Двери паранойи Дашков Андрей

52

Вот уже третью неделю я живу в «люксе» отеля «Националь» на авеню имени Ленина, и жизнь моя не лишена приятности. Фариа и его «Беатриче» снимают соседний номер, как законные супруги. За четыре предыдущих вечера я успел отгрести около восьми штук на рулетке. Мелочь, а приятно. Могло быть и больше, но я не зарываюсь, играю в щадящем режиме, втираюсь в доверие к местной неискушенной публике и стараюсь не привлекать к себе особого внимания беспогонных шестерок из службы безопасности. Не потому, что труслив, а чтобы без помех довести дело до конца. Какое дело – еще не вполне ясно. В общем, боссу виднее.

Выигранная «капуста» идет на оплату гостиницы, невинные ночные забавы, и еще остается Верке на мелкие расходы. То есть на французскую косметику и водку «Абсолют». Хотя финансовый вопрос на повестке дня не стоит. В этом отношении Фариа незаменим и всегда способен добыть столько, сколько надо. Причем в любое время дня и ночи и в любой валюте. Меня как истинного аристократа происхождение этих денег и подобные низменные материи совершенно не интересуют.

Совсем забыл: здесь меня на полном серьезе принимают за итальянца, а Фариа еще и во всеуслышание величает «вашим сиятельством» и «господином графом». У портье записано: то ли Фоско[21], то ли Тоцци – почерк сам черт не разберет. Самое смешное, что инициалы на крышке портсигара, который я забрал у мертвого макаронника, совпадают с моими собственными, а надпись «Consumatum est!», оказывается, означает «Свершилось!». Что же именно свершилось – хрен его знает. Я свободно болтаю на английском, арабском, само собой, на итальянском и даже на латыни. На русском – с акцентом. Босс – сущий полиглот, мать его так! Впрочем, у него же нет матери…

Вселившись в номер, я долго изучал себя в зеркале. Настоящий герой-любовник из немого кино! Смуглый, тощий (выносливый, значит), усики и бородка весьма утонченной формы, зубы белоснежно-фарфоровые, глаза непроницаемо черные, глазные яблоки с синеватым отливом. То, что находится между ног, пока не причиняет ни малейших неудобств.

Зато я полностью излечился от эротомании. Псевдофешенебельных дам, посещающих казино и кабак, я созерцаю исключительно с эстетической точки зрения. Они меня не вдохновляют. Их экстерьер и манеры не выдерживают никакой критики. Пресловутой «загадочной славянской душой» даже не пахнет. Видимо, спрятана глубоко и надежно. Еще бы: такое сокровище надо беречь как следует!

Власть развращает быстро и бесповоротно. У меня уже появились барские причуды. Например, вчера послал Верку по делу. Самому лень. Через час она явилась, принесла в зубах адресок издательства. Я черкнул письмецо графоману, засветившему меня в своей книжонке. В первом письме были только воспоминания – чтобы не спугнуть. Велел отправить его немедленно, но конвертик сделать попроще. Пусть думают, что я все еще в бегах. Босс не возражал, хотя на моих протеже ему плевать с высокой башни. В отношении моей особы у него железное правило: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало»…

На людях я делаю вид, что воспылал порочной страстью к игре. Совмещаю приятное с полезным. За столом завязывается множество интересных знакомств. Иногда бывает очень трудно сдержать смех. Среди партнеров преимущественно бандиты, бизнесмены и «золотая молодежь» в возрасте от пятнадцати до шестидесяти пяти. Но играют как сущие младенцы. Я тоже не гений рулетки, однако у босса есть своя система, а кроме того, он вовсю использует наше правое полушарие, куда меня не пускают дальше прихожей.

Неделю назад впервые попробовал осторожненько навести справки об Эльвире. Оказалось, жива моя корова и пребывает в полном здравии! Ничего плохого с ней, конечно, не случилось. Она по-прежнему процветает. В городе ее знают многие, но играет она редко, а когда все же играет, то предпочитает казино «Три семерки».

О «Маканде» я пока помалкиваю, чтобы никто ничего не заподозрил.

Всему свое время. Прежде чем ехать знакомиться с солидными людьми, надо организовать себе солидное прикрытие. Мой «консультант по юридическим вопросам» Фариа занимается этим вплотную. Позавчерашним утром я уже листал бумаги с грифом собственной фирмы и лицезрел мордоворотов, нанятых в местном охранном агентстве.

Если я правильно понял, торговать мы будем прошлогодним снегом, но об этом пока никто не догадывается. Днем мы шатаемся по офисам, а вечером наступает гораздо более плодотворное время неформального общения. В делах и махинациях я не смыслю ни бельмеса, но боссу палец в рот не клади. Никто и не пытается.

Фариа тоже парень не промах. Чем дальше, тем больше он напоминает мне Клейна. Такой же загадочный, такой же обреченный. Фанатично предан идеям выживания. Характер нордический. Во всяком случае, я совершенно спокоен насчет мертвеца, который спрятан в спальне снятого Фариа загородного домика.

Мертвец покоится в самом настоящем саркофаге – килограммов сто пятьдесят бронзы, испещренной орнаментом и символами идеографического письма. Вещь антикварно-футуристическая, если вы понимаете, что я имею в виду. Крышка идеально подогнана и неизменно покрыта инеем при любой внешней температуре – до сих пор не ощущается ни малейшего запаха. Откуда взялась эта большая консервная банка, мне неизвестно, и я понемногу отвыкаю задавать дурацкие вопросы.

Так о чем я? Ах да – о домике. Он трехэтажный, но над землей возвышается только один этаж. Это бывшая дачка какого-то высокопоставленного коммуниста. Тот, видимо, рассчитывал продержаться до Страшного суда, но не вышло. Его доконали простатит и тяжкая работа. Как говорится, сгорел, служа народу.

После распада Советского Союза дачка была приватизирована и эволюционировала из мафиозного «санатория» в международный катран, а затем в дворянское гнездышко. Теперь это тихая приличная норка, где можно протянуть достаточно долго даже после атомной войны.

Я появлялся здесь всего дважды: в первый раз – в «день рождения», чтобы спрятать покойника, во второй раз – сегодня утром, чтобы доукомплектоваться приготовленным для меня барахлом. Среди барахла – итальянская пушка с лицензией, сотовый телефон, рекомендательные письма, нацарапанные, по утверждению Фариа, рукой самого Берлускони, кредитные карточки, дорожные чеки и саквояж с национальной валютой в банковской упаковке. Смехотворный маскарад с точки зрения босса, но совершенно необходимый для меня. Как поется в песне, ставшей народной: «Когда иду я в балаган, то заряжаю свой наган…»

После завтрака выяснилось, что изображать делового не придется до самого вечера. Босс пожелал залезть в интернет. Фариа почти мгновенно организовал нам индивидуальный кабинет с кондиционером в приличной (на вид) конторе, и я часов шесть пялился на экран «пентюха», словно какой-нибудь свихнувшийся яйцеголовый. «Листал» доклады по этнографии, исследования бихевиористов, сведения о ведическом культе. Почти все – на английском или испанском.

От напряжения и от обилия информации пухла голова, и я периодически ублажал себя холодным пивом. Верка тоже частенько наведывалась к холодильнику. Я ей не запрещаю, хоть она и служит у меня шофером, – если что, откупимся от гаишников. Тем временем Фариа успел хлопнуть в деберц всех охранников по очереди и по нескольку раз каждого.

Наконец пытка знаниями прервалась. Я звякнул Гошику (сорок два года, любитель саун, девок, автомобилей «понтиак» (Гоша вообще весь на понтах) и русского дворового романса. Я специально проиграл ему около двух штук – пустяк, говорить не о чем, зато он проникся ко мне неподдельной симпатией).

Гошик как раз объезжал дозором свои бензоколонки, перетряхивая (или перетрахивая) кадры. Когда он услышал, что сегодня вечером в «Семерках» будет крупная игра, то коротко бросил: «Понял», – и отправился «набивать наличку». Смешной крендель, но может оказаться полезным. С Эльвирой его объединяли совместные розовые воспоминания о школьных денечках и доля в одной транспортной компашке.

Именно от Гошика я получил наконец более или менее конкретную информашку. Произошло это вчера, во время грандиозной пьянки в «Центральном». После двенадцатой рюмки у Гошика слегка развязался язык. Громко икая, он поведал мне о том, что Эльвира свалила за бугор и, по всей видимости, надолго, если не навсегда.

Я не на шутку опечалился. Наша встреча с любимой откладывалась на неопределенный срок. Отъезд был спешным, но хорошо подготовленным; все деньги предусмотрительно и заблаговременно переведены в зарубежные банки и осели на счетах офшорных компаний. И никто, даже ближайшие деловые партнеры, не знали, где хозяйка теперь ловит ультрафиолет. Впрочем, большинство этих самых партнеров, вероятно, смылись вместе с нею. Или торчат на дне глубокого озера в цементных башмаках. А в таком положении трудно разговаривать.

Итак, сучка спряталась. И наверняка не хуже, чем Мартин Борман в сорок пятом. От кого же? Неужели от властей? Вряд ли наверху что-то существенно изменилось за последние годы. Во всяком случае, я в это не верил. Может быть, Эльвиру разыскивали ребята из «Маканды»? Если так, то мне доставит особое удовольствие организовать их трогательную встречу.

И все-таки не напрасно я обхаживал этого свинопаса Гошика. После шестнадцатой рюмки тот невнятно проболтался о Маме. Босс мягко попенял мне за тупость. Черт, я как-то совсем упустил из виду, что Эльвира не из яйца вылупилась…

Если я правильно понял, Мама держала легальный игорный дом (все те же «Три семерки», навевавшие теплые воспоминания о самом доступном портвейне моей розовой юности) и по части стервозности могла дать дочери сто очков вперед.

До чего же интересное кино намечалось! Можно было, конечно, взять штурмом Мамину хату, но босс предпочитал воевать на чужой территории.

Другого свежеиспеченного приятеля я подобрал в частном клубе, где он развлекался со своей любовницей при содействии какого-то пушера из азиатов. Парочка уже мягко вставилась, но не настолько, чтобы потерять вкус к порочному времяпровождению. Толку от них будет маловато, впрочем, для массовки сойдут и эти.

Подготовившись к встрече с Мамой, босс расслабился, а я воспользовался удобным моментом и решил совершить небольшую экскурсию по местам своей боевой славы. Меня побуждала к этому вовсе не дурацкая сентиментальность, а желание протестировать собственную странноватую память, в которой уживалось несколько параллельных прошлых.

Я взял с собой только Верку. Охрана была чистым декором, и никто не мог отвести угрозу – я понимал это, хотя босс и Фариа держали меня за недоумка.

53

Разочарование следовало за разочарованием. Сначала я велел Верке подъехать к «Черной жемчужине». Я был далек от мысли, что Виктор до сих пор заправляет клубом, – и не ошибся. Более того: никакой «жемчужины» уже не осталось и в помине. Новые хозяева превратили заведение в огромный всепогодный кабак, пристроив к нему летнюю площадку и обнеся ее кирпичным забором.

Так что я не увидел даже двери, в которую мы когда-то вломились с Клейном, прежде чем нашли приключения на свои головы и задницы. Зато сохранилась чугунная решетка, возле которой меня чуть не пристрелили. Сильно поредевший сад, задушенный плиткой и асфальтом, превратился в гигантскую корявую икэбану. Уличные фонари источали в наступавших сумерках печальный свет…

Очередной каприз больного воображения? Вряд ли. Нахлынули воспоминания, больше похожие на эффект дежа вю. Было, не было. Гадание на кофейной гуще. Я помнил все, вплоть до запахов и отражений в лужах, однако настоящая картинка оставалась неуловимо фальшивой. Казалось, в любой момент она может рассыпаться, словно мозаика, затем с такой же легкостью сложиться вновь из тягучей материи грез – в пространстве или во времени, – но при этом будет нарушено главное свойство реальности – непрерывность, создающая иллюзию, которая длится целую человеческую жизнь.

Я снова сел в машину, и Верка повезла меня к моему бывшему жилищу.

Я курил, глядя в окно. Город был знакомым и незнакомым. Как всегда, отличие заключалось в одной или нескольких незначительных деталях. Искать критерии «нормального» сознания было с моей стороны проявлением детской наивности. Босс существовал в абсолютно релятивистской вселенной, поэтому он везде был дома и везде был чужим. Странник в зыбкой мгле… Я же еще цеплялся за спасательные круги, брошенные теми, кто был заперт вместе со мной в этой невидимой клетке, но круги неизменно оказывались камнями, тянувшими на дно…

Мой двор. «Царь природы» продолжал победоносно топтать шарик. На месте парка теперь был гаражный кооператив – лоскутное одеяло из шлакоблока и кирпича, пропахшее бензином и выхлопными газами. Подростки тупо пинали мяч в «квадрате» на крохотном обледенелом пятачке. Рядом чадила подожженная автомобильная шина.

В конце черной аллеи, образованной голыми стволами, тускло светились окна детского сада. На его территории, обильно поросшей кустами сирени, обычно теряли невинность обитатели родного микрорайона. Я мог бы показать павильон, где это важнейшее событие произошло и со мной. А вот тут я выкурил свою первую сигарету. В том подъезде впервые взял в руки сборник рассказов Эдгара По и глотнул водки. На скамейке, от которой остались два жалких столбика, когда-то услышал «What Can I Do»…

Какие еще свидетельства нужны, чтобы убедиться в том, что именно здесь ты провел свое детство и юность?

На всем лежала печать загнивания и обреченности. В этом можно было отыскать даже некий эстетический момент – ведь находят же его в безголовых и безруких статуях, в изъеденном эрозией Парфеноне и в куда менее величественных развалинах, включая древние общественные сортиры…

День незаметно растаял, выскользнул из рук. Я дожевал сигарету, разглядывая свои окна и балкон. На веревках болталось сохнущее белье. Вместо темно-зеленых штор окна были завешены грязно-розовыми занавесками.

Через минуту-другую на балкон вышла раздетая женщина и принялась снимать белье, потряхивая внушительными молочными железами. Кормящая мать. Для дворового конкурса на звание «Мисс бюст» было, прямо скажем, холодновато. Это меня и настораживало.

То, что моя квартира занята посторонними, не вызывало никаких эмоций.

Я не чувствовал себя обделенным судьбой или изгнанным из собственного дома.

Кроме того, панельную пятиэтажку нельзя назвать домом в полном смысле слова – для этого она не обладает индивидуальностью. Это была просто ночлежка, впрочем, не самая худшая из существующих. Низкие потолки придавливали к полу; тесные узкие комнаты исподволь навязывали обитателям свой формат. О результатах воздействия среды обитания на психику можете судить по мне.

(Так кого же выкармливает своим молоком морозоустойчивая самка?)

В этот момент раздвинулись занавески в темном окне спальни. Я увидел два тусклых красных глаза, обозревающих двор. Только глаза – и ничего похожего на бледное пятно лица. Тень была за стеклом – тень, управляющая человеческими муляжами…

На какое-то мгновение меня охватила паника. Босс холодно посмеивался в уголке мозга – как человек, наблюдающий на улице за растерянной собачкой.

Подобная шоковая терапия была мне не в новинку. Я взял себя в руки, вспомнив, что и так уже подзадержался на этом свете.

Без увеличительных стекол страха все выглядело гораздо обыденнее. Две красные точки могли быть, например, лампами какого-нибудь прибора. Или индикаторами включенной сигнализации… Чушь! Я по-прежнему пытался спекулировать.

В любом случае делать здесь было нечего. Я хлопнул Верку по плечу и велел возвращаться в отель.

В час пик по проспекту тащилось унылое стадо автомобилей. Картина вполне мирная, но я без труда вообразил, как все выглядело в ту ночь, когда тут постреливали из автоматов и чуть не угробили меня вместе с «призраком». Проспект пролегал мимо парка, с которым тоже было связано немало потрясений в одном из прошлых «сновидений».

И наконец показалась стеклянная многоэтажка конторы, где я трудился с восьми до пяти, как заведенная кукла, – в общей сложности шесть лет жизни коту под хвост. Лучших лет! Теперь фасад был заляпан незнакомой рекламой. Я увидел даже окно кабинета, из которого выбросился мой шеф.

Бесполезная поездка. Я впустую растрачивал отведенное мне время. Отведенное для чего? Само отсутствие ответа на этот вопрос действовало завораживающе. Хуже того – с закатом солнца (а в ноябре оно закатывается очень рано) у меня начался легкий мандраж. Поначалу я довольно смутно представлял себе, что нас ожидает. Чем дальше, тем все отчетливее вырисовывалось, что не ожидает ничего хорошего. И все же это было только предчувствие, безжалостно подавленное боссом в самом зародыше.

Чужое лицо; мистический союзник; прикрытие в виде Фариа и охраны – на первый взгляд, беспокоиться не о чем. Однако я лучше любого другого знал, что шутить с Эльвирой вредно для здоровья. А босс собирался сделать именно это.

54

Около десяти вечера я ввалился в «Три семерки» в теплой компании Фариа, двух телохранителей, Гошика, Серого, его Анжелки и Равиля (так звали пушера, тоже пожелавшего рискнуть своими нетрудовыми).

Казино занимало первый этаж огромного мрачного здания. Снаружи – советская символика и колотый гранит. Сталинский ампир. Этот нетленный архитектурный труп гальванизировала веселенькая иллюминация. Внутри имелось все необходимое для порочно-приятного времяпровождения и успешного морального разложения.

Судя по всему, обо мне уже пронесся легкий слушок (дескать, появился форинер при бабках, которые не пахнут, – и без этого европейского чистоплюйства, заставляющего фирмачей шарахаться в сторону при первом же столкновении с нашей пованивающей действительностью). Еще в вестибюле я заметил пару-тройку проституток, которые были не прочь меня подоить. Но их оттеснили люди действительно озабоченные и повлекли нас дальше, чтобы продемонстрировать достоинства настоящих доильных аппаратов, которых здесь было несколько – на любой вкус. Кто-то успел уведомить персонал, что я играю по-крупному. Дорогой клиент. Во всех отношениях.

Вид у меня был брезгливо-скучающий, как и положено малому, который везде побывал и перетрахал пол-Европы. Фариа держался рядом. Саквояж с деньгами в его руке не слишком бросался в глаза.

Огромный зал, в котором застыли острова электрического света, не производил приятного впечатления. Устроено все было с размахом, однако истинного шика, приобретаемого в результате устойчивого влияния многолетних традиций, явно не хватало.

Шлюхи подороже, чем те, что дежурили на входе, уже меня сфотографировали и классифицировали. Оставалось ждать, когда подгребет сутенер. Я покосился на кассу, превращенную в бункер за золотыми перилами. Поблизости от нее прогуливались два шварценеггера в отлично скроенных пиджаках с символикой заведения.

Что-то подсказывало мне, что фишки сегодня не понадобятся. Фоско – не тот человек, который станет забавляться разноцветными цацками на рулетке. Не его стиль. Не та игра, не тот размах и не те суммы, которые могли бы его взволновать. Он был пресыщенным малым. Его сиятельство пронимало только нечто исключительное. Оно (сиятельство) любило сырое мясо, дымящуюся кровь, горы наличных. Если сегодня оно захочет сорвать крупный куш, то выберет баккару или покер – я был уверен в этом.

При внешней безмятежности атмосфера в зале была наэлектризована до предела. Какие-то крысоподобные личности возникали то тут, то там, выслушивали приказания и исчезали, мысленно лизнув хозяйский зад. Меня сканировали десятки пар глазок, заплывших от хронического недосыпания. Все лица – от праздно-любопытных до откровенно опасных – были смазаны, как на плохой фотографии. Даже коротко подстриженные жирные затылки излучали враждебность. Чувствовалось, что здесь недостаточно выиграть – надо было еще суметь унести ноги и деньги. Особенно – большие деньги…

В поле зрения возник поднос с бокалами на фоне декольтированной груди. Пить, конечно, не следовало бы, но босс был спокоен за нашу с ним биохимию. В бокале оказалось обыкновенное шампанское, если не считать каких-то добавок, не имевших ни запаха, ни вкуса и тем не менее мгновенно обнаруженных моим «сожителем». Впрочем, он признал их безопасными.

Я равнодушно скользил взглядом по сторонам в поисках таинственной Мамы, а заодно изучал диспозицию. В глубине зала угадывался проход в другое, затемненное помещение. Возможно, зал для элитной публики. Я окрестил его про себя залом Б… Туалет, офис, бар, пара служебных выходов. Окна заделаны давно и основательно. Под шторами – металлические жалюзи… Количество клиентов при оружии и их холуев было вполне достаточным, чтобы устроить тут локальную войну. Эдак примерно на недельку. Мои телохранители терялись на фоне скучающей толпы себе подобных.

Я постоял возле перил, ограждавших один из рулеточных столов. Гошик и Серый решили разогреться, а босс, по-моему, тренировал наш «третий глаз». Во всяком случае, за то недолгое время, что я торчал рядом с рулеткой, мы могли бы поиметь около штуки. Однако меня не интересовали деньги. Все чувства, включая азарт, вымерзли. Я превратился в ясновидящую машинку, озабоченную поиском объекта.

Пора и мне размяться. Я медленно направился в обход, деликатно позевывая. Не было видно никого, хотя бы отдаленно похожего на Маму. Ночь могла пройти впустую, но это не освобождало от скучной обязанности играть.

В конце концов я очутился за покерным столом, из-за которого тотчас же вспорхнула догадливая мелочь. Недогадливую вежливо приподняли чьи-то люди. Нетрудно было догадаться чьи.

Я невозмутимо смотрел на рассаживающихся игроков, ни с кем не встречаясь взглядом. Жестом отправил Фариа по своим делам. Через минуту тот уже ввязался в почти благотворительную игру за соседним столом.

Соседа справа я пару раз видел в «Национале». У него была репутация осторожного и хладнокровного игрока. Он никогда не прыгал выше своей планки. Ее максимальную высоту мне предстояло выяснить.

Слева оказался рыхлый мужик с мучнисто-белыми руками, которые резко контрастировали с черной тканью пиджака. У него были интересные запонки – на первый взгляд, резная слоновая кость. После второго становилось ясно, что это человеческие зубы, оправленные в золото.

Его соседку – красивую школьницу старших классов – передернуло, когда она тоже поняла, из чего сделаны запонки. Я едва заметно подмигнул ей – боссу были ведомы и более впечатляющие некрофильские причуды. Перехватив мой взгляд, человек нехорошо улыбнулся. Из его собственных зубов могла получиться разве что имитация почечного камня.

Пятой оказалась дама европейского дизайна, отдаленно похожая на Елену Образцову, которая решила расслабиться, но и девочкой для битья она не выглядела, а для того, чтобы претендовать на роль Мамы, ей надо было прожить еще лет двадцать.

Среди подсевших не было профессионалов. Возможно, меня хотели раскатать, присматриваясь издалека.

Старт получился резковатым. Как я и предполагал, фишкам здесь предпочитали наличные. Мы быстро вышли на уровень рекордных ставок. Вокруг стола наблюдалась какая-то мышиная возня. Фариа все чаще косился в сторону. Кое-кто проявлял заинтересованность моей охраной. Навозные мухи слетались к внушительной куче купюр. Для них это было событие, для меня – уже нет. Я ждал появления Мамы. Где же ты, скучающая стерва? У меня есть для тебя огромная доза тонизирующего.

Когда стрелки на моем «тиссо» свалились за полночь, я потерял всякий интерес к происходящему. Босс определял, какая карта пришла каждому из сидящих за столом, еще раньше, чем ее хватали похотливые пальцы. Эффект не имел ничего общего со зрительным. Никаких полупрозрачных изображений. Скорее слабый раздражающий сигнал за пределами доступного людям диапазона. Цветные пятна на бумаге вибрировали по-разному.

Если уж на то пошло, то фонили все объекты – живые и не совсем. Мне удавалось без особого труда отсеивать лишнее. Раньше я нашел бы достойное применение этому подарку природы, но сейчас использовал его только затем, чтобы отпасовывать, если выигрыш грозил оказаться слишком большим.

Так, играя в поддавки со временем, я дотянул до часу ночи. Коллекционер зубной эмали начал заметно нервничать. Я понимал, что сегодня он плохо упакован. На меня он посматривал так, словно прикидывал, какое ожерелье выйдет из моего жевательного аппарата. Я безмятежно выдоил его досуха.

Затем настала очередь осторожного. Тот сломался на пятнадцати штуках.

Я поднимал банк, имея на руках две вшивые пары. Гошик возбужденно дышал мне в затылок. Анжелка болела за меня, постанывая в четверть голоса. Получалось очень сексуально. Фариа, забросившему свою игру, пришлось поработать моим кассиром.

«Железная леди» и впрямь оказалась крепким орешком. Лицо – припудренная маска из луженой жести. Даже ритм ее дыхания не менялся. Вместо нервов у нее было стекловолокно. А между тем в банке лежало около семидесяти пяти тысяч…

От толпы, собравшейся вокруг стола, исходил кислый запах возбуждения. Я решил, что пора кончать с саморекламой. Желающих выпотрошить меня и так было предостаточно. Босс перешел к более эффективным фокусам. Стопроцентное мошенничество, но знать о нем мог только дьявол или Господь Бог – в зависимости от того, за чью команду мы выступали.

Я прикрыл веки и попытался представить себе ЭТО.

Масти роились внутри спрессованной колоды. Пики маленькими кинжалами пронзали бумагу. Мягко перекатывались набухшие алым соком червы. Неуклюже порхали трефы. Беспорядочно кувыркались бубны. Картинки сменяли друг друга, словно театральные персонажи.

«Сдать» себе таким образом четырех дам было просто, как два пальца показать. Для отвода глаз я поменял одну карту и поднял банк еще на семьдесят пять. В наступившей тишине стало слышно, как работают сердечные клапаны и судорожно опадают пропитанные никотином легочные мешки…

«Железная леди» приняла, спокойно глядя в ту точку на моей шее, где узел галстука прикрывал впадину под «адамовым яблоком». Лоб стоявшего за ее спиной мужчины был обильно усеян бисеринками пота. Мне было ее жалко. Очевидно, она почувствовала себя королевой в компании трех своих королей.

В результате я взял сто пятьдесят тысяч, и кое-кто стал поглядывать на меня как на жертвенное животное. Четырнадцать пачек по десять тысяч представляли собой аккуратную пирамидку, присыпанную мелкими купюрами. Пока Фариа складывал их в саквояж, я разочарованно следил за выпавшими в осадок статистами. «Железная леди» стойко перенесла удар и удалилась по направлению к загадочному помещению Б.

И тут меня будто током ударило: Мама была поблизости! Я ее еще не видел, но босс уже учуял ее специфический «запах». Наша встреча была неизбежна, запрограммирована в мотивах ее поступков, склонностях, скрытых желаниях; предопределена безудержными поисками последнего приключения. Так нас обычно и влечет к смерти – даже тогда, когда мы думаем, что наконец-то зубами вцепились в жизнь.

55

– Может быть, господин Фоско желает продолжить?

Я обернулся на голос. Какой-то хмырек смотрел на меня снизу вверх. Заискивающе, но не слишком. Он был зажат с двух сторон моими качками-профи. Каждый из них был почти в полтора раза его выше, однако он чувствовал себя вполне в своей тарелке. Я отметил эту самоуверенность и заколку с бриллиантами на стильном галстуке. Мамин человечек. Будущая невинная жертва. Знал бы ты, во что влез, гаденыш…

Фариа зашептал мне на ухо какую-то чушь, якобы растолковывая ситуацию.

Я выдавил из себя холодную улыбочку и сказал:

– Почему нет?

Заморыш был счастлив:

– Как насчет места поспокойнее?

Я отрицательно покачал головой. И ответил на ломаном русском:

– Меня устраивать этот стол.

Он стал невероятно морщинистым в области лба и переносицы. Потом понизил голос до интимного шепота:

– Шум. И эти люди. Они на все способны… Имею честь предложить вам гарантированную неприкосновенность и неограниченные ставки.

Вместо ответа я бросил взгляд в огромное старинное зеркало в золоченой раме – неужели у меня и впрямь такой идиотский вид? Если да, то надо срочно изменить хотя бы выражение лица. Получается не маскарад, а дешевая провокация.

Тем временем хранителей моего тела ненавязчиво оттерли в сторону. Оказалось, что в местной фауне водятся экземпляры и покрупнее. Подобный оборот событий начинал мне нравиться. Я узнавал бульдожью хватку своей бывшей истязательницы. Наверное, это семейная черта. Лишь бы мои ребятки, оставшиеся снаружи, не подняли шум – по глупости.

Освободившийся от опеки хмырек дал понять, что отвечает за свои слова. Фариа умудрялся каким-то образом держаться рядом со мной, не прибегая к демонстрации своих сверхъестественных способностей к просачиванию сквозь преграды.

Вначале все было культурно. Потом я почувствовал, что в мой позвоночник уперся твердый предмет. Предположительно ствол. Если бы последовал выстрел, пуля вошла бы примерно в середину спинного мозга.

Чья-то рука скользнула за пазуху и извлекла на свет мой пистолет. Кто-то очень вежливо попросил меня топать вперед. Хмырек сочувственно ухмылялся, словно просил извинения.

Я совершенно точно знал, как, даже не оборачиваясь, избавиться от стоявшего сзади человека с его пукалкой. То же самое мог, не напрягаясь, сделать и Фариа. Но бессмысленное нанесение телесных повреждений не входило в наши совместные планы. Пришлось принять приглашение.

Хилероид вызвался проводить меня в Красный зал. Ну что ж, любимый цвет возбужденного пролетариата… Окруженные плотной кучкой питекантропов в смокингах, мы отправились в «место поспокойнее». Никто не пытался разлучить меня с моим кассиром и саквояжем, в котором лежало, по самым скромным подсчетам, около полумиллиона.

И очень хорошо, что не пытался. Я буквально изнывал от желания мстить, чувствуя в себе достаточно энергии, чтобы вдребезги разнести все это траханное казино и шесть этажей над ним. А босс забавлялся, глядя на цирковое представление, во время которого его развлекали двуногие прямоходящие зверьки…

* * *

Тяжелые двустворчатые двери сомкнулись за спиной. Прекрасная звукоизоляция. Из зала для плебеев сюда не доносилось ни малейшего шума. Сумрак смягчал цвета, иначе от обилия багрового можно было бы свихнуться.

Всего два стола. За одним из них орудовал лысый крупье с безупречными манерами. У него был французский акцент. Там же восседала «железная леди» и виднелся стыдливо розовеющий Гошин затылок. Поэтапная проверка – я ожидал чего-то в этом роде. Можно было предположить, что кого-нибудь уже отрядили в Италию, – надеюсь, Фариа предусмотрел и такой ход.

За другим столом не играли. Там мирно беседовали четверо. Мое астральное тело устремилось к мамульке, раскинув энергетические члены. Ну теперь-то мы можем обняться?!.

В мою сторону повернулось бледное лицо. Я его не сразу узнал, хотя дочь была похожа на мать, как ее собственная старая фотография. Суть та же, но внешне совсем другой человек! Я с трудом удержался от смеха. Пересадка мозга? Тогда уж заодно и моргал, похожих на двустволку анфас. О этот взгляд людоедствующей нимфоманки в разгаре климакса – мне не забыть его никогда!

Мужчину, сидевшего рядом с нею спиной ко мне, я поначалу принял за Виктора. Тот же рост, то же сложение, та же форма черепа. Но оказалось, что я ошибся. И все-таки сходство поразительное. Неужто Эльвира заимела питомник-инкубатор, где выращивают клонированных самцов? Или прикупила лабораторию генетики при Министерстве обороны? С нее станется…

Я чувствовал себя как дома. Подошел к столу, плюхнулся на стул. Кое-кого мое поведение сбивало с толку. Глядя на меня, расслабился даже Гоша, страдавший от комплекса вины. Ситуация была взрывоопасная и забавная. Придурок, который недавно подпирал мой позвоночник, не знал, куда девать свой ствол. Остальные псы выстроились у меня за спиной. Возможно, те самые, с которыми я сыграл в прятки в канализации.

– С крупным выигрышем, ваше сиятельство! Сегодня вам определенно везет, – сказал клон Виктора не без иронии.

Другой Мамин собеседник повернул ко мне свиное рыло и спросил, предварительно отрыгнув углекислотой французского шампанского:

– Он что – в натуре граф?

– Пошел в п…у! – я пытался произнести это с итальянским акцентом. Получилось очень изысканно. Общество восторженно расхохоталось.

– Господин Фоско прекрасно говорит по-русски, – сказал человек, похожий на моего врага номер два (первое место я все же отводил латиносу). – Где вас этому научили?

У меня было как минимум три ответа на этот вопрос. Я выбрал второй.

– В высшей партийной школе при цэ-ка ка-пэ-эс-эс.

Человек бросил взгляд на саквояж, потом подмигнул мне:

– Из партийной кассы?

Я вяло пошевелил пальчиками. Фариа тут же водрузил саквояж на стол.

– Почему бы вам сразу не взять эти деньги? – предложил я миролюбиво.

Мама зевнула во весь рот. Жаль, что никто до сих пор не посоветовал ей подпилить зубы – они напоминали стройные ряды могильных плит на солдатском кладбище.

– Неинтересно, – промычала она.

– Понимаю. Сам такой. Тогда приступим?

– А что, если мы его трахнем всей кодлой? – вмешался посланный мною в женский детородный орган.

– Заткнись! – рявкнула Мама. И повернулась ко мне:

– Извините его, господин Фоско. Он тупой, но добрый. Мухи не обидит.

Общество снова дружно заржало. Смеялся и сам «добряк». Действительно, зачем ему было обижать муху? С мухи бабок не слупишь.

– Ваш человек что-то говорил о неограниченных ставках… – напомнил я, уставившись в пустое пространство.

Все замолкли. Мама покосилась на дубль Виктора. Я определил в нем темную лошадку. Личность явно со стороны, но достаточно влиятельная. Возможно, наблюдатель от «Маканды». И сходство не могло быть случайным. «Осторожнее!» – твердил я самому себе, одновременно пытаясь выманить босса из подсознания.

– Поймите нас правильно, господин Фоско. – Вкрадчивый Мамин голос не мог бы обмануть и младенца – она валяла дурака. – Хотелось бы иметь подтверждение вашей платежеспособности.

Я бросил на стол свою чековую книжку. Думаю, по чеку можно было кое-что получить – деньги или срок. Мама разочарованно выдвинула нижнюю губу и медленно покачала головой. Потом еще раз прицелилась в меня из-под низкой челки.

– Мы будем играть на твою компанию.

Я зааплодировал ей про себя. Наглость этой бабы меня восхищала. Она мыслила масштабно, как революционер-интернационалист, – выход на легальный европейский рынок открывал перед нею новые перспективы. Впрочем, сейчас она всего лишь клюнула на приманку.

Она поняла, что я понял, и одарила меня ухмылкой Щелкунчика.

– Это и будет вашей ставкой, господин Фоско. Если, конечно, вы хотите убраться отсюда на своих двоих, а не в катафалке. – Мама больше не скучала. В ее лице появилось что-то звериное.

Я изобразил запоздалое раскаяние.

– Ради чего я рискую… всем?

Она щелкнула пальцами где-то под столом – было даже неясно, откуда донесся звук. Тот самый задохлик, который пригласил меня на эту гнилую игру, вынырнул сзади и опустил на стол несколько мешочков, сшитых из черного бархата. Я взял и потряс один из них. Раздался ласкающий слух шорох, который издают, пересыпаясь, необработанные алмазы.

– Как я вывезу это?

Дубль посмотрел на меня прищуренным глазом (мечтатель, мол!).

– Мы предоставим дипломатический канал.

– Дипломатический канал, – повторил я, будто пробуя эти слова на вкус. Вкус был не очень. Дешевка.

Я даже не стал смотреть на камешки. В конце концов, я не собирался конкурировать с «Де Бирс».

* * *

…И все было абсолютно благопристойно до той минуты, когда я лениво бросил карты и сказал, глядя на свое невероятное каре, «сданное» второй раз за ночь в присутствии «катал» элитного разряда:

– Надо бы рассчитаться…

56

Когда развлекается господин Бальзамировщик, я закапываюсь поглубже – его забавы опасны для моего убогого рассудка.

* * *

Протоплазма…

Пожирающий самого себя и усиленно размножающийся выкидыш праматери, которого никак не удается засунуть обратно…

Вокруг меня ползают более или менее активные комки протоплазмы. Такие уязвимые и такие безнадежно тупые…

Протоплазма вообще отвратительна. Я ненавижу эти господские экскременты – особенно когда они обезображены сошедшим в них духом. Начинаются кипение биологического бульона, накопление сексуальной энергии и судорожные подергивания – смехотворные потуги на жизнь вечную…

Шоу продолжается.

Сгустки протоплазмы в «Трех семерках» покрикивают от боли, попердывают от страха и постреливают в меня кусочками свинца. Я вывожу их из игры. Одного за другим. На время…

В этой партии слишком много пешек, за которыми не видно крупных фигур. Тут и не пахнет божественной властью – все хаотически движется, объятое кошмаром…

И щенку Максу, вкусившему темной силы, даже немного жаль, что этот сон заканчивается слишком быстро.

* * *

Я снова выползаю из щели, как таракан после воздушного налета.

Исход той же ночи. Интерьер, в общем-то, прежний, но слегка приукрашен человеческими телами, застывшими в разнообразнейших и живописнейших позах. Не трепещите – среди них только один мертвец. Тот самый, помешанный на длинноствольных пушках, – он слишком усердно пытался попасть в меня из своей плевательницы. У него свернута шея, а через огромную дыру в груди виден ворс коврового покрытия. Левая рука сожжена до локтя. Испарились даже кости. Несколько мгновений он держал в ней килограммовый плазменный шар, в который превратился его пистолет.

Другие Мамины охранники и сподвижники вырублены мною при скромном участии Фариа. Не спрашивайте, как это получилось, – батальные эпизоды целиком в компетенции босса. Когда у меня перед глазами перестало мелькать, дело уже было сделано. И все из-за груды прессованного углерода и самоуверенности этих смешных ребят! Не хотели платить, мерзавцы. Понятно, платить все равно пришлось – хозяйке, когда мы наконец смогли поговорить тет-а-тет. И не только платить…

(Развязать Маме язык было несложно. Босс провел с нею небольшой сеанс внушения. Через пятнадцать минут она тарахтела, как стукач в следственном изоляторе ГПУ. Еще через десять минут я знал об эмигрантке Эльвире все. Или почти все. Оставалось только взять билеты на самолет. Но вот тут-то и возникли проблемы…)

Не знаю, куда подевался Фариа, но, по-моему, он обеспечивает невмешательство посторонних в наше рандеву. Учитывая, что сейчас около шести утра, это не так уж трудно. Если в других помещениях творится то же самое, что и здесь, то не представляю, как нам избежать огласки, дурацких слухов и эпидемии дремучего мистицизма. Свидетелей более чем достаточно.

Когда началась заварушка, что-то случилось со временем. Я оказался в вялотекущем кошмарике. Людишки Мамы вдруг сделались очень медлительными, и Фариа успел отключить четверых, пока босс, вынырнувший из своего запредельного могильника, занимался ее ближайшим окружением, в том числе Гошей и маленьким гаденышем. Лично я видел только реактивного седовласого призрака с электрошокерами вместо рук. Вполне вероятно, что сам я выглядел еще внушительнее.

Но не все можно свести к вульгарному членовредительству. Имели место массовый гипноз и ритуальные действия, дискредитирующие высокое звание цивилизованного человека. Результаты следующие: на столе рядом с канделябром (бронза, подделка под восемнадцатый век) лежат чьи-то глазные яблоки. Где находится их обладатель, неизвестно. Я поднимаю взгляд и вижу зловещий черный силуэт. Это клон Виктора, неведомым образом подвешенный под шестиметровым потолком, – пародия на пикирующего ястреба. Он еще жив, но не более сознателен, чем насекомое, забравшееся в чучело птицы. Я не понимаю, с какой целью это сделано, да и не должен понимать. Я начинаю побаиваться своей темной половины, чего раньше со мной никогда не случалось.

Не хотелось бы впадать в роковую ошибку инквизиции и приписывать боссу демоническую природу и злой умысел, но от его бурной деятельности становится не по себе. Впрочем, для меня это привычное состояние в течение последних пяти лет – я все время не «в себе», а где-то поблизости. Ладно, проехали.

Пока мамочка отходила после допроса с пристрастием, бросая в мою сторону опасливые взгляды, я потягивал слабый раствор мочи, который в этой стране называют пивом, и размышлял о своем неопределенном будущем. Занятие абсолютно бесполезное, так как босс и Фариа обо всем позаботились.

В Зеленом зале уже нет публики, а крупье и охранники выглядят не более предприимчивыми, чем заспиртованные эмбрионы. Старик прогуливается среди них с бокалом шампанского в руке. Анжелка и Равиль благоразумно испарились до начала бойни.

Мама послушно топает к выходу – она все еще пребывает в легком трансе. Едва ли не впервые в жизни ей пришлось ощутить чье-то абсолютное превосходство. Падение с Олимпа вышибло из нее апломб. Не знаю, надолго ли. Но пока она семенит рядом, как беременная такса, и пытается понять, что произошло с ее охмуренным войском.

Внезапно она останавливается. Ее губы трясутся, а глазные яблоки выкатываются так далеко, что я на всякий случай готовлюсь их подхватить.

Оказалось, один из охранников сидит к нам спиной; небольшой лоскут кожи на его затылке завернут вверх, открывая картинку в духе Дали. В черепе проделано идеально очерченное квадратное отверстие, сквозь которое можно разглядеть серое вещество. По нему (веществу) ползают крупные коричневые муравьи. Черт знает, откуда они взялись зимой в центре города!

Некоторое время я с интересом слежу за ними. На самой толстой извилине торчит регулировщик и движениями усов управляет стройными колоннами рабочих насекомых. Лично я не вижу в их поведении ничего экстраординарного. Идет нормальный процесс переноса информации.

Охранник поворачивает к нам голову. Он – само внимание и жаждет выполнить любое приказание. Фариа приближается к нему сзади и с улыбочкой устраняет демаскирующий фактор, ловко орудуя длинными пальцами без всякого инструмента. Теперь дефект скальпа сможет обнаружить только парикмахер, да и то, если будет стричь его налысо. Мама реагирует адекватно. Из ее подсознания изливается тоскливый ручеек матерщины…

Я и сам с недоверием обвожу взглядом зал, насчитывая не менее десятка человекообразных муравейников. Задаю «консультанту» безмолвный вопрос: неужели все они непоправимо изменены? Вместо ответа Фариа продолжает демонстрировать свои безукоризненные фарфоровые протезы – ухмылку сфинкса-оборотня.

В отличие от охранников, я осознаю степень деформации и глубину зависимости. Я не ощущаю даже элементарной свободы. «Подвигался» внутри тела и понял, как трудно будет слететь с катушек. Впервые за долгое время мне захотелось, чтобы это действительно произошло, чтобы диагноз Сенбернара оказался верным.