать по краю расщелины, падать вниз и скрываться в маленьком отверстии, которое вело дальше, в пещеры.
Вскоре снаружи не осталось уже ни одной полевки.
В горах над Сноуфилдом снова установилась полная тишина.
Часть вторая
Фантомы
Зло — не абстрактная категория. Оно существует. Оно материально. Оно способно перемещаться. Оно реально, даже слишком.
Доктор Том Дули
Фантомы... Стоит мне только счесть, будто я до конца понял цель, ради которой живет на земле человечество, стоит мне только по глупости своей вообразить, будто я понял смысл жизни... как вдруг я замечаю танцующие где-нибудь в тени фантомы. И эти таинственные фантомы, исполняя гавот, говорят мне так, словно заколачивают каждое слово: «Все, что ты знаешь, маленький человечишко, это пустяк, а то, что тебе еще предстоит узнать, необъятно».
Чарльз Диккинс
21
Сенсация
Санта-Мира.
Понедельник, 1 час 02 минуты ночи.
— Слушаю.
— Это «Санта-Мира дейли ньюс»?
— Да.
— Газета?
— Девушка, газета закрыта. Сейчас час ночи.
— Закрыта?! Вот уж не думала, что газеты когда-нибудь закрываются.
— У нас тут не «Нью-Йорк таймс».
— А вы разве не печатаете сейчас завтрашний тираж?
— Он печатается не здесь. Это делает типография. А тут у нас только редакция. Вам что нужно-то — типографию?
— Н-ну... у меня есть для вас один материал.
— Если это некролог, или сообщение о благотворительном аукционе в церкви, или еще что-нибудь в этом роде, то позвоните утром после девяти, и тогда...
— Нет, нет. Это сенсация, самая настоящая.
— Большая распродажа в чьем-нибудь гараже, да?
— Что вы сказали?
— Ничего, не обращайте внимания. Просто вам придется перезвонить утром.
— Погодите, выслушайте меня. Я работаю в телефонной компании.
— Ну, это не ахти какая сенсация.
— Нет, но именно потому, что я работаю в телефонной компании, я обо всем и узнала. Вы главный редактор?
— Нет. Я заведующий отделом рекламы.
— Ну-у... может быть, вы все-таки сможете чем-то помочь?
— Девушка, я сижу тут всю ночь, с самого воскресного вечера, а сейчас уже утро понедельника, абсолютно один в этой жуткой конуре, которую называют редакцией, и ломаю себе голову над тем, где еще можно выбить заказы, чтобы не дать потонуть этой газетенке. Я устал. Я зол...
— Это просто ужасно!
— ...и я боюсь, что вам все-таки придется перезвонить утром.
— Но в Сноуфилде произошло что-то кошмарное. Я не знаю в точности, что именно, но знаю наверняка, что там есть жертвы. Возможно даже, что там много погибших или тех, чья жизнь в опасности.
— Господи, по-моему, я устал даже еще сильнее, чем мне казалось. Но меня начинает интересовать то, что вы говорите. Продолжайте.
— Все телефонные разговоры, которые идут через Сноуфилд, мы перевели на другие каналы. Отключили автоматическое соединение с городом и ограничили связь с ним. Сейчас туда можно позвонить только по двум номерам, и по обоим отвечают люди шерифа. Все это явно сделано для того, чтобы изолировать город, прежде чем журналисты разузнают, что там что-то происходит.
— Девушка, а что вы пили, а?
— Я вообще не пью!
— Тогда чего накурились?
— Послушайте, я еще кое-что знаю! Им все время звонят из департамента шерифа в Санта-Мире, от губернатора штата, с какой-то военной базы в Юте, и они...
* * *
Сан-Франциско.
Понедельник, 1 час 40 минут ночи.
— Сед Сандович слушает. Чем могу вам помочь?
— Я же вам говорю: мне нужен репортер «Сан-Франциско кроникл»!
— Это я и есть.
— Вот черт! У вас там кто-то трижды вешал трубку. Разговаривать со мной не желают! Вы там что, мать вашу?...
— Потише, потише. Следи за своими выражениями.
— Дерьмо!
— А ты знаешь, сколько таких вот пацанов, как ты, названивает по редакциям с дурацкими розыгрышами и шутками?
— Да? А как вы узнали, что я пацан?
— Судя по голосу, тебе лет двенадцать.
— Пятнадцать!
— Поздравляю.
— Дерьмо!
— Послушай, сынок, у меня есть свой мальчик твоего возраста, только поэтому я с тобой до сих пор и разговариваю. Другие уже давно повесили бы трубку. Так что если ты действительно имеешь сообщить нечто интересное, выкладывай.
— Так вот, мой предок работает профессором в Стэнфорде. Он вирусолог и эпидемиолог. Знаете, что это такое?
— Это значит, что он изучает вирусы, разные болезни и тому подобное.
— Точно. И он продался.
— Это как?
— Взял деньги на исследования у этих клёпаных военных. Связался с каким-то заведением, которое занимается биологическим оружием. Считается, что результаты его исследований будут использоваться в мирных целях. Но это все один треп, вы же сами понимаете. Он продал душу дьяволу, и теперь дьявол за ней пришел.
— То, что твой отец продался — если он действительно это сделал, сынок, — быть может, и сенсация в вашем доме. Но нашим читателям это вряд ли будет интересно.
— Эй, погодите, я вам позвонил не для того, чтобы на него нажаловаться. У меня есть настоящая сенсация. Сегодня за ним приехали. Где-то что-то стряслось. Мне сказали, что он отправляется в командировку на Восточное побережье. Но я прокрался наверх и подслушал за дверью, когда он в спальне рассказывал все старухе. В Сноуфилде какое-то массовое отравление. Не город, а сплошное кладбище. И все стараются удержать это в тайне.
— В Сноуфилде? Здесь, в Калифорнии?
— Ну да. Я так понял, что они проводили испытания какого-то бактериологического оружия на своем собственном народе и что-то там вышло из-под контроля. А может быть, произошла случайная утечка. Но там творится что-то очень серьезное, это точно.
— Как тебя зовут, сынок?
— Рики Беттенби. А моего предка — Вильсон Беттенби.
— Ты сказал, он работает в Стэнфорде?
— Ну. Займетесь этим, а?
— Возможно, тут что-то и есть. Но прежде чем я стану звонить в Сноуфилд, мне еще придется о многом тебя расспросить.
— Валяйте. Что знаю, скажу. Я хочу, чтобы это все раскрылось, понимаете? Он должен заплатить за то, что продался.
На протяжении всей ночи то в одном месте, то в другом происходила какая-нибудь утечка информации. Эти утечки следовали одна за другой. На военной базе в Дагвэе, штат Юта, какой-то офицер, который должен был бы понимать, что делает, воспользовался обычным телефоном-автоматом, чтобы позвонить в Нью-Йорк и рассказать все, что знал, своему горячо любимому младшему братишке, который работал репортером-стажером в «Таймс». Помощник губернатора рассказал обо всем в постели своей любовнице, которая тоже была журналисткой. Так в плотине секретности одна за другой возникали трещины и течи, и в результате очень скоро слабая струйка информации превратилась в бурлящий поток.
К трем часам ночи коммутатор департамента полиции округа Санта-Мира уже задыхался от звонков. К рассвету в Санта-Миру начали съезжаться репортеры газет, радио и телевидения. Несколько часов спустя вся улица перед зданием полиции оказалась забита их машинами, фургонами телевизионных станций из Сакраменто и Сан-Франциско, самими журналистами и просто зеваками всех возрастов.
Полицейские отчаялись убрать эту толпу с проезжей части: людей было слишком много и на тротуарах бы они просто не уместились. Поэтому полиция перекрыла квартал своими загородками и превратила его в один большой пресс-клуб под открытым небом. Несколько предприимчивых подростков из расположенных здесь домов принялись торговать вразнос печеньем и бутербродами, а потом поставили на улице столы, протянули из квартир длиннющие провода из соединенных вместе удлинителей — где они их только отыскали так быстро и в таком количестве! — и стали предлагать желающим горячий кофе. Их прилавок быстро превратился в своеобразный центр, где журналисты обменивались слухами, обсуждали новости и различные версии происходящего в ожидании самых последних официальных сообщений.
Часть журналистов рыскала в это время по Санта-Мире, стараясь разыскать тех, у кого в Сноуфилде были друзья или родственники или кто был хоть как-то связан с находившимися там сейчас полицейскими. Третья группа журналистов разбила лагерь возле полицейского поста в том месте, где от дороги штата отходило шоссе на Сноуфилд.
Несмотря на весь этот бедлам, в городе не собралась еще даже половина ожидавшегося количества журналистов. Многие представители прессы Восточного побережья и иностранные журналисты находились еще в пути. Для местных властей, которые пытались как-то справиться и с кризисом, и с неразберихой, главные трудности были еще впереди. К полудню понедельника здесь начнется настоящий цирк.
22
Читать бесплатно другие книги:
