Двери паранойи Дашков Андрей

45

Я нырнул в проходной дворик. Спрятаться в нем было так же трудно, как в прямой кишке. Слева и справа тянулись глухие кирпичные стены – обстановочка, вполне подходящая для расстрела. Клоаку затопила непролазная грязь, однако я все же успешно преодолел двадцатиметровую полосу знаменитого украинского чернозема, славящегося своей питательностью и разбавленного водой до консистенции жидкой сметаны, а на другом берегу меня ожидал сюрприз. Вернее, даже призовая игра. К тому моменту я был сыт играми по горло, но эта была не из тех, от которых можно отказаться.

Дворик выходил на небольшую площадь. Дома столпились вокруг, словно старухи, выжившие из ума и собравшиеся вместе, но забывшие зачем. Одна из старушенций была размалевана, как проститутка, и сразу приковывала к себе взгляд. Яркий красный рот двери выделялся на полинялом лице; во рту виднелись выщербленные зубы ступенек. На каменных щеках темнели татуировки граффити и пятна нитроэмалевых румян. Пустые глаза окон были подведены непроницаемыми тенями копоти. На изъеденный оспой лоб спадали выбеленные кислотными дождями завитушки, составлявшие вывеску: «Кафе «Последний шанс»«.

«Последний шанс» – в моем положении это звучало совсем неплохо. С тайной надеждой и нескрываемой насмешкой. Первой мыслью была мысль о Фариа, которого я помянул незлым тихим словом. Мы были поистине смешным тандемом: садист-эксцентрик и осел, послушно бегающий за морковкой. Правда, морковка того стоила. Ослику очень хотелось жить…

Я промерял площадь черным циркулем, уже не очень заботясь о маскировке. Во всяком кафе имеется как минимум два выхода – это я усвоил еще в юности, когда кого-нибудь из наших заставала врасплох конкурирующая группа малолеток.

Какой-то шутник-западник старательно вывел углем на стене рядом с дверью: «Last Chance Saloon». Видимо, для затруднившихся англоязычных туристов. Вблизи цвет двери оказался неестественно насыщенным, и еще она пахла той самой жидкостью, несколько литров которой содержится в каждом из нас.

Из-за двери доносилась музыка. Честный ритм-энд-блюз, как в любой уважающей себя пивнухе к западу от Ла-Манша, но я-то считал, что нахожусь немного восточнее. Окна были забиты изнутри обугленными досками. Сквозь щели просачивался мистический оранжевый свет.

Я пошелестел в кармане своими бумажками. Платежеспособность, хоть и ограниченная, придавала смелости. Бежать все равно было некуда. Я вошел.

С этого момента одна нелепость громоздилась на другую.

* * *

Три ступеньки вели вверх, затем сразу же начиналась лестница вниз. Длинная, заплеванная и усеянная сигаретными «бычками». По мере спуска слева и справа открывались провалы в стенах. Далекие рыдающие голоса звали на помощь из первозданной темноты, – но я не сворачивал, втянув голову в плечи. Визжали дети и оргазмически постанывали их мамульки. Адское местечко. Похоже, не я один обманулся вывеской. В здешних подвалах булькала преисподняя.

Скрежет электрогитары привел меня к двери, из-под которой просачивался табачный дымок. Распахнув ее, я оказался в атмосфере пьяного угара, приглушенного базара, оцепенелого кайфа. В сизом тумане едва прорисовывалось огромное помещение хитроумной конфигурации, разделенное тонкими перегородками на стойла и освещенное керосиновыми лампами.

В каждом «кабинете» расслаблялось по два-три-четыре клиента. На невзрачной сцене топтались продавшие душу рок-н-роллу. Играла группа, которую я мог вообразить себе с большим трудом. Кит Мун потрясал щеками и барабанными мембранами, Сид Вишез ковырял в басу, Бон Скотт перфорировал девственные плевы своих голосовых связок, на гитаре лабал мистер Брайан Джонс[17] (или же его идеальный двойник). Все «мертвецы» выглядели достаточно здоровенькими, чтобы протянуть еще лет по тридцать.

Я медленно двигался по извилистому проходу. В поле зрения не было никаких официантов и ничего хотя бы отдаленно похожего на стойку бара. Я обманывал себя, думая, что ищу заднюю дверь. На самом деле я просто охренел от избытка впечатлений.

Проекция воспоминаний: беспредел в музее восковых фигур. Лихорадка субботним вечером. Оказалось, в аду тоже бывают уик-энды, когда здешняя публика пускается в загул.

Среди множества незнакомых лиц попадались и знакомые – главным образом по фотографиям. Я бы сказал: «сновидчески-знакомые». Никто не удивился моему появлению, и никто не обратил на меня внимания, несмотря на то, что я все еще держал в руке обрезок трубы…

Гаршин и Башлачев беседовали о чем-то за бутылкой дешевого портвейна. Вероятно, о том, каковы они – полеты во сне и наяву. Серж Гинзбур, носатый щетинистый урод и аморал, жадно курил сигарету за сигаретой. Перед ним дымился целый вулкан из окурков, под которым была погребена пепельница. Из-за дыма я не сразу разглядел Норму Бейкер, устроившуюся рядом. Элвис обжирался в углу – одинокий и душераздирающе печальный толстяк с неподвижным взглядом. Кетчуп капал на его парчовый пиджак. Высоцкий и Мотрич – оба изрядно поддатые – пытались привести в чувство остекленевшего Фицджеральда. Эдгар По с отсутствующим видом пережевывал бифштекс в обществе холодной снежной королевы Нико. Ее обнаженные плечи и руки были покрыты гусиной кожей. Уильям Берроуз, похожий на доисторическую черепаху, сидел, приспустив на глаза пергаментные веки. Он был безучастен, изможден и самодостаточен. Слишком стар для рок-н-ролла. Суперстар.

Музыка завершилась разрушительным крещендо. Мун развалил ударную установку, забросил палочки подальше и потащился к свободному столику в обнимку с Джонсом и Скоттом. Но от того, что Бон заткнулся, тише не стало. Напротив, надвигался ураган звуков: обрывки песен и стихов, предсмертных криков и пьяной болтовни. Эхо звенело внутри моего черепа…

Правое крыло закончилось тупиком. Ноги сами принесли меня сюда. В тупике стоял музыкальный автомат непостижимой конструкции. В его средней части безошибочно угадывался старый знакомый – радиоприемник из домика, в котором теперь лежал труп странника, слегка проколовшегося с эпохой. К нему (я имею в виду радиоприемник) приделали прозрачный ящик с кнопочным пультом и щелью для монет. Правда, внутри ящика не было пластинок – только густо переплетенные тонкие провода. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не провода, а человеческие волосы. Среди волос попадались и прямые светлые, и вьющиеся каштановые, и локоны негроидов.

Автомат извергал из себя какофоническую смесь казацкого хора, шотландской волынки и африканских барабанов. На пульте под каждой кнопкой была небрежно наклеена бумажка с надписью. Я поводил глазом. То были необычные надписи – по большей части имена. Иногда фамилии. Иногда просто набор слов, вряд ли подходящий даже для названия песни. Возле наипоследнейшей кнопки было нацарапано: «Макс». Конечно же, я нажал на нее с детски-невинным желанием узнать, что случится.

Не случилось ничего скоропостижного. Хоры и барабаны утонули в звоне стаканов. Над одной из перегородок затрясся светлый чуб хулигана Есенина, метавшего в кого-то казенную посуду. Музыкальный ящик похрипел и покашлял, потом спросил голосом Фариа: «Хочешь вставиться?» Хочу, хочу, только выведи меня отсюда! Так как новых указаний не последовало, я решил действовать на свой страх и риск.

Я побрел обратно, уворачиваясь от летающих тарелок, и попал в левое крыло. Здесь играли в покер, деберц и очко. Словом, организовались кружки по интересам. Мне стало любопытно, где завсегдатаи берут курево и бухло. Осенило: может быть, приносят с собой? Курить хотелось почти нестерпимо. Этого канцерогенного удовольствия я был лишен… страшно подумать, сколько времени! Стрельнуть сигарету как-то не приходило в голову – все равно что в театре лезть на сцену и приставать к актерам.

Странно, но в этом месте, полном призраков, я почувствовал себя в относительной безопасности. Мимо, пошатываясь, прошел Джек Керуак. От него за метр разило водкой. Потом я наткнулся взглядом на зловещего и будто окаменевшего японца, облаченного в военный мундир. Желтолицый изображал изваяние в обществе гейши. Когда я увидел рукоять самурайского меча, до меня дошло, что это Юкио Мисима.

Мертвецы, вырвавшиеся на волю из могильника памяти, казались более реальными, чем преследователи, оставшиеся снаружи. Я ускользнул в другой временной слой, задержался на пешеходном островке посреди бешено несущегося потока сознания. Обманул природу? Ничего подобного.

Раздвинув несколько плотных портьер, поглощавших звуки, я очутился в натуральной курильне, где народ приводил себя в психическое равновесие после трудовых будней. В одном из отделений я сразу же углядел Фариа своим единственным глазом. Тот как раз передавал трубку Олдосу Хаксли, а рядом с ним полулежал бородатый мужик в белой майке. Покопавшись в памяти, я определил, что мужика зовут Джерри Гарсия. Готовила трубки – кто бы вы думали? – правильно: Верка-Беатриче.

46

Завидев меня, Фариа вяло сделал ручкой. Мне приглашение и не требовалось. Я подошел и плюхнулся на циновку – уставший, как собака, и вялый, как вареные спагетти. Кусок трубы я зашвырнул подальше – появилось предчувствие, что он мне больше не понадобится.

Фариа, по-моему, еще не затягивался. Он отечески похлопал меня по плечу и посоветовал:

– Расслабься!

Обстановка вроде бы действительно к тому располагала. В полутьме ненавязчиво и тепло поблескивала бронза восточной посуды. Курились благовония. Тихо позванивали колокольчики, оттенявшие глубокое и объединяющее человеческое молчание.

Сомневался я недолго. Старик с его советами был ненадежен, как дырявый презерватив; с другой стороны, я остался безоружным, едва ворочал языком от переутомления и не имел ничего против того, чтобы найти под кайфом вечный покой. Забыться и заснуть. Кажется, о том же просил и Михаил Юрьевич, наверняка кутивший где-нибудь поблизости…

Собственно говоря, моего согласия никто и не спрашивал. Верка сосредоточенно готовила трубку. Ее грязные пальцы оказались неожиданно ловкими. Я зачарованно смотрел на эту опиумную фею из подворотни, прописавшую мне последнее лекарство.

Она зажгла в бронзовой жаровне таблетку сухого спирта. Ее лицо, освещенное голубоватым пламенем, показалось мне не таким уродливым, как прежде, и даже немного помолодевшим. Шарик опиума равномерно вращался, наколотый на стальную иглу, и был похож на планету, опаленную космическим огнем. Незнакомый запах обтекал ноздри – вкрадчивый, будто сон…

Хаксли, отдыхавший от мескалина, затягивался глубоко и долго. Гарсия смотрел мимо меня в пустоту. Деликатнейшая публика; приятнейшие собеседники в моей жизни…

Верка протянула мне бамбуковую трубку. На дне металлической чашечки пузырилась капля размягченного опиума, похожая на мигающий глаз крохотного существа. Мне предстояло высосать этот глаз. Обменяться силой и грезами с растительным миром. Слиться с ним в симбиозе. Упасть на запретный луг. Ощутить тайную жизнь хлорофилла. Услышать шепот своих листьев и корней. Увидеть скрытое за волшебной дверью. Самому выйти за дверь. Кажется, о чем-то подобном бубнил и Фариа над правым ухом. Урок четвертый, если я правильно понял.

Прежде я никогда не курил опиум, а теперь не уверен в том, что это был опиум (как будто я вообще уверен в том, что встреча покойников в кафе «Последний шанс» происходила на самом деле!). Я затянулся, чтобы все поскорее закончилось. Потом, кажется, была вторая трубка, третья. На каждую мне требовалось несколько затяжек…

Передо мной плавали мыльные пузыри, наполненные человеческим эгоизмом. У пузырей были имена – эфемерные сочетания вибраций. В пустоте они не затухали, а накладывались друг на друга, теряя всякую индивидуальность. Сталкиваясь, пузыри лопались или объединялись в чудовищные гроздья, опускавшиеся во тьму…

Безразличие…

Отсутствие физических соприкосновений…

Я распадался на клетки.

Голем рассыпался на песчинки.

Сознание отделилось, расколовшись на одномерные фрагменты: мультимиллионер, монах, сумасшедший… Этапы большого пути… Я вдруг обнаружил своих потерянных близнецов-призраков. Мы по-прежнему находились в разных мирах, и нас связывали друг с другом блуждающие поезда фантазий. Каждый «вагон» был застывшим слепком неуловимого образа, летящим из прошлого в будущее. В промежутках между ними времени не существовало вовсе.

* * *

…Не знаю, сколько минут или часов я убил таким способом, дожидаясь желанного спасения. Ветер перемен носил мою пыль по пустынным закоулкам древних вымерших городов. Когда я в очередной раз ускользнул от воронки жадно сосущего универсального пылесоса под названием смерть, оказалось, что Фариа все еще читает лекцию для моих неслышащих ушей.

«…Свобода – главная добродетель, из которой проистекают все остальные. Свободный не может причинить зло, потому что чужое страдание связывает и отягощает сильнее, чем кандалы. Свободный не может ненавидеть. Собственная ненависть сделает его рабом страсти…»

Я не возражал. Более того, я хотел быть свободным. Для начала – избавиться от назойливой опеки ищеек из «Маканды». С ненавистью разберемся потом.

Ангелы плевали с небес; по пути к Земле их слюна превращалась в коричневую смолу; из этой смолы была снова воздвигнута курильня – словно замок из мокрого песка…

Я сидел в окружении бесцветных фигур, заключенных в душном пространстве между тяжелыми портьерами. Надо мной был прозрачный потолок – несколько слоев стекла или слюдяные пласты, которые отделяли размякшую плоть от хмурого неба. Потолок был усеян множеством черных силуэтов. Грачи, нахохлившись, мокли под моросящим дождем.

«…Свободный, как птица…» – прошептал Фариа где-то рядом.

Скорее всего, за спиной, снова объединившись с моей «смертью». Гарсия, сидевший напротив, улыбался своему солнцу, которого не видел никто другой. Хаксли не было. То есть на его месте по-прежнему находилась оболочка – все как положено: костяк из кальция, обросший мышцами и мясом, – но сам Хаксли давно отсутствовал. Он залетел далеко, намного дальше, чем я мог себе представить.

Пустое и неблагодарное это занятие – пытаться рационально интерпретировать иррациональные события. Особенно для того, кто превратился в монстра с отсеченными органами чувств.

Мне тоже пора было отправляться в путь – в виде белковой колонии, стаи черных грачей. Десятки птиц составляли мою пятнистую тень, отброшенную за пределы здравого смысла. Каждая заводная игрушка приводилась в движение одним и тем же «анхом».

Я снова был бестелесен и по старой привычке искал поблизости свой труп. Напрасно: сгустки, слепленные из клеток моего тела и примитивных молекул искусственных тканей уже падали в обильно менструирующую каверну неба. Они свободно ориентировались в магнитном поле планеты. И начался их полет, инспирированный детским кошмаром…

* * *

Птицы были голодны. Они никогда и не знали сытости. Они питались отбросами, скапливавшимися среди невероятного нагромождения человеческих гнезд, но подавляющая часть еды доставалась многочисленным и более проворным воробьям, а остальное прореживали бродячие четвероногие, с которыми грачи пребывали в состоянии извечной войны. То была война без жертв. Привилегию убивать природа чаще предоставляла голоду. И еще людям – почти всегда недоношенным детенышам двуногих. Но не в этот раз.

Охотники были нормально доношены и вдоволь насосались волчьего молока. Их чутье не притупила даже вакханалия внутри «Последнего шанса»…

«Я» поднимался вверх компактной стаей. Только одно могло показаться в ней необычным: все птицы взмахивали крыльями абсолютно синхронно.

Плотность органики была ничтожной. Солнце просвечивало бы сквозь нее, как сквозь любую ветхую драпировку, однако в тот день солнце пряталось за облаками. «Грачей» опутывала и поддерживала в воздухе невидимая сеть интенсивно вибрирующего сознания.

Темная искореженная земля уходила вниз; дома кренились и соскальзывали за вогнутый горизонт. Все было черно-белым – даже капли крови на перьях. Сами по себе тусклые вспышки впечатлили меня не больше, чем, например, звезды, если бы те внезапно появились в разрывах туч. Правда, звуки, сопровождавшие уколы света, оказались ошеломляющими – они заставляли сгустки плоти хаотически колебаться.

Некоторые птицы, кувыркаясь, устремились вниз. Других сдуло за реку ветром панического ужаса. «Я» не чувствовал боли; вообще ничего не чувствовал. Произошло некое сокращение тени, усекновение живого пятна; наступали сумерки – следствие безжизненной геометрии и механического перемещения источников света…

Таким вот образом одурманенное великовозрастное дитя летало в полном смысле слова. Может быть, это означало, что оно растет, хотя расти дальше вроде бы некуда.

Но до чего же трудно порхать под дождем! Мокрая простыня опускалась с небес, облепив мои крылья. Завидев темный остров в море городских огней, грачи посыпались вниз, объединяясь в рваный силуэт и превращаясь в части человеческого тела, спеленутого одеждой.

47

Я лежал во дворе Музея природоведения в обнимку с каменной крокодилихой. Эти подробности, конечно, выяснились потом, а вначале я просто очумело водил головой влево-вправо, пытаясь понять, что происходит.

Долгое время ничего не происходило. Глаз мало что различал в кромешной тьме. Мой раздутый живот упирался в ледяную каменную глыбу, которая с равной вероятностью могла быть поверженным идолом с острова Пасхи или же статуей известного всему миру массовика-затейника, отдыхающего в Мавзолее. Впрочем, для острова Пасхи было холодновато. Темное четырехэтажное здание нависало надо мной, как надгробная плита, а вокруг в трауре пускали слезу кусты и деревья.

После отступившего «сна» осталась ломота в суставах и чертовски неприятное ощущение проницаемости кожи. Сквозь нее будто просачивалась вода, и омерзительно тонкие струйки омывали внутренности.

До меня дошло, что наступил вечер, а я все еще жив. Кстати, вывод не такой банальный, как может показаться на первый взгляд. Ведь речь идет о физиологии, и тут даже яйцеголовые не в состоянии договориться, что считать живым, а что – мертвым.

Когда вспоминаю себя – пернатого, да еще многократно продублированного, – становится не по себе. Последняя опора уходит из-под ног. Больше нет ничего устойчивого и непоколебимого. Не за что зацепиться. Паранойя неизлечима.

Я начал ощупывать свою физиономию, чтобы узнать, с какой витриной теперь придется жить и работать. После повторной пересборки почти все осталось на своих местах, но чего-то явно не хватало. Потом я осознал, чего именно: мизинца на правой руке и волос на правой стороне головы. А еще я не досчитался зубов мудрости.

Открытие не из приятных. К тому же мое внезапное асимметричное облысение было вызвано отнюдь не тем, что меня обрили. Я не обнаружил ни малейшего намека на короткие колючие волоски, неизбежные после бритья. Кожа была абсолютно гладкой, будто пересаженной с другого участка тела. Я потрогал тот участок, о котором вы подумали, и нашел его таким же, как и прежде.

Я начинал кое-что понимать. Сколько я потерял во время обстрела – два-три процента плоти? Мизинец, волосы, зубы – вот они, эти проценты. Пожалуй, следовало бы еще поблагодарить судьбу за то, что так удачно распорядилась моими конечностями и отростками. Я ощупал их все, не на шутку опасаясь выявления признаков досадного обрезания. В ногах правды не было, зато кости, мышцы и суставы оказались целы.

В том, что некоторые прочие органы тоже в порядке, я окончательно убедился только тогда, когда почувствовал, что пора отлить. Луна впервые выглянула из-за туч. В этот момент я и узнал в каменной глыбе земноводное.

Я встал и прогулялся вдоль изваяния. Крокодилиха уже отложила яйца, которые я попирал сапогами. На самом деле, конечно, не яйца, а застарелые человеческие экскременты. Место для отправления естественных потребностей действительно было идеальное – тихое, скрытое от посторонних глаз, окруженное благоухающей растительностью летом и защищенное от ветра зимой. Здесь можно было спокойно посидеть и как следует поразмышлять в уединении. Честное слово, чинушам не мешало бы подзаработать деньжат для музея, открыв платный сортир на природе.

Тут-то я и воспрянул духом. Наконец свободен! Влажный воздух осени показался мне молочным коктейлем с фруктовым сиропчиком, которого за свою жизнь я выпил цистерну. Коктейль был самым дешевым, а воздух и вовсе ничего не стоил. Как и свобода.

Вскоре я обнаружил, что у меня тяжелая форма зеркальной болезни: отныне свои половые органы я мог увидеть только в зеркале. Живот раздулся до непристойных размеров и стал твердым, будто орех. Посозерцав нижнюю треть сверкающей струйки, я преисполнился светлой печали, которую лишь усугубило исследование карманов. В те самые проклятые два-три процента вошла и почти вся моя наличность. Портсигар итальяшки уцелел, зато в пальто появилась огромная прореха на спине.

Итак, четко обозначились цели номер один и номер два. Первая – прикрыть чем-нибудь свою невообразимую лысину или сбрить остатки волос, вторая – что-нибудь положить в рот. Желудок вопил, как мутанты Уолтера Миллера-младшего: «Жрать! Жрать! Жрать!»

Я двинулся по тропинке, протоптанной облегчившимися горожанами, при свете подленькой октябрьской луны. Тусклые звезды высыпали возле нее, точно юношеские прыщи вокруг фурункула. Облачность окончательно рассосалась. Ближе к горизонту разливалось грязно-белесое сияние города.

Крокодилиха оказалась не одинока. Неподалеку стояли каменный медведь, лось с обломанными рогами, волк и бригада деревянных гномов-металлургов. Истуканы, очевидно, должны были вызывать умиление и прилив любви к природе, но почему-то не вызывали ничего, кроме смеха. Трясясь от хохота и холода, я пересекал их уродливые тени. С некоторых пор меня окружали монстры, однако человекообразные оставались вне конкуренции.

Тропинка вывела к дыре в ограде. Притаившись за сеткой, я изучал улицу на предмет наличия патрулей. Если кто-нибудь из патрульных посмотрел «Франкенштейна», то я был его клиентом. Поэтому я вел себя в высшей степени осторожно. Не высовывался, пока не убедился в безопасности движения. Прохожих я не заметил, из чего заключил, что уже далеко за полночь. Редкие машины проносились мимо, как корабли пришельцев, – никому не было дела до одинокого бродяги-инвалида. И только светофоры строили мне глазки.

Я решил держаться подальше от площади Независимости и потащился в сторону зоопарка и граничившего с ним университетского ботанического сада. Мои планы на будущее пока не простирались дальше того, чтобы набить желудок. Понятно, на продовольственные магазины рассчитывать не приходилось, а для кражи со взломом я еще не созрел. В конце улицы я весьма кстати наткнулся на трейлер-киоск «Венский вальс», который иллюминировал окрестности, будто новогодняя елка.

Воображаю, как привлекательно выглядела моя одноглазая рожа в мигающем свете разноцветных лампочек! Я подбирался к окошечку левым боком, предусмотрительно выставив перед собой купюру и не очень представляя себе, сколько может стоить пара этих самых «венских» сосисок. Зевающая девица, похожая на списанную с ипподромной конюшни печальную лошадь, оторвалась от «Незнайки на Луне» и нехотя принялась лепить мне ужин.

Одного глаза было маловато, чтобы поглядывать по сторонам, читать прейскурант и следить за непредсказуемыми реакциями сосисочницы. К моему неописуемому восторгу, денег хватило на целых два «хот-дога», да еще на стакан горячего кофе. Я получил даже монеты на сдачу – четвертаки с трезубцами. Как, однако, быстро все меняется! Хорошо, что я не нумизмат.

Я облокотился на прилавок и сладострастно впился зубами в нежно-белую булочку, словно вампир в шейку любовницы. В этот момент девица разглядела меня получше, и ее опасно передернуло. Родная, нельзя же так волноваться! Чтобы немного ее успокоить, я решил завести непринужденный разговор.

Для начала осведомился, который час. Оказалось, всего лишь без двадцати десять. Ха! С тех пор как меня упрятали в психушку, население явно стало вести более здоровый образ жизни. Девица нервно поглядывала по сторонам, пока я пытался выяснить степень ее семейной обремененности. Паршиво сваренный кофе бурлящей лавой растекался по внутренностям, но, к сожалению, слишком быстро остывал в стакане.

Уже собираясь отчаливать, я покосился вправо и чуть не поперхнулся: неподалеку прогуливался классический интеллигент в очках и шляпе. Шляпа выглядела достаточно объемной, чтобы прикрыть от дождя и нескромных взглядов мою большую умную голову, а интеллигент – достаточно издерганным, чтобы всполошить всю округу. Я начал мыслить, как бы покультурнее убедить его в необходимости делиться со своими ближними, но все разрешилось само собой.

На моего седовласого очкарика наехали самым наглым образом.

48

Да, жизнь меняется стремительно – и не в лучшую сторону. В наше время хотя бы требовали сигарету и только потом обижались, если сигарет не оказывалось. Теперь же, очевидно, даже не снисходят до разъяснительной беседы.

Короче, из-за ближайших кустиков вынырнули четверо малолеток и принялись пинать обладателя очков и шляпы с беспричинным азартом. Девица поспешно забаррикадировала свой «Венский вальс».

Радикализм нынешних сявок меня прямо-таки угнетает. Во всяком случае, мне с моей рефлексией до них далеко. Эти были не из «кислотной» молодежи, а с юношескими иллюзиями расстались еще в яслях. Очкарику сразу дали по зубам и заткнули ему рот его же галстуком, чтобы он перестал верещать.

Когда жертва сложилась пополам и сползла на тротуар, подвергнутая рихтовке ботинками, я ощутил выброс адреналина, смял в гармошку пластмассовый стаканчик и направился к месту экзекуции, на ходу дожевывая свой остывающий «хот-дог». Шляпа, валявшаяся в сторонке, привлекала меня не меньше, чем возможность заиметь благодарного квартиросдатчика хотя бы на одну ночь.

Вблизи на подрастающих шакалов было тошно и вредно смотреть. Они воняли гнилыми зубами и серой из ушей. На гнойно-прыщавых мордах, озаренных луной, отражалось гнусное наслаждение. Об оловянные бельма можно было с успехом разбивать яйца.

Один из придурков раскинул веером пальцы с обкусанными ногтями и повернулся ко мне. У него на губах блестела слюна – казалось, что на этот раз поллюция случилась прямо во рту.

– Чего надо, пидер? – спросил он, растягивая слова для внушительности, отчего его речь звучала, как гайморитно-брезгливое нытье.

Конечно, я уже не тот, что раньше, да и животик затруднял движения – с другой стороны, с ним я чувствовал себя так, словно спереди меня защищал эмалированный тазик. Этим четверым следовало еще немного подрасти. Им не хватало массы. Будь ребятки чуть постарше – и они бы меня уделали. Волей-неволей мне пришлось позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Не забудьте, что они все-таки видели мое лицо, а такое зрелище могло пронять даже безнадежных тупиц.

Я бил их не без удовольствия, хотя и пришлось слегка испачкать руки. Это не значит, что в меня ни разу не попали, – просто моя чувствительность была притуплена. Даже когда ботинок одного из недоносков врезался мне в пах, эффект оказался далеко не сокрушительным. Превозмогая боль, я схватил этот самый ботинок и повернул его градусов на сто восемьдесят.

Что-то громко хрустнуло. Сопляк заорал благим матом и попытался отползти, волоча за собой сломанную конечность. В педагогических целях я наступил на его колено. Он взял самую высокую ноту, которую я когда-либо слышал. Двое его приятелей блевали на тротуар. Еще один, наиболее стойкий и шустрый, прыгал вокруг меня, размахивая перышком с восьмисантиметровым лезвием.

Сил на то, чтобы пропороть пальто, у него не было, поэтому он целил в лицо. Как будто мне недостаточно выбитого глаза! Я протянул ему левую руку, и он полоснул по ней пару раз – царапины получились неглубокие, но парень был заворожен сверканием пера и видом дымящейся крови…

Правой рукой, сжатой в кулак, я выкрошил ему передние зубы. Совесть моя была чиста – через несколько месяцев их все равно доконал бы кариес. Так что ему следовало бы еще приплатить мне за срочную операцию. Даже кольцо, подаренное Эльвирой, пригодилось – камень оставлял глубокие отпечатки в пародонтозных деснах. Клеймо мастера. Нож я забрал себе – пригодится.

Когда все четверо ползали вокруг и скулили, как слепые щенята, наступило время проявить врожденный гуманизм. Я скрючился над спасенным интеллигентом, который шарил ручонками по асфальту в поисках потерянных диоптрий. Я поставил его на ноги и расправил слюнявый галстук. Он прошамкал что-то вроде слезливых слов благодарности и тут, судя по всему, сфокусировал на мне свои близорукие гляделки.

Видели бы вы его физиономию! Она менялась, словно в видеоклипе: вначале озабоченная, затем сморщенная от отвращения, наконец, перекошенная от страха. Он заскрипел сломанным зубным протезом и вырвался из моих дружелюбных объятий.

Пока я оглядывался, выясняя, не привлекла ли драка ненужного внимания, испуганная жертва хулиганов уже захромала прочь, торопливо переставляя хилые ножки. Мои надежды провести ночь под крышей и угоститься чашкой горячего чая таяли как дым. Чертовски обидно. В кои веки совершил доброе дело и не нашел понимания.

Интеллигент удалялся по направлению к ближайшей станции метро. Бедняга так спешил смыться, что даже забыл закрыть расстегнувшийся «дипломат». Оттуда выпархивали листы бумаги и липли к грязи.

– Эй! Подождите! Стой! Дядя! – орал я ему вслед, но мои призывы его только подстегивали. Несколько бумажек скользнули прямо в шляпу, о которой он тоже позабыл. И на том спасибо. Я нахлобучил ее себе на голову и пробежал взглядом по заголовкам, напечатанным крупным шрифтом.

Похоже, интел был университетским профессоришкой или кем-то в этом роде. Статейки, которые он пописывал, показались мне чрезвычайно актуальными. Что там говорить, правильные были статейки: «Преступность как следствие социальной некоммуникабельности», «Проблема отчуждения в постсоветском обществе», «О доминировании ницшеанских идей произвола»…

В другое время я, пожалуй, прочел бы всю эту чушь. Но не теперь. Тезисы доклада об отчуждении я аккуратно сложил вчетверо и спрятал в карман. Будет чем подтереться.

Поскольку четверо подонков снова обретали подвижность и начали поносить меня на своем подростковом новоязе, я профилактически пнул каждого под ребра и направился в сторону зоопарка, манившего густой тенью, а также глубокой тишиной кладбища диких животных. Я и сам чувствовал себя животным. В наследство от цивилизации мне достались только прямохождение и вторая сигнальная система. Все прочее – инстинкты, сиюминутность существования, способы выживания – можно было смело уподобить звериным.

* * *

Город – гигантская ловушка, где теряют жизнь. Одни – медленно, другие – быстро. Четвероногих привозят сюда, чтобы умертвить при помощи поточной технологии; двуногие приходят сами. Кладбища разрастаются, уходят под землю, формируют подземные этажи. Повсюду накапливается информация о смерти – она висит в воздухе, и она же отпечатана в камне. Гигабайты и терабайты отравы, рака, СПИДа, белокровия, не подверженные противодействию ветра, солнца, антивирусов, времени. На редкость стабильные программы самоуничтожения расы идиотов.

Так о каком будущем твердят наши «вожди», заживо разлагающиеся в своих кабинетах?

49

Свой первый ночной приют в качестве бездомной собаки я обрел на задворках зоопарка, там, где к его ограде примыкают покосившиеся развалюхи – клочки, оставшиеся от бывшей Клочковской улицы. Вначале хотел сунуться в местечко потеплее – какой-нибудь антилопник или бегемотник, – но потом посмотрел на четырехметровый забор и увял. Охрана рядом, да еще братья меньшие поднимут шорох – оно мне надо?

Решил не дразнить судьбу, залез в тут же попавшийся на глаза полуразрушенный сарай и скорчился среди разбухших от влажности досок и мертвых пауков.

Сквозь щели задувал ветер и светили звезды. Сон долго не приходил. От нечего делать я смотрел на то, как мигающие точки пересекают темные провалы. Все происходило ужасающе быстро. Незаметно и сам провалился в одно из бездонных ущелий. Но там уже не было звезд.

* * *

Проснулся я от холода. И почувствовал себя резиновым мешком, наполненным стылой кровью. Как ни крутись, согреться уже невозможно – организм промерз насквозь. Вот когда с тоской вспоминается обывательское житье-бытье! Скучно до одури, зато тепло до сладкого мления. Эх, ванночки, кроватки, грелочки, комнатные тапки…

Я вдруг ощутил тщательно скрываемую привязанность к гобеленам с оленями и разнокалиберным слоникам на комоде. Было в этом что-то здоровое, что-то чрезвычайно привлекательное: тупая, непоколебимая уверенность в прочности заведенного раз и навсегда порядка. Мол, наши гнездышки вечны, а сами мы никогда не умрем!

Мне же, чтобы не умереть, требовалось хотя бы немного размяться. Разгибаясь, я хрустел, как новенькая купюра. Орион – созвездие, ненавистное всем замерзающим, – ярко пылал на юге сквозь мутную линзу земной атмосферы. Лужи покрывались коркой льда, стекленели, словно глаза умирающего. Природа тоже превращалась в убийцу. Она оставляла слишком мало шансов дотянуть до утра.

Низко надвинув шляпу на глаза, я выбрался из своего укрытия. Глухая ночь заткнула глотку городу. Вся влага вымерзла; меня окружал грязный хрусталь. Я подумал, а не податься ли в ближайшую церковь, но потом решил не подвергать испытанию поповскую добродетель. И паперть отложим на крайний случай, тем более что конкуренция там пострашнее, чем в нефтяном бизнесе.

Бездомные собаки собрались на узкой полосе незамерзающей земли над теплотрассой. От люков валил пар. Четвероногие дремали в прострации. Я настолько закоченел, что был не прочь улечься рядом с ними, чтобы они согрели меня своими телами в «трехсобачью» ночь…

При моем приближении псы забеспокоились. Потом началась настоящая паника. Злобное рычание, похоронный вой, жалобный скулеж. Самые трусливые отбежали шагов на тридцать и погавкивали с безопасного расстояния. Огромный кобель вообразил себя хищником и низко припал к земле, приготовившись атаковать. Я понял, что этот не отступит, и предпочел удалиться спиной вперед.

Итак, собачки меня на дух не переносят. Чем-то я им не нравлюсь. Наверное, плохо пахну. Ничто не проходит бесследно – в глубине души я никогда в этом не сомневался.

Отвергнутый всеми, я продолжал одинокое путешествие через стылую пустыню безумия. Меня необъяснимо влекло к реке – я осознал это лишь тогда, когда увидел берег, усеянный сколиозными скелетами деревьев, и горбатый мост, вспучившийся над водой.

Ну и что дальше? По-моему, здесь, в низине, было еще холоднее. Вялый поток маслянисто поблескивал, словно черный гладкий червь. Ему оставалось ползти два-три километра до своей гранитной норы.

Я вовремя услыхал шум двигателя и спрятался в подворотне. Мимо протарахтел патрульный «луноход». Было что-то действительно лунатическое в его блуждании по безлюдным переулкам. Душевнобольной автомат – и четыре таких же находились внутри…

Прижимаясь спиной к заиндевевшим доскам, я пытался справиться с очередным наваждением. Это внутреннее противоборство уже отдавало шизофренией. Учитывая мой диагноз, я сомневался, что один мозг может вместить в себя подобный букет (смотри выписку из истории болезни).

На смену холоду пришел распад – ощущение гораздо более страшное.

Во мне образовалась трещина, которая изолирующей границей рассекла оба полушария и скальпелем пустоты разделила поселившихся внутри «сиамских близнецов». Пришлось привыкать к постоянному присутствию дегенеративного двойника за непроницаемой пеленой толщиной в одну миллионную долю секунды. Этого ничтожного временного сдвига оказалось достаточно, чтобы разрушить зыбкий континуум личности.

Открылась нора в сознании, ведущая в другую реальность. Не врата освобождения, а черный ход для похитителя теней. Туда истекала жизненная сила. Утечка была тем интенсивнее, чем отчаяннее я сопротивлялся. Изменить что-либо казалось невозможным. Оставалось расслабиться и попытаться получить удовольствие. Впрочем, удовольствие – всего лишь еще одна химера…

Я снова слышал шум реки. Но не того жалкого, загаженного ручейка, который протекал поблизости, а великой теплой реки, мистического потока, навсегда преображавшего все, что погружалось в него. Однако это была только бессмысленная и бесполезная часть истины. Остальное знал тот, другой, спрятавшийся за пеленой. Способа объединиться не существовало.

Нестерпимая головная боль, конфликт, зародившийся в двигательном центре, мучительная ломка, неконтролируемый танец мышц, нервов и костей снова вытолкнули меня на панель, и я потащился под мост в полной уверенности, что несу внутри себя еще одно – нечеловеческое существо. Инопланетного паразита. Тварь, проникшую из сумеречного кошмара. Воплощение направленного влияния вудуистов из «Маканды».

Не мешало бы теперь появиться этому вечному искусителю Фариа и объяснить, что со мной происходит. Но не было Фариа, и не было спасения.

Хватит обманывать себя. К тому моменту обе шизоидные личности находились в измененном теле. Разделение сознания только что завершилось. Дело оставалось за малым – разделением плоти. Природа брала свое.

Проще говоря, у меня начинались самые настоящие родовые схватки.

50

Конечно, это уникальная хохма, однако мне было не до смеха. «Нормальной» беременностью тут и не пахло. Когда медицина бессильна, компьютерные аналогии вполне уместны. После того как мозг плода окончательно сформировался, началось копирование данных из мозга носителя.

Для бедняги Макса это означало страшноватый опыт «переливания» сознания и пребывания в двух местах одновременно. В финале процедуры две идентичные личности оказались связаны друг с другом не только физически, но и телепатически. Их соединял канал восприятия с нулевой временной задержкой.

Описывая дальнейшее, я должен был бы присовокуплять к каждому предложению слово «вероятно» и не поступаю так только ради экономии чернил и терпения того, кто будет разбирать эти каракули, нацарапанные чужой рукой.

* * *

…Под мостом был чернильный мрак. Сюда не проникал свет, отброшеный текучим зеркалом. Вода еле слышно плескалась об опоры. Место мало напоминало родильный покой, но выбирать не приходилось.

Я не сошел с ума, хотя был очень близок к этому. Предрассудки мне не чужды, поэтому меня не на шутку взволновал вопрос, кто же я все-таки: мужик, баба или какой-нибудь паршивый гермафродит? Признаки пола прощупывались вполне однозначные, однако вскоре стало ясно, что боль не отпустит и я должен сделать самому себе харакири или «кесарево сечение». При мысли об этом волосы на левой стороне головы начинали шевелиться. Прямо под шляпой.

Такой изысканой гадости я не ожидал даже от латиноса. Впрочем, я опять поторопился с выводами. Если бы люди из «Маканды» действительно использовали меня в качестве ходячего инкубатора, то вряд ли пытались бы убить. Я искал причину в настоящем, искал ее в прошлом. Ползал по темному хранилищу памяти, как подслеповатый архивариус, пока не наткнулся на «анхи».

Я вспомнил собственное воскрешение, восстановление поврежденных тканей, искажение генотипа. То был единственный случай вторжения нечеловеческого. Другого объяснения я не находил. Можно было притянуть за уши мутагенный фактор – Чернобыль, атолл Мороруа или озоновые дыры, – но, честное слово, мне больше импонировало считаться жертвой древней магии, чем современной глупости. Да и вообще чувствовать себя невинной жертвой было неплохо. Каюсь в мазохистском грешке!

Какая только чушь не лезла в голову, пока мы лежали под мостом.

«Мы» – это я и ОНО. ОНО копошилось в жуткой темноте, управляемое инстинктом, природу которого ни один из нас не понимал. Этот инстинкт безжалостно гнал ЕГО наружу. ЕМУ еще предстояло получить родовую травму, ощутить свободу и кошмарное одиночество.

Раздвоение не означало конец внутренней изоляции. Мы вовсе не испытывали чувств, присущих однояйцевым близнецам или хотя бы родственникам. Двое составляли одно. Очень просто и совершенно непостижимо. Вывих эволюции. Чудовищный дуплет из дьявольской пробирки. Мечта двуполых о продолжении рода…

Я еле сдерживался, чтобы не заорать. Когда боль стала нестерпимой, рука сама нашла в кармане нож, который я отобрал у плохиша – истребителя интеллигентов. Я не соображал, что делаю. В те минуты мое существование имело единственную цель: любой ценой разрешиться от тяжкого бремени. Избавиться от плода, причиняющего страдания. Это было даже сильнее инстинкта самосохранения.

Все происходило в предельно антисанитарных условиях. Добавьте к этому почти полную темноту. Вот когда и присутствие Верки не помешало бы…

Лежа на спине, я раздвинул полы пиджака и ощупал гладкое полушарие живота. Кожа была натянута, как оболочка дирижабля.

Моя рука не дрожала, превратившись в манипулятор разделочного робота.

Я осторожно проткнул живот чуть ниже пупа, введя лезвие не глубже, чем на сантиметр. Ничего не почувствовал – это был тот случай, когда очень сильная боль вытесняет все остальные ощущения.

Нож – не скальпель, и сделать им аккуратный разрез довольно сложно, особенно если больше всего на свете боишься повредить то, что находится внутри. Недоделанный хулиган не потрудился даже заточить лезвие. Оно оказалось зазубренным и местами покрылось ржавчиной. Да и сталь была так себе. Процесс сильно смахивал на открывание консервной банки негодным инструментом.

По мере того как разрез удлинялся, до меня начинало доходить, что я, наверное, сдохну. Ну, если не сдохну, то импотентом стану совершенно точно. Я воспринял это с удивительным равнодушием. Гораздо сильнее меня занимали проблемы чисто технические. Я не столько резал, сколько пилил, порой теряя сознание от боли, однако рука продолжала двигаться с хирургической точностью. Как я теперь понимаю, все объяснялось тем, что сознание терял только один из двоих…

В момент внезапного просветления я почувствовал, что мои усилия не напрасны. Некто стремился выбраться наружу, раздвигая ткани. Боль отступила; я пришел в себя. Это было недолгое облегчение перед самым концом. Я осторожно протянул руку… и прикоснулся к мохнатому кокону.

От охватившего меня ужаса задрожали пальцы, которые погрузились в густое сплетение липких нитей. К мысли о том, что эмбрион в наличии, я уже немного привык, но никак не ожидал, что он окажется похожим на гигантскую куколку шелкопряда. Вместо пуповины нас соединял отросток кишки. С него стекала слизь, разбавленная кровью. Мой сведенный судорогой желудок едва не выпрыгнул вслед за «младенцем».

Однако сокращение мышц лишь ускорило дело. ОНО – я имею в виду это создание – продвигалось на волю короткими рывками. Постепенно его округлый силуэт заслонял тусклые отблески луны на воде…

Теперь я испытывал ни с чем не сравнимое омерзение. Скверна проникла так глубоко, что стала неотторжимой частью двойного существа. Мое ущербное «я» металось в разомкнутом кольце, превратившемся из единого организма в диполь «человек – кокон». На одном полюсе жизнь угасала, будто в увядающем цветке, другому цветку только предстояло распуститься.

Умирание и рождение были слиты воедино. Колыбель и гроб – иногда это одно и то же. Я чувствовал, что стремительно дряхлею. Кожа съеживалась, словно серый бумажный пепел. Зубы шатались при каждом выдохе…

Эта тварь, будь она проклята, выпила меня без остатка. Она жадно впитывала в себя все, что я знал об этом мире. Ее аппетит был чудовищным. Она пробуждалась после нескольких тысяч лет небытия. Мозг превратился в муравейник, населенный миллионами призраков. Все они были охвачены ужасом перед абсолютной слепотой, глухотой, немотой…

Последнее, что я помню: мои руки протянулись, чтобы помочь ему (или мне?) освободиться. Затем провал в памяти размером с целую жизнь.

Отключение системы.

Замораживание.

Пустота.